Этюд на Покровке

Глава 1

Ирина Левитина

Этюд на Покровке

В тот вечер над Москвой надрывно завывала метель. Снег хлестал в желтые глаза газовых фонарей на Покровке, заставляя свет дрожать. Ветер гудел в подворотнях, кружил между домами, выстуживая все вокруг и вынуждая редких извозчиков плотнее кутаться в облезлые медвежьи тулупы. Из-за метели дома сливались в безликую линию, а улицы тонули в белой круговерти. Безлюдный город казался огромным угольным рисунком, который вот-вот сотрет ледяная метель.

Степан Николаевич Ковалев, адвокат окружного суда — человек тридцати пяти лет, с усталыми, но цепкими глазами и аккуратными, чуть тронутыми сединой усами — вышел из здания и сразу поднял воротник мерлушкового пальто.

Очередное заседание закончилось нынче поздно. Ковалев знал, что со временем судебные дела изматывают, но нынешнее — о подложной вексельной расписке купца средней руки Птицына — утомило Ковалева до озноба. Голова его гудела, точно церковный колокол, и это мешало ему насладиться маленькой победой — а именно создать у своего немного наивного клиента иллюзию успешного исхода, чтобы и дальше вытягивать из него деньги на тяжбу. Загнанному в угол Птицыну ничего не оставалось делать, а только продолжать платить Ковалеву за хлопоты — бросить дело, в которое уже вложены немалые деньги, ему было жалко.

«Неблагородно получилось», — цыкнув языком, с горечью признался себе адвокат, снова пересчитывая в уме будущий заработок от Птицына. Немного, но и не отказаться. Уж очень ему понадобились деньги: новая пассия Ковалева — Клавочка — манерно дула губки и требовала поездку на воды и поскорее. Тут каждый червонец в радость. Адвокат подернул плечами, вспомнив ее капризный голосок, отчего затряслись его упитанные щеки — хотелось тепла, но еще больше — тишины.

Именно поэтому, когда в снежной круговерти тускло блеснула вывеска чайного заведения «Самовар», Степан Николаевич не раздумывал ни секунды. Он пересек улицу, толкнул тяжелую дверь, звякнул медный колокольчик — и на него хлынули теплые ароматы чая, пряностей, меда и сдобы.

Ковалев довольно улыбнулся, услышав свист самоваров и треск углей, и осмотрел полупустой зал. В углу у замерзшего окна двое в партикулярных платьях тыкали карандашами в газетные полосы с биржевыми таблицами и негромко спорили о курсе процентных бумаг. Резкий звук колокольчика разбудил приказчика, дремавшего за стойкой с лицом молитвенно спокойным и благостным. Тот вздрогнул, потер кулаками глаза и, вытянув шею, пропел хриплым от сна фальцетом:

— Ми-илости про-осим-с!

Степан Николаевич выбрал самый дальний столик, скрытый в тени фикуса, и уверенно направился к нему. Он сбросил засеменившему за ним половому пальто и попросил самого крепкого чаю. Тот понимающе кивнул и вскоре поставил перед Ковалевым пузатый заварочный чайник, укрытый стеганым чехлом из шерсти, стакан в медном подстаканнике и блюдечко с угрызеньицем — кусками сахара, орехами и сушками. Отдуваясь, адвокат сделал несколько глотков насыщенного до горечи чая и протяжно выдохнул, вытянув ноги и потянувшись. Тело его расслабленно обмякло, и он уже приготовился погрузиться в ту приятную интеллектуальную негу, которая одолевает уставших законников после тяжелого дня, как вдруг взгляд его упал на соседний стол.

Там стояла небольшая, потертая по углам шахматная доска из карельской березы с расставленными на ней фигурами. Ковалев присмотрелся. Партия, очевидно, подходила к концу — фигур почти не осталось: ладьи, конь да пешки. Черный король стоял, зажатый пешками в углу доски, и ходить никуда не мог. У белых имелось небольшое преимущество в виде коня, но только вот находился он под ударом черной пешки.

— Хмм, — Ковалев, бывший не последним игроком в лицейском кружке, надел очки и потер подбородок. — За так отдавать коня… Зачем это белым? Любой начинающий назвал бы такой ход ошибкой.

