Эй, Джуд!

Глава 1

В тот год удалось успешно состыковать отпуска, оставить дочерей на бабушек-дедушек и выбраться в Крым летом. Годовщину свадьбы, десятилетие, подгадали встретить в уединённом месте побережья.

Взяли у родни старенькую «Ниву», постель. В саду набрали фруктов, а на рынке разного сыра, пирогов и местного вина. И умчались в ночное – на берег небольшой уединённой бухты, окружённой известняковыми скалами и рощицей приземистых сосен. Подготовили площадку под ночлег, разожгли небольшой костерок, быстро перекусили с дороги. В тот вечер на море царил штиль…

Двое, раздевшись донага, погрузились в теплые воды.

На авантюру подталкивала полная луна, да и мужчину постоянно тянуло на подвиги – дерзкий, исследовательский склад характера. В таком союзе и женщине частенько приходилось идти вослед. И так уж получалось, она, пусть и вынужденно, обретала новые, подчас экстремальные горизонты, но также и редкий опыт, и большую уверенность в себе и в спутнике жизни. Который никогда не подводил и только поддерживал во всех начинаниях, надежно прикрывал плечом.

На значительном удалении от берега, в свете луны они еще различали силуэты друг друга: поблёскивали ее серёжки, крестик мужа на шейном шнурке.

Скользившие в темном небе облака иногда совсем закрывали ночное светило, и двое погружались во тьму. Тогда лишь пунктирная линия береговых огней, их костерок да пара светящихся объектов за спиной – корабли, ориентировали в пространстве.

– Мы будто в эфире. Парим в бесконечности. Вдвоем. Ты всё еще здесь, Лидочка?

Поверхность воды будто покрывал тонким слоем вязкий клей: никаких волн и брызг; ласковое море бережно покачивало полуночников.

– Тута я, рядом, – она перевернулась на спину, громко поплюхала ножками по воде, – слышишь?

От ее движений стайка рыбёшек испуганно запрыгала в воздухе, прорывая ту тонкую плёнку. А возможно, невидимый хищник поблизости вышел на охоту, – сокрытая ночная жизнь обитателей моря.

– А вдруг они приветствуют нас своим полётом? Салютуют отважным чужакам, вошедшим в их пределы?

– Кто знает?

Вернувшись из заплыва, по пути к бивуаку они остановились по колено в воде и долго целовались.

– Ты чудо.

Она тихонько рассмеялась:

– А ты уверен, что это действительно всё еще я? А не ушлая черноморская наяда, голодная до человеческой любви, вставшая на путь обмана? Такое крымское наваждение?

– Так! Сейчас разберемся.

Его губы обшарили Лидочкино лицо, шею: влажные, соленые, пряно пахнувшие морем. Руки остановились на груди, скользнули по спине и ниже.

– Никаких сомнений. Единственная тут наяда приходится мне женой. Единственной.

Лида коснулась пальчиком кончика мужниного носа:

– Я тоже всегда и всюду узнаю тебя. И найду дорогу – свет в окошке. Тogether and forever? Вместе навсегда?

– Согласен. Клянусь.

– И я. Клятву следует закрепить...

Двое, всё так же не выпуская рук друг друга, вышли на берег, опустились на влажную прохладную гальку в паре метров от уреза едва-едва колышущейся воды гостеприимного моря.

***

Машина уткнулась в пробку за Соколом, прямо перед большим электронным рекламным щитом. Что-то стряслось на дороге, и на выезде из центра по Волоколамке стояли все полосы.

Пестрая меняющаяся рекламная лента предлагала квартиры в комфортабельных жилых комплексах, зазывала в круизы, навязывала услуги банкинга и стоматологии. В качестве культурной паузы мелькнул Большой театр и информация о новогодних мероприятиях в столице. Но затем возник лик Пола Маккартни, совсем молодого, за студийным микрофоном. А рядом с картинкой строки из «Hey Jude» – тоже в связке с чем-то московским, утончённым и дорогим.

Женщина за рулём не успела, да и не желала разбираться в рекламных контекстах. Лишь горько вздохнула, повернулась к сестре на пассажирском сиденье.

– Папина песня. Любимая. Помнишь?

Та оторвалась от пудреницы:

– Вижу, Кать. Напоминание: завтра восемь лет, как его нет с нами. Маме непросто.

