Это у нас в крови

Глава 1

1.

В центре города два проспекта образовали перекрёсток четырёх углов. Самый широкий проспект носил название Ювелирный, - витринами ювелирных магазинов он завлекал мимо проходящих зевак. Улицы не соединяли эту артерию города с остальными её частями. Более разветвленный, где узкие улочки питали аспидную реку, проспект был назван в честь исследователей звезд, - Астрономов. Одним ранним утром из одного подъезда узкой улочки вывалился худой парень. В его руках была сигарета, она немедленно очутилась в уголку рта, а сам он, захлопнув полы плаща, скрылся в людской толпе.

Сухощавый молодой человек с серыми глазами чуть подпрыгивал и двигался по заполненному людьми проспекту, его ноги чуть дёргались и били по дипломату, на котором была выгравированная жемчужными буквами фамилия и инициалы, - Шуглянский Э.С.

Серое лицо выдавало коренного жителя мегаполиса, оно чуть кривилось в нервном возбуждении, гармонировало с цветом брюк и сливалось с ликами призраков-пешеходов. Всё разношëрстное общество окружавшее Эдуарда в своих головах выбирало варианты куда можно спешить, - одни бежали на работу, другие, робея, бежали на свидание, третьи опаздывали на встречу выпускников, счастливчики маршировали в бильярд, обездоленные плелись в ночлежку, и только один дëргался в неизбежное.

На тротуаре, около перекрёстка четырёх углов, где проспекты образовали квадрат пешеходных переходов, несёт свою вахту бездомный-попрошайка. На своё рабочее место этот свободный от социальных гарантий человек приходил, как положено, в восемь утра, а уходил - в девять вечера. Трудовая неделя варьировалась гибким графиком, - графиком погоды. Он следил за изменением работы небесного ЖКХ практически каждый день, - добрый повар ресторана разрешал ему посмотреть, сквозь открытую настежь дверь черного входа, допотопный телевизор. Сегодня обещали жару, поэтому вахтёр нечаянно прикорнул, протянул руку в просящем жесте и прикорнул, естественно.

Эдуард своим ястребиным взором заметил, что попрошайка спит и он, как олимпийский гимнаст, одним движением нагнулся, засунул пальцы в коробку из-под мелочи и вытянул толстую, маленькую, железную монету. Его ноздри втянули воздух, а глаза блаженно закрылись, лицо просветлело из-за чудесной наживы. Вот-вот и он бы поднялся над землёй. "Копейка рубль бережёт, а чужая копейка тыщу", - одна из поговорок Эдуарда.

Чуть подпрыгивая, под аккомпанемент гудящих машин на перекрёстке и белого шума толпы, современный кощей увидел красного человечка в иллюминаторе светофора и остановился. К нему, с невинной улыбкой гетеры, подбежала девушка с кипой листовок под мышкой. Огромные буквы кричали с листовки: " Стань донором - спаси жизнь". Девушка тонкой ручкой протянула эту листовку, Шуглянский схватил и зажал в своих костлявых пальцах ламинированную бумагу. «Дают бери, если ещё дают, - ещё бери, - повторять пока нечего уже не будут давать, или бить, - тогда беги» - поговорка из закромов разума Эдуарда.

Машины загудели, - это был глас для сухопутных дымопитающих и те, в свою очередь, засеменили потным строем друг на друга с разных берегов дороги. Старая женщина, в шалях обмотанных вокруг головы, не устояла на своих ногах и попыталась зацепиться за чью-нибудь руку. К сожалению, ей попалась рука Эдуарда, - тот её лишь пожал и отпустил. "Спасение утопающих, дело рук самих утопающих, а мы на асфальте", - в поговорках наш герой не нуждался . Поговорки были одной из слабостей нашего героя, он маниакально собирал их изо дня в день, подслушивая у малознакомых и коверкая на свой лад.