Он отхлебнул еще ядреной крепости чаю и краем глаза заметил, что ветки фикуса пошевелились, хотя никакого сквозняка не было.

В этот момент звякнул входной колокольчик, Ковалев поднял глаза. В облаке морозного пара в зал вошел чиновник казенной палаты в запорошенном снегом пальто, удивительно похожий лицом на купца Птицына, коего здесь никак и быть-то не могло. Лицо Ковалева вытянулось от удивления, он на секунду закрыл глаза. И тут же над самым его ухом раздался тихий дребезжащий голос:

— Интересная позиция, сударь…

Степан Николаевич вздрогнул и повернулся в сторону голоса. Возле его столика бесшумно возник из тени маленький, круглый, как каравай, человек в жаккардовой жилетке. Это оказался хозяин «Самовара» — Василий Поликарпов. Он переминался с ноги на ногу и беспокойно поглядывал на шахматные фигуры, а его лоснящиеся щеки покрывались красными пятнами.

— Интересная? — переспросил Ковалев, потирая виски.

— Да-с, и не только. Я бы даже уточнил —зловещая-с, — Поликарпов поправил салфетку на свободном краю стола. — Вот уже третью неделю, аккурат по вторникам, этот столик оставлял за собой один и тот же посетитель. Приходил к пяти часам, требовал чашку горького чиколата безо всякого угрызеньица, раскладывал эти самые шахматы и ждал-с.

— Кого же? — наморщил лоб Степан Николаевич.

— А вот это, изволите ли видеть, самое любопытное-с, — хозяин заведения понизил голос до шепота. — Он ждал человека, которого сам же... пог-губил… Спаси и сохрани… — одними губами начал молитву Поликарпов.

Ковалев скривился, нетерпеливо кашлянул и сказал:

— Поясните же.

— Ну, то есть, — очнулся хозяин чайной. — Выражаясь языком вашего брата-юриста, довел до банкротства и см-мерти-с... Прости мою душу грешную… Так и есть. А все, чтобы заполучить его долю в их деле. И ведь как благородно все обставил, казалось, чуть не последнее с себя снял…

Поликарпов огляделся и, прикрыв ладонью рот, добавил:

— И этот господин — скандально известный в Москве купец Илья Петрович Сухопольский.

— Имел удовольствие, — медленного проговорил Ковалев, вспоминая. — Редкий стяжатель в делах. Говорили, он ни перед чем не остановится… — адвокат сглотнул, краснея, —ради своего блага…

— Точно так-с. Желает перебраться теперь в Москву, ищет дом, а покамест квартирует на Большом Харитоньевском. Да-с, — продолжил Поликарпов. — А партия эта, — он выставил палец в сторону доски. — Точная копия той, которую они разыграли с его покойным компаньоном Кройцем здесь, в ночь перед тем, как тот изволил выйти-с из окна доходного дома на Остоженке.

Пока Поликарпов говорил, фикус в углу снова шевельнулся. Ковалев ощутил на себе пристальный ледяной взгляд из густой листвы, хотя позади фикуса была одна только стена. Он подернул плечами и сжался от пробежавшего по спине холода.

— И что интересно, — хозяин «Самовара» поднял палец вверх, не обращая внимания на фикус, будто ничего с ним и не происходило. — Сегодня Сухопольский пришел, раскрыл доску, расставил фигуры в этой вот позиции. Снова сделал ход, поставив под удар своего коня, затем раскрыл свой блокнотик-с в кожаной обложке, куда ходы обычно записывал и вдруг…

— Погодите! — Ковалев привстал, не давая собеседнику закончить. — Выходит, Сухопольский сидел здесь каких-то полчаса назад, так? — он постучал пальцем по столу. — И где же он?

— Внезапно выбежал-с. Прочитал, говорю, что-то в блокноте, выпучил глаза, побелел как мел. Крикнул только на ходу, грозя кулаком в потолок: «Только сунься ко мне…». И прочь выскочил! — Поликарпов кивнул на дверь. — Да-с. Незадолго до вашего прихода. И расчета не взял, и блокнотик извольте сами видеть-с, вон позабыл-с.