– Сын вчера за столом шепнул: «Ма, бабушка Лида теперь другая». Представляешь, они в воскресенье три часа в Сокольниках гуляли. С термосом, лепкой всякого из снега и санками – совсем на нее не похоже. И потом дома уже листали тот атлас: бабушка показывала первоклашке, откуда не вернулся дед...

Сёстры переглянулись, невесело покивали головами.

– Алиска тоже заметила.

– Ее отношение к внукам изменилось, хотя с готовностью принимает, хороводится с ними.

– Мне кажется, она в последнее время тихонько сходит с ума. Или вот что-то. Реже звонит, стучится в мессенджеры. И отвечает коротко и по существу. Это ново и беспокоит – внезапное обретение гармонии после стольких лет заметённого под ковёр горя. Устойчивая ремиссия? Казалось бы, и хорошо, но как-то странно протекает, непривычно.

Впереди, в пробке, обнаружилось движение. Водительница заметила прогресс, умолкла и сосредоточилась. А вскоре их толком не отмытая после ночного снегопада и слякоти машина набрала темп и затерялась на проспекте.

Если бы любознательный Карлсон – тот, что с мотором, заглянул в ковидные времена в Лидочкино окно в рабочее время, то увидел бы необычную картину. На большом столе монитор, рядом ноутбук, телефоны, папки и файлы с документами. На мониторе непонятные схемы с кучей параметров, открытые в окошках корпоративных программ. Некоторые схемы напоминали генплан аэродрома с длинными и широкими ВПП и рядками узеньких рулёжек и прямоугольных стоянок. Когда она работала за компьютером, да еще и с надетой головной гарнитурой, попутно разговаривая по телефону, могло показаться, что и авиадиспетчеров перевели на удалёнку. Но всё проще – так или примерно так работал инженерный персонал структур связи, государственных и частных – кому было положено «сидеть в схемах».

Лидочка работала в техотделе и занималась согласованием и правкой всевозможных подключений к существующим сетям. Шкафы управления, фидеры, мачты и подземные коммуникации, кабели, файлы и подрядчики – объекты и субъекты ее производственного мирка, который она, будучи перфекционистом, блюла старательно и строго по отношению к себе, коллегам и заказчикам.

Внутренний же Лидочкин мир был изрядно скомкан. Его размеры и потенциальное многоцветье были купированы невосполнимой утратой милого друга, единственного. Муж пропал на восхождении в Непале – ушел, не простившись, растворился, нарушил клятву. Конечно, многие уже в школьные годы, а то и раньше сталкиваются с необратимостью, черной вестью: крахом мечты, здоровья, утратой близких. Она тоже не была наивна, но...

Лидочка не приняла роковой необратимости в личном, краеугольном. Не получила тела, не оплакала, не состоялось прощание и отпевание. И обелиска нет, к которому можно прийти, прильнуть в дни тоски или радости. Механизмы смягчения, адаптации категорически не включались: error.

Бывает…

«Ты обещал, обещал. Всегда возвращаться и быть рядом. Я исполняла свою часть. Всё это какой-то сбой, ошибка. Где ты? Почему так?»

Лидочка видела ситуацию не только раненым женским сердцем, но также инженерным умом, повадкой вникнуть, если надо, подключить необходимые ресурсы. Справочные и людские, чтобы разобраться, составить схему, соединяющие звенья цепи для прохождения сигнала. Женское сердце по полгода упадало в тёмную бездну горя и апатии, надолго выставляя жизнь на паузу.

Инженерный же, неутомимый и организованный ум в месяцы ремиссии находился в поиске места обрыва коммуникации, причины, точки error. Ядрёная смесь одержимости и женского упрямства, которые тщательно скрывались от всех. В месяцы поиска Лидочка читала разное, вникала в сферы и связи, далекие от научного и лицензированного, привычной, такой простой технической коммуникации связи. Лидочкиным вниманием не был обойден ченнелинг, «Живая этика» и Рерихи, но после ряда подходов и тренингов что-то не пошло, и интерес угас. Не слишком погружаясь, она бралась и за другие учения и пути.

Особенность развитого инженерного ума – находить и соскребать отовсюду информацию, что может пригодиться. Каталогизация и анализ, вне зависимости от неудач в ее подходах, всё равно шли через записи в блокнотах, подсознании, во снах.

Что же было целью Лидочки, куда тратились долгие часы и годы?