На другом берегу проспекта Шуглянский выбросил в мусорное ведро брошюрку и той же неврастенической походкой добрался до входа в торговый центр. Внутри всё сияло золотым ослепительным светом, какие-то причудливые лампы свисали с потолка и попеременно загорались. У Эдуарда не было знакомых с других этажей, для него окружающие его люди казались такими малопривлекательными и не заслуживающими внимание, что он не обращал внимание на их мышиную возню. Все его мысли были обращены к приходу товаров.

С характером Шуглянского лишь одна работа могла приносить пользу обществу, и эта работа, - старший кладовщик магазина. Профессия подходила ему как смокинг пингвину или повязка на глаз пирату. В свой первый рабочий день он почувствовал ёканье в горле, когда совсем обычное произошло на его рабочем месте, - только отгруженный, обёрнутый как паучий кокон, паллет с коробками появился перед ним и запал в его памяти. Эта была любовь с первого взгляда и пика приёмки.

В каморке на столе Шуглянского царил первородный хаос. Кипы всевозможных листов прихода и ухода около стационарного телефона, стайка степлеров ютилась около ствола монитора, чуть дальше от стайки расположилась золотая жаба с монеткой в полости рта, около клавиатуры какие-то разноцветные резинки, ручки всех сортов и размеров спрятались в документах, некоторые из них были с пустыми стержнями, открытый клей валялся под столом, скотч сталактитом висел на краю стола, и только ТСДшки, аппараты для приёмки товара, уютно заряжались рядом с фотографией, где по краям были изображены подростки с пустотой в глазах, а в середине, на стульчике, примостилась женщина, обнимающая двух худых юношей.

За соседним же столом всё было более или менее чисто, - это был стол его соседа, - Мокарова Валерия, низкого, коренастого, с огромным, свисающим до верхней губы, носом. Валера вечно пребывал в приподнятом настроении и каждый день пытался донести до своего начальника идеи уборки. Ведь если обратить свой взгляд на остальную часть комнаты, то её занимали стеллажи с коробками у которых была надпись по бокам - "БРАК".

Вот и сейчас Мокаров хохотал и показывал при этом ряд белоснежных зубов, пытаясь, шутя, что-то втолковать запыхавшемуся Шуглянскому.

- Не в том дело Эд что ты неряха а в том что не можешь разобраться наконец с браком, - скороговоркой проговорил Мокаров.

- Ага, ну дай совет - полушёпотом бросил Эдуард.

- Эт, ну смотри, первое, - зайти на наш сайт, второе, - найти бланки для оформления брака, третье…

- Хрена, я этим заниматься не буду, тем более сёдня.

Валера смотрел сквозь Эдуарда, этот разговор каждую пятницу ему конкретно перестал нравится ещё полгода назад, когда у его начальника случился внеочередной приступ: Шуглянский не мог взять и распечатать экспедиторские документы для отгрузки брака, засел в их общем кабинете и час любовался на эти несчастные коробки. Одним лишь вопросом задавался Мокаров, - как его ещё не уволили? Но сегодня он не хотел особо напрягать мозг своего начальника.

- Жара жуткая хоть веник бери и парься

- Согласен, - обронил Шуглянский

- Я по приходу посмотрел кое-что, ты можешь мне помочь? - спросил Валера.

- Чем именно?

- Уцени мне коляску из партии у меня скоро третий ребёнок появится как раз вовремя не зря же говорят будет зайка будет и лужайка у меня уже три ушастых а за лужайку ещё полжизни платить. - прошелестел Валера.

- Ага, а ты мне богатого кума, идёт? - прошептал Эдуард.

-Что?

- Хрена - буркнул Шуглянский.

Валера не изменился в лице, только поднялся со стула, встал лицом к двери и, не поворачивая головы, про себя обронил:

- Ты портишь всем кровь, Эд.

Зазвенел телефон - вестник обеда, который начинался через несколько минут. Шуглянский быстро допечатал акт, оставшийся после приёмки, распечатал документ уценки и приклеил его и штрихкод на новую коляску.

Одна из узких улочек, что впадала в проспект Астронавтов, вела к вокзалу, где было сосредоточие всех более-менее приличных заведений. Из-за того что Эдуард не чувствовал вкуса пищи, он стал постоянным клиентом одной кафешки, примостившуюся рядом с кассами около парковки, - там были самые дешёвые бизнес-ленчи.

