Это на Новый год!
Глава 1
25 декабря.
На парковке торгового центра было необычайно тихо и безлюдно для этого времени года и этого времени суток.
Павел предполагал увидеть здесь толпы людей, яростно запихивающих в машины пакеты, взвинченных детей и уставших супругов. Предполагал услышать громкую, раздражающе бодрую новогоднюю музыку из многочисленных динамиков, объявления о распродажах, о пропажах сумок и кошельков, предупреждения, и прочие важные новости. Он заранее настраивался преодолеть эту предновогоднюю суету, нырнуть и вынырнуть с минимальными потерями. Перетерпеть охватившее торговый центр, город, страну и планету воодушевление, с которым все ждали новый календарный год. Так же как и прошлый. Невероятно просто.
Пакет с подарками неприятно бил в голень. Павел шел по бетонному полу, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Мягкие зимние ботинки непривычно громко стучали, будто отбивая ритм чечётки. На километры вокруг не было ни души. Сзади, далеко-далеко, работник магазина собирал тележки в длинный паровозик. Слышалось дребезжание расшатанных колесиков. Далеко-далеко впереди оглушительно стучали каблуки какой-то дамы. Павел не видел ее саму, но этот мерный ритм могли издавать только остро заточенные набойки женских сапог.
Павел продолжал идти, чувствуя себя все более и более странно, как герой черно-белого фильма. На этой парковке могло произойти что-то страшное, тревожное. Собственно, казалось, оно уже происходит.
В небольшой зеленой машине метрах в пятидесяти от него открылся багажник. К звуку шагов прибавилась тихая, приятная мелодия. Мужской голос протяжно пел на итальянском «Che vuole questa musica stasera». Павел ухватил несколько слов, но больше разобрать не смог.
Из-за машины вышла девушка. Она поставила рядом с багажником тысячу шуршащих пакетов, ни один из которых не издал ни звука, и принялась планомерно засовывать их внутрь.
Музыка становилась громче. Мелодия была старой, приятной, она обволакивала, затягивала внутрь того фильма, который Павел никогда не смотрел. Что-то из новой волны, французы, итальянцы, он не понимал это странное, тревожное кино. Он стал его героем? Девушка откидывала от лица длинные рыжие волосы и продолжала складывать покупки. Павел приближался. Он лениво думал о необходимости скорректировать траекторию пути, чтобы обогнуть ее, или идти прямо и проскочить мимо пока она вталкивает очередной пакет в уже до краев заполненный багажник.
Музыка стала почти оглушительной. Другие звуки совершенно исчезли, и тележки, и острые каблуки, все исчезло, остался только бархатный итальянец и шорох рыжих волос, откидываемых от лица. Лицо девушки заволокло бледным туманом, потом ее саму, машину с пакетами, и Павла, который не успел ни подумать, ни замедлить шаг, вступая в сизое облако. Выхлопные газы от машины? Вейп, или что там выдает такой пар? Он не почувствовал запаха, не успел ухватить мысль, просто шел дальше, завороженный этим ватным беззвучным пузырем. Девушка взяла очередной пакет и сделала шаг к машине. Павел поравнялся с ней, продолжая выдерживать свой темп. Девушка вдруг замерла, как-то неестественно дернулась, повернулась к Павлу и, не мигая, произнесла:
- Три духа посетят тебя.
С полуночи того же дня,
что воспарит звезда Кремля.
Восстанут духи для тебя.
Из прошлого, грядущего и нынешнего дня.
Крышка багажника закрылась. Хлопнула водительская дверь, послышался тихий шум заведенного двигателя.
- Чего? – Павел растерянно моргнул.
Рядом драматично взвыл ребенок лет семи.
- Я хочу еще конструктор! Еще один!
- Попроси Деда Мороза. – Флегматично пожал плечами его отец, крупный бородатый мужчина, после чего подхватил малыша и принялся заталкивать в машину.