Выстроить контакт, достичь диалога с супругом, оговорить новые сложившиеся условия. А если по-простому, житейскому: узнать, как он? В идеале: услышать голос, поплакаться на родном плече и попросить прощения за то, что не могла достучаться раньше. Может, и он там бьётся без ответов в душевном холоде, одиночестве и тьме, в бесконечных попытках набрать правильный номер?

Эти мысли заставляли ее скрежетать зубами и вновь браться за исписанный блокнот, слать новые запросы в сеть.

Психологи и психиатры так и не добрались до Лидочки, и она продолжала свой бреющий полёт во тьме и отблесках призрачной мечты.

Новое дыхание поиску и надежде неожиданно придал фантастический фильм. При просмотре ключевого фрагмента шестеренки в Лидочкиной голове закрутились в утроенном темпе. Действительно, библиотека и его полка – сильное место притяжения, подходит! Он часто обращался к тем книгам, здесь и личные, дорогие мужниному (да и ее) сердцу вещи.

В порыве, по наитию, она принялась разрабатывать и тут же создавать необходимые условия: вытащила часть книг, сложила их сверху на соседние, образовав домик с крышей и нишей-окошком. Итак, параметр «место» определён. Что-то из составляющегося сейчас списка имелось, но многое нужно было уточнить, заказать у его друзей-альпинистов, что и по прошествии лет оставались на связи. Подготовка заняла три недели, и она очень хотела попасть в дату и примерное время исчезновения.

Она всё успела, и параметр «время», назначенный Лидочкой, был выдержан. Рабочий стол она вплотную придвинула к стеллажу с книгами. Справа и слева от «домика» уже установила на столе монитор и ноутбук, сама расположилась в кресле напротив.

На компьютере видеоролики с восхождения, другие файлы по массиву Аннапурна, взятые в сети и у друзей. Здесь же на паузе и сумеречный крик банши – неизвестной ястребиной птицы, видимо, на пролёте, пугавшей суеверных местных и часть горовосходителей. Про банши упоминал муж, она надрывно кричала на паре видео.

У самого «окошка» и с заходом вовнутрь были выставлены: любимое фото мужа, костяные фигурки шерпов, его знак «Снежный барс», застёжка парашютной системы, личный жетон с работы, оставленный вдове, рог серны с Эльбруса, клык гималайского медведя с К2, непальские монеты и прочие артефакты.

Лидия налила стакан ручьевой воды с Аннапурна: себе и ему, включила монотонную песню носильщиков-шерпов, начала настраиваться, приготовила заплаканный лист с составленной мантрой.

Она не забыла и о защите: на шее беспроводные наушники и на ноуте – тексты и ритмы, если на зов явится кто-то другой – тёмный. Она должна справиться, считала, что дух ее крепок. Предусмотрела и страховку иного рода: две фотокамеры видеозаписью охватывали помещение целиком, были активированы несколько приборов.

Лидочка отдавала себе отчет, что имеет дело – пытается, играет в это – с обрядом тяжёлой практической магии, которая небезопасна, если погружаться в подобное всем существом. Но она и так изрядно погружена.

На фото муж в свитере грубой вязки на вершине сопки улыбается. Он сказал тогда: «Что там за горизонтом? Давай заглянем? Смелее».

И она была готова заглянуть и сейчас…

Впрочем, Лидочка предусмотрела и программу-минимум, расписанную в мантре отдельным заключительным столбцом.

Определённое Лидочкой время неумолимо приближалось. Она отхлебнула из стакана и запустила длинное смонтированное видео, начала свой подъём в бездну, обратившись сначала к эгрегорам места:

«Аннапурна, откликнись! Отзовись, Восточный пик! Откликнитесь, долины подножия, скалы и льды на подъёмах. Ответьте, заснувшие лавины на кряжах. Человеческая женщина из плоти и крови взывает к вам».

На первом видео – скальник и кусты нижнего лагеря, на заднем плане – льды и снега склонов. Шерпы стайкой греются у костра, три бородатых европейца с обветренными коричневыми лицами, в ярких комбинезонах с флажками своих стран фотографируются перед восхождением к следующему лагерю. Крик банши. Шум ручья.

Через условленное время паузы Лидочка продолжила:

«Я Лидия. И пришла сюда по дороге любви. У вашего предела прошу милости и согласия. Готова к оплате своей просьбы. Всегда».