Очень скромное и компактное заведение вмещало в себя: стойку бара, несколько столов, разделенных ширмами и кухню, где-то в глубине здания. По всему залу разносился запах специй вперемешку с благовониями. Фишка кафешки заключалась, помимо дешёвых бизнес-ленчей, в том, что любой направленный свет попадающий в витражи окрашивал внутреннее убранство ресторанчика в разноцветные осколки. В тот день солнце в зените послало свои лучи прямо в стекло и по комнате забегали разноцветные зайчики, они перебегали по лицам посетителей и то пропадали, то появлялись в совсем неожиданных местах.

Шуглянский уселся за самый дальний столик и стал с увлечением заносить маленьким карандашом заметки в блокнотик, так он поступал каждый раз, когда к нему на склад привозили что-то новенькое. Хоть он и обладал великолепной памятью, ему нужен был блокнот для заметок. " На блокнот надейся, а сам не плошай".

Колокольчики зазвенели и в кафешке появился достаточно броско одетый старичок. При ходьбе он опирался на трость и иногда поигрывал ею, прищур плута он скрывал за единственным стёклышком, украшающим нос, пенсе, но больше всего поражал его высокий цилиндр по краям которого седые волосы торчали и будто рвались наружу.

На своих трех ногах этот джентльмен прошлого вальяжно и чуть прихрамывая подошёл к столику Эдуарда.

- Можно? - поинтересовался своеобразный мужчина.

Кладовщик лишь дëрнул головой в знак согласия, мол садись, не мешай. Старичок с улыбкой присел на стул и положил цилиндр на середину стола. В его руках оказалась салфетка, своими еле уловимыми движениями старичок то сгибал, то разгибал углы, пытаясь придать ей форму.

- Интересная, вещь, оригами, вы, не, находите? - отчеканил старичок.

- Не, - ответил кладовщик.

- А зря... есть одна история... - старичок начал лекцию, - Давно, в одной японской школе, старшеклассница заболела ужасной болезнью и её положили больницу. В это время её одноклассники решили создать тысячу журавликов и отправить ей, так как по приданию, тот, кто соберёт тысячу журавликов, может загадать любое желание и оно сбудется. Но до того, как его одноклассница попала в больницу, один мальчик уже делал журавликов и у него их было около семисот, но он это держал в секрете. Прошёл месяц, ребята усердно трудились и у них получилось создать огромное количество переносчиков детей, они заполнили, почти семь коробок из-под обуви и поставили их в одну из комнат старосты, что вызвалась хранить их у себя. А девочке в это время было всё хуже и хуже. В конце концов она умерла, так и не дождавшись своих журавликов. Её одноклассникам не хватило до тысячи около десяти птиц. Жадный одноклассник той девочки не смог справится со своими мыслями и повесился, а вокруг он разбросал порванные оригами, ровно тысячу и оставил на столе записку с единственными словами, что он смог написать: "Простите меня". Говорят до сих пор по улицам загадочного города бродит маленький мальчик и спрашивает у прохожих, какое-бы желание они загадали, и, если прохожий говорит собственное желание, то мальчик убивает его, а из его органов делает оригами журавля.

Никакого ответа от Эдуарда, жующего кончик карандаша, не последовало. Все его мысли были заняты лишь схемой обращения надлежащего товара в брак.

Старичок продолжил что-то напевать себе под нос, в то же время Эдуард одним глотком допил свой стакан кофе и стал протискиваться к краю стола. Незнакомец резко положил руку на плечо Эдуарда и с силой заставил его сесть на своё первоначальное место. Изумление перекосило лицо Шуглянского.

- Ты что, охренел?! - воскликнул кладовщик.