«В магазине «Сантехника со всего света» открылся новый отдел «Свет со всего света». Множество моделей люстр, плафонов и бра…»
Павел дернулся в сторону этого нового звука, но их было уже слишком много. Раздраженные шаги, смех, плач, приглушенные разговоры и шипение шин. Тут и там захлопывались двери и дверцы, скрежетали о бетон, дребезжали тележки, кряхтели натруженные пакетами мышцы. Люди болтали, фыркали, хихикали. Везде были люди. Бормотание из динамиков сменилось бодрой рождественской мелодией, сообщая, что в какой-то город прибыл Санта.
Павел резко обернулся и увидел машину рыжей девушки уже на выезде с парковки.
***
28 декабря.
- … необычайно теплый декабрь…
Павел приглушил звук телевизора и попробовал снова сосредоточиться на цифрах в таблице. Цифры были нужны начальнику к завтрашнему утру и, так уж оказалось, что Павел был единственным человеком, чей предновогодний вечер мог быть потрачен на них, а не на более приятные занятия. Например, нарядить елку. Или докупить подарки. Или составить праздничное меню. Молодой человек потер руками глаза и снова уставился в экран компьютера. Пусть будут цифры.
Время близилось к семи часам вечера, в офисе почти никого не было. Коллеги начали задорно убегать по своим делам еще с пяти, так что совсем скоро здесь останется только он и уборщица. В подтверждение этой мысли в кабинет заглянул чрезвычайно довольный собой помощник финансового директора.
- Ты как, нормально? – Он чуть виновато вглядывался в лицо Павла. – Извини, что с этим отчетом так вышло.
- Нормально все. – Молодой человек улыбнулся. Он уже закончил отчет. Просто не хотелось покидать уютный теплый кабинет, напяливать на себя сто одежек, выходить в промозглый, тусклый город навстречу ветру и всему вот этому, зимнему настроению. Тем более что дома было все примерно тоже самое. Ну, телевизор побольше. – Я в порядке, посижу еще час, не больше, и закончу. Завтра цифры будут на столе у главного.
- Это отлично! Это очень хорошо. – Помощник помялся в дверях. – Ну, я пойду тогда, а то Карина ждет, к столу еще не все купили…
- Конечно. – Павел снова заверил его, что все в порядке.
Желая хоть как-то загладить неловкость от неоплачиваемых переработок, добрая душа, помощник вспыхнул от неожиданного воспоминания.
- А как тебе звезда? Круто, да? – Сама собой на его лице расползлась улыбка почти детского восторга.
- Какая звезда? – Павел быстро свернул окно развлекательного портала на компьютере и развернул таблицу продаж за уходящий год. Что-то подсказывало ему, объяснения с демонстрациями не избежать.
- Да ты что, не видел? – Помощник естественно кинулся к компьютеру. – Странно даже, - он покосился на работающий телевизор, - по всем каналам крутят.
Павел немного похолодел. По всем каналам крутили разнообразные новости большую часть из которых слушать и знать ему не хотелось.
Почувствовав перемену в настроении сотрудника, помощник улыбнулся.
- Это из хороших новостей. Давай-ка забей в поиск «Звезда Кремля».
От какого-то смутного, но тревожного воспоминания, Павла прошиб холодный пот. Он послушно набрал ключевые слова в поисковике и автоматически нажал Enter.
Открылось множество ссылок на фото и видео.
Помощник деловито отобрал у него мышку и ткнул на один из видео файлов.
Появилась заставка ведущего телеканала страны.