В ее схеме не было предусмотрено использование магической биометрии, но на краю стола были выложены: медицинская ванночка, жгут и любимый, острый, как бритва, поварской сантоку Сакай, скорее как символ решимости.

На ноуте медленно вращалась трёхмерная модель Восточного склона с топонимами на разных языках и высотными отметками, и она знала эту модель наизусть. На большом мониторе смеются шерпы, скоблят ложками закопчённые котелки.

Оператор повернул камеру: альпинисты у палаток что-то обсуждают у развёрнутой карты, смеются, тычут пальцами в камеру. В кадр зашел патлатый, грязно-чёрный як со съехавшей набок поклажей, на его холке крутится ворона. Вот она взлетает в сторону камеры и на миг закрывает всё чёрным пятном, вот ее огромный нечёткий, моргающий глаз во весь экран. Камера дрожит, пропадает звук: проделки пернатого. Что именно там происходит дальше, осталось тайной, но понятно – народ полон сил и веселится. Один из альпинистов, француз Венсан, схватил небольшой чайник и наговаривает в носик, остальные хлопают в ладоши. В кадр влезли и шерпы: чумазые, улыбающиеся.

Еще пара глотков, и Лида наложила поверх беззвучного видео трек с банши, затем сказы на языке шерпов. На экране снова муж и товарищи – они продолжают говорить одновременно. Еще совсем немного и запись обрывается. Они втроем пропали примерно в те же часы в этот календарный день.

Снова заложенная пауза: Лидочка продолжила мантру, обратившись к Вечности и Бесконечности. И затем к мужу: без разделения на душу и дух; Лидочка шепотом выкрикивала его единого, как выкрикивают альпинисты и скалолазы товарищей, сорвавшихся в трещину. Прикрыв глаза, визуализировала мужа целиком: высокого, сильного, красивого. Неунывающего и никогда не сдающегося. Его голос, запах, руки, тело, длинный косой шрам на груди, ёжик коротких жёстких волос, мерцание крестика в ночи, крепкое словцо и куплеты под аккордеон и гитару.

Но ответа или знаков присутствия нет…

Она провалилась, запала куда-то в своей скорбной угасающей медитации, лист с мантрой выскользнул из рук. Открыла глаза: на экране последние кадры и титры документалки, началось кино от «Дискавери»: тот самый пик: туманный, грозный, убийственный. Наложила поверх запись недавней японской акустической экспедиции к Восточному: слышные и неслышные человеческому уху звуковые частоты, добавила шелест ручья, стремящегося вниз по северной стенке пика.

Не глядя, Лида отпила еще. Чего-чего, а ручьевой воды хоть залейся, ребята доставили аж два литра с Восточного. Вновь прикрыла глаза. Время течёт, но ничего… Лишь растущая пустота на сердце.

Она вслушивалась в звуки из наушников, но там лишь свист ветра, какие-то щелчки и тихий скрежет.

Шёпот всех сгинувших на Восточном пике?

Лидочка не дала себе вновь провалиться в бездну – программа-минимум.

«Ты молчишь, дорогой. Опять. Слышишь ли, как я зову тебя по имени? Я падаю, почти. Мое сердце – вдребезги без тебя. Но прощай. Нет, до скорого. Прости».

Лидочка не удержалась и расплакалась:

«Прости за все эти слёзы. Я сделала, что смогла. Дочки в порядке. Прости. Люблю. И я тоже прощаю тебя. И отпускаю. Куда угодно. Лети».

Медленно стянула, отбросила на стол наушники.

Где-то рядом, на ее планете, музыка. Наверное, лихач паркуется. Слышно так себе – через чуть приоткрытую форточку, на фоне треска динамиков, наушников. Внизу вкрутили громче: мелодия знакомая.

Лидочка не была меломанкой, а от иностранщины за редким исключением вообще быстро уставала. Через два года после ухода мужа эта песня стёрлась из памяти. Лихач не унимался и только добавил громкости. Лидочка смахнула слёзы и впервые за долгий сеанс улыбнулась.

Спасибо, город, неизвестный безбашенный водила: я помню это. Водила и не собирался сбрасывать, а она, не зная текста, ждала припева. И улыбалась.

С улицы – с Небес? – волнами неслось:

«Эй, Джуд, не грусти.