- Ну-ну спокойно, с незнакомцами всегда нужно общаться на вы, сначала дослушайте, потом возмущайтесь, - осадил его старичок и достал из нагрудного кармана лист бумаги, - этот договор на двух персон, один из нас, а именно я, обязуюсь передать вам всё своё движимое и недвижимое имущество, счета в банке, коллекцию картин и украшений, а взамен, только не перебивайте, - тут он поднял руку и остановил булькающие звуки вырывавшиеся из нутра испуганного Шуглянского, - я прошу вас всего лишь отдать мне то, что вас убивает, а вы это так любите. В этом случае наш договор вступит в силу и наша сделка свершится. И простите моё невежество, я забыл представиться, - Низменный Аркадий Дмитриевич.

- Нет, нет, нет, засунь себе свои бумажки в жопу, ничё я тебе не подпишу! - запротестовал Шуглянский.

- Думаю вы их подписали уже минут так пять назад, я вас просто уведомляю о том, что это был за договор, - усмехнулся старик и подмигнул Эдуарду.

Незнакомец встал, надел цилиндр, поклонился несчастному, ошеломлëнному кладовщику и удалился. Эдуарда в прямом и переносном смысле пригвоздило к дивану, - его серые брюки по краям были обиты гвоздями, а сам он не мог пошевелить ни одним мускулом. Как только дверь закрылась за стариком, Эдуард заметил, что помимо неубранной посуды, на том месте где был цилиндр старика, маленький солнечный зайчик обрёл форму лисы из бумаги, своими худосочными пальцами он ухватился и развернул подарок незнакомца. Перед его глазами был тот самый договор, пока он читал его зрачки постепенно расширялись и на последнем пункте превратились в два бездонных блюдца. По договору, с его подписью, он передавал все своё имущество некому физическому лицу без определенного гражданства, - Низменному А,Д, и в добавок к этому обязывался явиться в донорский пункт, для сдачи крови. Указанно было, что он должен сдать около четырёх литров крови за одни раз, но самое ужасное состояло в том, что Эдуард передавал свою квартиру данному господину.

- Моя ква-ква-квартира! - заорал заикаясь на весь ресторан Шуглянский.

Кладовщик размышлял над своим положением, судорожно обхватив голову руками. "Нужно обжаловать в суде, нужно обжаловать в суде, быстро нанять адвоката и подать в суд, а потом уже разбираться со всем остальным", - лихорадочно кружились мысли внутри головы и он даже не заметил, как стал говорить вслух. С ничего не видящими глазами Эдуард побежал, вырвавшись из плена гвоздей и порвав по краям брюки, чуть дергая ногами в сторону выхода, остановился перед дверью как истукан, что-то щёлкнуло в его голове, он развернулся и вернулся к столу. Своими руками расчётливый кладовщик тщательно распихал все салфетки по карманам, достал из нагрудного кармашка перечницу и пересыпал туда соль и перец, что стояли в стенде. Развернулся и выбежал на улицу.

Через пешеходный переход он заметил Низменного, - тот улыбался, махал рукой и приветливо приподнял цилиндр, когда увидел что на него со злыми глазами идёт Эдуард. Старичок развернулся спиной и направился по узкой улочке между домами, - в неизвестность.

Будущий бездомный сорвался с места и перебежал на красный. Гудок. Крик. Хруст, напоминающий чипсы. Темнота и гулкие шаги в коридоре.

2

Карета скорой помощи подъехала к воротам специализированной больницы совсем незаметно. Мигалки были уже выключены, людей вокруг не было, только несколько зажженных окон сигнализировали о наличии персонала в этом лепрозории.

Эдуард находился между жизнью и смертью. иногда по его лицу пробегала нервная судорога и он пытался прийти в себя, даже приходил в сознание, но потом, после нестерпимой боли, он погружался в ещё более глубокую кому, при этом у него на лице отпечатывалась счастливая улыбка.

Дежурный врач зевал и не обращал особо внимания на, как ему казалось, живой овощ, но когда женщина-фельдшер скорой помощи пошутила о дебильной улыбки пациента, быстро пробудился и убежал в ординаторскую. В ординаторской, на стеллаже с книгами по хирургии, находилась бутылка водки. Гранёный стаканчик вмещает в себя примерно двести грамм водки, которая с теплом оседает в желудке у врача. Ритуал был, есть и будет присутствовать в его жизни до тех пор, пока тот не сопьётся.