«Редкое природное явление, необычайно теплая погода после отчаянных холодов, которые, я уверен, мы не успели забыть, - корреспондент демонстративно поежился, - подарило нам поразительные кадры Москвы. Их удалось снять с нескольких ракурсов. Мы покажем вам уникальную съемку с квадрокоптера». Далее пошли плавные кадры. Вот маленький летательный аппарат поднимается от стен Кремля. Из-за повышенной влажности, которая молочно-снежным туманом окутала город в результате резкого потепления, сами стены почти не было видно. Прорезаясь сквозь плотную дымку, аппаратик поднимался все выше и выше. Вот он уже достиг уровня курантов на Спасской башне. Еще выше. Показались остроконечные пики, венчающие ее. Выше. Квадрокоптер все поднимался, хотя снимать было уже совершенно нечего, но вот он сделал еще рывок и прорезал пелену молочного тумана. Случайно, не иначе, аппарат оказался в какой-то аномальной зоне без единого облака, в чистом, кристально синем пространстве зимнего неба. Он покрутился, демонстрируя в какое особенное место попал. Маленькая дыра без ветра, снега и тумана. Маленький карман в сизой пелене. Обернулся вокруг себя, снова уставился на место, где предположительно находилась Спасская башня. Но, она точно была где-то там, внизу, потому что рубиново-красная звезда, венчающая ее остроконечную башню, теперь парила совершенно самостоятельно. Над Кремлем, над облаком сливочной мглы, на фоне ярко-синего кусочка неба.
- Уникальные кадры воспарившей в небе Кремлевской звезды удалось сделать по согласованию с администрацией президента, и, возможно по личной инициативе председателя правительства…
Павел не слушал. В голове раненой птицей билась глупая строчка из глупого стишка: «…с полуночи того же дня, что воспарит звезда Кремля…»
Помощник ушел, довольный произведенным эффектом.
Молодой человек остался один.
Время неумолимо двигалось к той самой полуночи. Хотя… Он, наконец, очнулся и взглянул на часы. Пока только семь тридцать. Дело сделано. Можно спокойно собираться домой. Ничего с ним не случится. А после праздников, записаться на обследования. Исключить аневризму, опухоль и шизофрению. Всего-то.
Павел распечатал бумаги, чтобы не заниматься этим с утра, сложил аккуратной стопкой в папку и понес в кабинет начальника. Там оставил все как положено на столе секретаря, довольно долго простоял у окна, наслаждаясь одновременно теплом и зимним пейзажем с высоты двадцатого этажа офисного здания.
Пора домой.
Молодой человек прошел по коридору.
Ковровая дорожка заглушала звук его шагов. Тусклое освещение, вроде аварийного режима, включалось после окончания официального рабочего дня, и смутная тревога, отсутствие звуков, все это подгоняло его к кабинету. Взять пальто, ключи от машины, убраться отсюда. Из-за этого он заставлял себя двигаться медленнее.
«Не нагнетай, - думал он, - не дергайся. Это совпадение и только. Игра воображения».
Павел вошел в кабинет.
Небольшой, но уютный, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор офисной башни, хотя, при такой высоте говорить о чем-то «внутреннем» было даже странно. В кабинет умещался стол с компьютером, несколько высоких шкафов, заполненных папками и книгами, офисное кресло и маленький диванчик. Здесь не было излишеств или роскоши.
Павел быстро прошел внутрь, выключил компьютер с монитором, потянулся к настольной лампе и только тут заметил, что кое-что лишнее в кабинете все же было. Точнее кое-кто.
На диванчике, предназначенном для двух человек максимум, прижавшись друг к другу, теснились трое.
***
Павел закрыл лицо руками и тут же убрал их.
Трое были там же, на диване. Их лица, то ли реальные, то ли сотканные из игры его воображения и иррационального страха, были ко всему прочему до боли, тоскливо знакомы.
Трое обрадовались, что их присутствие, наконец, обнаружено и смотрели теперь на молодого человека в томительном ожидании. Он, очевидно, должен был сделать первый шаг. Признать их существование. Павел ошалело переводил взгляд с одного на другого и… третьего визитера.
Аккуратно растрепанная борода, высокий лоб, узкое лицо – Фёдор Михайлович Достоевский.
Длинная кустистая борода, очень высокий лоб, брови – Лев Николаевич Толстой.