Возьми грустную песню и постарайся сделать ее лучше.

Дай ей проникнуть себе в сердце».

Его любимая песня – оптимистический гимн, как потом оказалось, написанный Полом Маккартни в день рождения ее мужа. Музыкальный ритм, позволявший на марше или в горных лагерях, пустыне, объединяться людям разных народов и команд. Одни знали слова, кто-то припев или мелодию. В той среде звучала и испанская песня, и «Катюша» с «Эй, ухнем!», но именно битловскую тему муж частенько мурлыкал под нос. Или громко пел после звонка в дверь, после чего Лидочка обычно срывалась и вприпрыжку неслась встречать, подолгу висела на его шее, болтая ногами в воздухе. Маленькая хрупкая женщина на богатырской шее.

«Как же хорошо звучит, дорогой! Я так рада проститься с тобой под это. Прощай».

«Naa-na-na-na-na-na-na-na-na-na-na-na-na, HEY, JUDE!» – слышалось с улицы.

– Naa na-na, HEY, JUDE! – что есть мочи подхватила Лидочка.

В этот миг непостижимым образом, но она жила. И была обласкана.

«Naa na-na», – и всплески света играли на клинке Сакай в руке.

На экранчике магнитометра изменились показания. Костяная фигурка шерпы, что стояла внутри «окошка» качнулась. Пучок рассеянного света из ниши пробежался по рогу серны, медвежьему клыку и миниатюрному позолоченному Будде.

«Naa na-na-na-na», – уверенно и чисто, пусть и несколько отдалённо, словно эхо, с другой, нежели битловская, интонацией, отозвалось «окошко».

В комнате мигнуло электричество, пискнул компьютер, в коридоре вздрогнул холодильник.

– Ты?

В ответ голос и смех: то самое, наполненное бесконечным теплом и озорным нетерпеньем:

– Лидка, открывай! Сколько можно? Na-na-na-na-na.

И Лидочка открыла. Сердце.

Стёрла, растворила слова из программы-минимум. Теперь она жила, пусть и сильно иначе, нежели другие замужние, но и счастливее некоторых. Лидочка не мечтала о подобном финале: пусть только вечером по четыре часа, пусть только речевое общение, но через «окошко» и муж видел этот мир, жену. Там свои законы, физика, этика, приоритеты и какие-то допуски и очереди.

Они ежедневно пили чай, читали книги и журналы, обсуждали «кому, что и как связать?», смотрели телевизор, лекции в сети, спорили. Муж освоил голосовые команды, интернет-поиск и управление мышью, называл себя «королём удалённых пользователей», а Лидочку – «королевой поставщиков услуг» и просто «королевой».

Позже муж научился пользоваться домофоном, пультами, снимал телефонные звонки и с удовольствием общался с курьерами, рекламщиками и мошенниками, приводя последних в ужас потусторонним голосом и пугающей осведомлённостью.

Лидочка протянула к окошку постоянный микрофон и выходы видеокамер. Супруги вместе разработали и внедрили свою версию умного дома, пели дуэтом, научились обниматься. Они, наконец, преодолели error, прорвались друг к другу и вновь удерживали «вместе и навсегда».

В дверь позвонили, забарабанили и детские требовательные кулачки. Лидочка отворила ее настежь: свежая, чистенькая, подтянутая. В новом, заказанном в сети, отлично сидящем кардигане. С гроздью цветных бантиков по самому краешку, перекрашенного теперь в каштановый каре:

– Здравствуйте, родные! А кто это так задорно стучал? И почему взрослые такие смурные?

– Мам… – Катерина, старшая, крупная в отца, обняла так, что накрыла собой мать.

– Ма, мы приехали. Все. Побудем с тобой пару-тройку дней, погостим. Ничего? Помнишь, договаривались? – Ира, младшая, миниатюрная, подтолкнула детвору вперед, обняла Лидочку со спины.

Зятья стояли во втором ряду, покачивали сумками, пакетами и ёлочкой в горшочке, как бы сообщая: «И да, всё с собой».

– Проходите-проходите, только там, в комнате... – Лидочка запнулась.

– Что, мам?

– Лидия Георгиевна?

– Ба?

Лидочка освободилась от объятий, вытерла мокрые руки о белоснежный фартук, приняла ёлочку и загадочно улыбнулась:

– Эй, у нас, кажется, гости. Встречай!

2023 г.