А всё началось с того что однажды к ним привезли обглоданную бездомными собаками женщину без четырех пальцев, она махала рукой в неприличном жесте когда её везли в операционную; на тот момент интерн страшно перепугался и старшая медсестра дала ему выпить водки из гранённого стакана. После операции по ампутации кистей рук, так как они были сильно обморожены, он записал в свой дневник первую ужасную, но смешную ситуацию в свой первый дневник - эту ситуацию он записывал уже в третий раз по счёту.

Хмурый, пьяный и быстро осоловевший потомок Гиппократа удивился распоряжению, которое принесла старшая медсестра с экземой на левой руке. Лист бумаги с печатью главврача уведомлял, что операцию будет проводить его коллега из другой больницы, - Койзель Г.Э. "Татарка", - предположил врач и налил ещё рюмку, на этот раз повода не было, но нужно было мысленно поддержать все народы.

Примерно через полчаса в больничное крыло вплыла, на первый взгляд не совсем адекватная, девушка. На вид ей было не больше двадцати, короткие волосы подчеркивали очень изящные скулы и подбородок, нос был чуть вздёрнут, черные глаза иногда поблёскивали огоньком, когда она шла, засунув руки в карманы, ей нравилось надувать щёки и медленно выпускать воздух с характерным звуком. Вместо сигарет она использовала маленькую трубку и курила исключительно табак смешанный с мятой. Шлейф запаха, как шелковый шарф, тянулся за ней.

У неё было мало времени на философские диспуты с конкретно пьяным дежурным врачом и она сразу перешла к делу. Медсёстрам было приказано взять кровь на анализ. Сам Шуглянский был подсоединён к аппарату жизнеобеспечения. Через несколько часов пришёл результат. Лейкоз, или рак крови. Видимо организм Шуглянского не мог расстаться с опухолью и она распространилась по всей кровеносной системе.

Галина Койзель привезла с собой набор для операции: пластиковые трубки с фильтрами внутри, препараты, которые могли замаскировать донорскую кровь под кровь реципиента, тара для слива, маска с баллонами газа для фильтрации лёгких.

Это был эксперимент, на который сам согласился Шуглянский, копию разрешения показала Галина дежурному врачу. В течении двенадцати часов вся заражённая кровь сливалась в тару и проходила сквозь трубку, донорская же кровь не могла через них просочиться. Опухоль исчезла и пациент очистился полностью.

После операции Галина Койзель закурила свою трубку прямо в хирургическом кабинете, дым окутал её с головы до ног и она исчезла, как и всё её оборудование, остался только убаюкивающий запах мяты. Но никому не было дела, все ушли заниматься бумажной работой.

На выздоровление Эдуарда никто не надеялся, если вся кровеносная система была заражена и не могла правильно распознать опухоль, то как же возможно, что после переливания экстремально огромного количества крови он придёт в порядок. Оказалось что это возможно, но некоторые впоследствии обсуждали изменения что произошли с его характером, а не телом.

Первый перемену в поведении заметил его друг - Мокаров. Он единственный кто пришёл проведать кладовщика Эдуарда в больницу. На диктофон Валерия попал разговор, где его начальник, после дежурных фраз про здоровье и прогнозы врачей, предложил Валерию забрать и коляску, которую Эдуард успел уценить, и любые вещи из брака.

Естественно удивление и радость при виде того, что его друг наконец-то стал более или менее адекватен растрогало до глубины души Мокарова. "Ничего себе". - подумал он, - "Впервые после выпуска из детского дома этот чудик сделал что-то не для своей наживы".

Изнанка новой жизни ударила по Шуглянскому, когда он вышел из больницы. Приставы приехали к нему домой и показали постановление, которое вступало в силу через два дня и по которому ему следовало освободить жилое помещение. Эдуард нанял грузовичок, перетащил часть вещей, заказал второй и перетащил оставшуюся часть, после этого он раздал всем знакомым и незнакомым, старым и молодым, бедным и богатым всё своё имущество. Улыбка не сходила с лица Эдуарда, ведь у него оставалась работа. Не на долго.