Поликарпов указал рукой на темное кресло. Там действительно чернел небольшой, обтянутый лаковой кожей блокнот.

Ковалев протянул руку, открыл первую страницу и замер, читая прыгающий почерк самого Сухопольского: «Последний ход за мной. Иду с ответом с Покровки. Твой мертвец».

Степан Николаевич вынул из кармана часы. Половина восьмого. Он глянул в окно. Метель не унималась, продолжая бросать в стекло горсти сухого, колючего снега.

— Вы полагаете, он повредился умом? — тихо спросил Ковалев, не отрывая взгляда от черного блокнота.

— Бог его разберет-с, Степан Николаевич, — вздохнул Поликарпов, вытирая лоб накрахмаленным платком. — Только человек в здравом уме просто так ни писать такого в свой блокнот, ни убегать в метель не станет. Он ведь, я припоминаю, как снова вижу, вскрикнул и весь затрясся.

Ковалев замер, глаза его сузились. Он протянул руку к доске и, не касаясь костяных фигур, провел невидимую линию над ними. Вдруг щелкнул и поднял указательный палец.

— Полноте, Поликарпов, — глухо произнес Ковалев. — Это не безумие.

— То есть как-с? — тот открыл рот и подался вперед, едва не задев фикус.

— Если черная пешка бьет коня — а Сухопольский, очевидно, на это и рассчитывал — то белая ладья ставит мат. Неизбежно и неотвратимо.

Поликарпов растерянно моргнул.

— И это не оплошность, — глухо продолжил Ковалев. — Это ловушка. Он загнал противника в цугцванг, безвыходную ситуацию. Понимаете? И теперь любой его ход плох — возьмет пешка коня или нет.

— Но тогда почему он убежал? — непонимающе спросил Поликарпов.

Ковалев резко встал, толкнув стул, отчего тот жалобно скрипнул, схватил блокнот, сунул его в карман пальто и поспешил к двери.

— Куда же вы, Степан Николаевич? — всплеснул руками Поликарпов.

— К Чистым прудам, — бросил Ковалев, на ходу застегивая пуговицы трясущимися руками. — Сухопольский думает, что за ним придут с Покровки. Но он ошибается! Партия сделана —развязка его житейской драмы идет прямо сейчас в его собственном кабинете. Я туда!

Колокольчик над входом бешено звякнул, впустив вихрь ледяной пыли. Степан Николаевич шагнул в ветреную московскую ночь.

Метель мгновенно ослепила его, залепив очки, и принялась толкать в грудь, не пуская вперед. На Покровке пустынно — ни одного извозчика — все попрятались по трактирам и кабакам. И Ковалеву пришлось бежать по выстуженным улицам. Каждый шаг давался с усилием — снег набивался в голенища, будто нарочно мешал ему. Казалось, город превратился в призрачный неприступный лабиринт со стертыми углами и поворотами.

Минут через пятнадцать из бело-серой мглы проступил огромный доходный дом у Чистых прудов с темными окнами. Только на третьем этаже тускло горел свет.

Ковалев поднялся по заснеженным ступеням крыльца, с усилием толкнул парадную дверь и очутился в гулкой, пахнущей сыростью и печным дымом тишине лестничного колодца. Он пошел наверх. Под его ногами заскрипели деревянные ступени, и каждый шаг ухал в виски.

На третьем этаже Ковалев остановился перед приоткрытой дверью с медной табличкой: «И. П. Сухопольский». Из узкой щели в темный коридор пробивался бледный луч, в котором медленно кружили пылинки. Ковалев замер и прислушался.

Тишина.

Он осторожно потянул ручку на себя…Подождал. Тишина. Он по-кошачьи настороженно шагнул в прихожую. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим щелчком. В прихожей мягко пахло табаком, сургучом, старой бумагой —знакомый канцелярский флер — а еще плесневелым запахом речной сырости.

Ковалев прокрался по узкому коридору и заглянул в кабинет, откуда исходил свет. Перед ним открылось помещение, едва освещаемое лампой под зеленым абажуром. На массивном письменном столе в ровных пухлых стопках угадывались деловые бумаги, поблескивал серебряный чернильный прибор. Сам хозяин кабинета сидел в глубоком кожаном кресле спиной к двери. Ковалев присмотрелся. Голова сидящего завалилась назад и вбок, а правая рука безвольно повисла почти до самого пола. Степан Николаевич сделал еще три шага, обогнул кресло и замер. Лицо Сухопольского перекосило от ужаса и так и застыло. Он не дышал. «Ни следов борьбы, ни признаков отравления ядом», — пронеслось в голове Ковалева. Казалось, Сухопольский погиб от внезапного ужаса и разрыва сердца.

Степан Николаевич перевел дыхание и только тут заметил то, что заставило его самого в ужасе отшатнуться.

Перед покойным стояла точно такая же шахматная доска, как в «Самоваре». С той же самой роковой позицией.

Но белого коня на доске не было.

Его костяная фигурка, сброшенная с доски, валялась тут же. А на его месте стояла черная пешка. Кто-то сделал ход за покойного компаньона Сухопольского — убил коня. Тот самый ход, после которого белым оставалось поставить мат черному королю.

Охваченный лихорадочным азартом, который пересилил страх, Ковалев протянул руку к доске. Он хотел передвинуть белую ладью, чтобы довершить партию единственно возможным ходом.

Но стоило его пальцам коснуться выступов ладьи, как лампа вспыхнула и погасла.

— Вот черт… — пробормотал Ковалев, уронив ладью.

Он достал коробок и чиркнул спичкой.

В этот момент за его спиной раздался тихий звук, похожий на сдержанный вздох.

Ковалев ахнул, резко обернулся, спичка погасла.

В темном углу кабинета у окна с портьерами он разглядел человека. Туманный свет луны касался его рук и сутулых плеч, укрытых старомодным ветхим сюртуком. А лицо и голова — в тени. Пальцы незнакомца медленно покручивали точно такой же черный блокнот, какой лежал сейчас в кармане у адвоката.

— Гхм… Не утруждайте себя, Степан Николаевич, — произнес он надтреснутым голосом. — Ладья никуда не пойдет. Вы прекрасно разобрали этюд, но упустили из виду одну сущую безделицу. В правилах человеческих комедий, в отличие от шахматных партий, нельзя делать ход, если вы… скажем прямо, мертвы. Сухопольский думал, что загнал своего покойного друга в цугцванг, отняв у него дом, имя и жизнь. Но он забыл, что на Покровке пересекаются не только улицы, но и долги.

Человек в углу слегка наклонился вперед. Луна на мгновение коснулась его лица. Ковалева прошиб пот — перед ним сидел человек, похожий одновременно и на Сухопольского, и на Птицына, но только с серо-синим восковым лицом.

— Пешка взяла коня, Ковалев, — прошелестел призрак. — И партия окончена.

Туча закрыла луну. Наступила кромешная, стылая тьма, наполненная только воем метели за окном. Ковалев вздрогнул, зажмурился, чувствуя, как кружится голова, и провалился в туман.

Когда Степан Николаевич открыл глаза, он нашел себя за столиком. Чашка чая перед ним остыла, по ее стенкам, оставляя дорожки, сползали капли. В груди стоял тяжелый, вязкий холод, будто он только вынырнул из ледяной воды. За окном мела метель, а в углу биржевики негромко спорили о котировках бумаг. На соседнем столе лежала закрытая на крючок шахматная доска из карельской березы.

— Фу-ух! Чего только не привидится от усталости и крепкого чая, — облегченно потряс головой Ковалев, прогоняя остатки видения.

Он полез в карман за платком. Внезапно пальцы его коснулись острого угла. Степан Николаевич медленно вынул черный лаковый блокнот.

Дрожащими руками он открыл первую страницу. Под прыгающим почерком покойного Сухопольского свежими, еще не просохшими чернилами, чьей-то другой рукой размашисто выведено: «Нельзя победить того, кто уже мертв…»

Степан Николаевич с силой захлопнул блокнот, посмотрел в окно на заметенную снегом Москву и впервые в жизни искренне перекрестился.