Валерий решил показать запись директору склада, тот отправил запрос на проведение внеплановой инвентаризации, где после проверки было установлено огромное количество нарушений. Так Шуглянский в придачу к квартире потерял работу.

Едва только коснулась листьев пора перекраски, едва только люди стали надевать свои пальто и доставать зонтики из шкафа, наливать горячий чай и накрывать свои ноги пледом, около квадрата переходов , где перекрёсток делит город на четыре угла в девяносто градусов, появился бомж с неестественной, дергающийся улыбкой и такими же ногами. Многие подавали милостыню, да вот только каждая монетка, что падала в стаканчик, разрывала в мозгу Эдуарда шарики с нестерпимой болью. Она проходила лишь тогда, когда он успевал передать эти гроши своему соседу - любителю сводок новостей.

Однажды скрипучий голос пробудил из дрёмы беднейшего из бедных.

- Как тебе наш договор? - низенький мужчина с тростью дотронулся набалдашником до изменившегося в лице Шуглянского. - ты должен по нашему соглашению получить мой дом и имущество, но тебе осталось отдать последнее.

- И что же это?! - воскликнул Эдуард.

- Тебе нужно передать мне свою любимую вещь - золотую жабу, она последнее, что осталось у тебя из прошлого, и связывает мне руки, даю тебе срок до предпоследней пятницы следующего месяца.

- Но у меня её нет…- прошептал Эдуард в пустоту.

С комом в горле Эдуард закашлял и стал прикрывать рот, на ладонь ему попала темная жидкость. Вот уже на протяжении недели как только кашель дробил его лёгкие и он не мог остановиться, что-то давило его изнутри. Часто после посиделок на углу и возвращения в шалашный городок, Шуглянский просыпался, в середине ночи, и видел вокруг себя томатную лужицу крови. Его отшельничество перешло все границы: всё ценное, что попадало к нему в руки немедленно передавалось другим людям, так как эти вещи вызывали в нём и глубокое отвращение и боль. Питался он скудно, то шаря по помойкам, то принимая подачки от незнакомцев на улице, иногда его кормил повар из ресторана, где он раньше обедал во время перерыва.

После встречи со стариком, Шуглянский отправился на свой склад. Его выкинули и не дали даже объяснить, что ему надо. Вонючий, бледный, кровохаркающий бомж, с лицом из вафельницы, - вот в кого он превратился за неполный месяц. Никто из бывших знакомых не обратил на него своего внимания, - нужно было спешить по делам.

В один из дождливых дней, когда Эдуард сидел и просил милостыню, ему на глаза попалась она, - доктор Галина Койзель, с трубкой зажатой в зубах, с коротко стриженными волосами и надутыми щеками. Такую он её и запомнил в последний раз, когда она инкогнито пришла проверить его самочувствие перед выпиской.

Эдуард поднялся со своего ложа и двинулся по стенке жилого здания, будто шпион боевика. Своими подушечками он ощущал каждый кирпичик, каждый зазор в стене. В своей голове он превратился в муху, что пытается сесть на ничего не подозревающий бутерброд с вареньем.

Доктор обернулась к нему с пренебрежительной улыбкой, - его выдал запах. Тяжелая монета из её руки перекочевала в руку Эдуарда. Койзель повернулась на своих высоких каблуках, вытряхнула пепел из трубки и удалилась в шумную толпу, которая поглотила её и унесла.

Теперь Эдуард сидит на углу перекрёстка четырёх углов практически каждый день. У него своё расписание. Он знает в какой день стоит надеть тёплую одежду, в какой более лёгкую, где найти хорошие объедки, как лучше прибраться у себя в шалаше. Уже прошёл год с того поворотного момента в ресторанчике с фонариками, а он до сих пор слышит голос низенького седовласого старика с тростью и цилиндром. По ночам же, когда никто не видит, он делает журавликов и складывает к себе в укромное место, но каждый раз, как он возвращается к себе в убежище, вместо птиц там лежит лишь оригами жабы с открытым ртом.