Без бороды, в пенсне – Михаил Афанасьевич Булгаков.
Имена, фамилии и отчества сами собой выскакивали в мозгу Павла, совершенно точно соотносясь с портретами людей из прошлого. Из прошлого, где были не чем иным, как накрепко прибитыми к стенам школьного кабинета литературы портретами. И настоящего, где скромно сидели, тесно прижавшись друг к другу на его собственном офисном диване, в его собственном рабочем кабинете, не имевшем ничего общего ни с литературой, ни с прошлым.
Павел с непередаваемым ужасом посмотрел на гостей, воздел руки к потолку и прогрохотал: «О Господи!». После чего шумно опустился на стул и зарылся лицом в собственные руки.
Лев Николаевич Толстой торжественно поднялся, осенил себя широчайшим крестом и повернулся к остальным.
- Уверовал, господа. Расходимся!
Федор Михайлович скептически скривился.
- Не похоже, граф, чтобы прямо уверовал. Похоже, что богохульствует.
Булгаков прыснул в кулак.
- Согласен с Федор Михалычем. Богохульствовать изволит.
Молодой человек выбрался из своего кокона и оглядел гостей. Стоило принимать ситуацию такой какая она есть, или немедленно вызвать себе скорую психиатрическую помощь, он пока не решил. Решил понаблюдать.
- Ну и ладно, тогда. – Лев Николаевич, недовольно втиснулся на прежнее место.
- Что же, вы, молодой человек, смущаете старика. – В его речи отчетливо слышались протяжные «О» и прочие Вологодские мотивы, что было достаточно странно само по себе, в отрыве от прочего.
- Кто вы? – Прохрипел Павел. – Галлюцинации?
- Вас же предупредили, что мы явимся. – Булгаков сощурил яркий, язвительный глаз под пенсне. – «Три духа посетят тебя. С полуночи того же дня, что воспарит звезда Кремля…» и так далее. Звезда – воспарила. Мы явились. Рановато, немного, ну, так это наше дело. Общему процессу не помешает. А здесь очень удобное место для начала нашего знакомства.
Павел смотрел на них с еще большим недоверием.
- Я что, настолько плохой человек, если мне понадобилось такое наказание? Не припомню, чтобы обижал сирот, казнил сотрудников или прикалывал уши к живым мышам степлером[1].
Достоевский и Толстой с недоумением посмотрели друг на друга, а потом на Булгакова. Тот махнул рукой.
- Это глупости из синематографа. Я посмотрел, кстати. Очень страшная фильма.
- Не могу в это поверить. – Павел покачал головой, чувствуя, что близок к настоящему помешательству.
- Но вас же предупредили! – Немного раздраженно напомнил Федор Михайлович. – Явятся три духа, чтобы показать вам прошлое, настоящее и будущее, безо всяких ужасов, как в этом вашем…
- Синематографе. – Подсказал Булгаков.
- Ну да, ну да.
- Но, я думал это совершенно не в нашей культуре. – Молодой человек наткнулся на неожиданный аргумент и даже немного заинтересовался. – Это ведь из Диккенса, мистер Скрудж и его очень плохое поведение[2]. Разве не так?
- Так-то так, да не так. – Глубокомысленно заметил Лев Николаевич. – Можете потом полюбопытствовать о наших славных традициях, славянских богах, а может быть и нескольких христианских святых, которые, извольте, не связаны с каким-то там Диккенсом.
- А вы, кстати, биографию самого этого Диккенса не изволили читать? – Федор Михайлович фыркнул, что было очень странно наблюдать у школьного портрета. – К нему самому три духа наверняка и явились, потому как человек он был… - Повисла полная осуждения пауза.
- Сложный? – Михаил Афанасьевич снова сверкнул пенсне.
- Пусть будет это слово.
- А вы, значит, все люди простые? – Павел даже немного приподнялся. – Игрок и изменщик. – Он указал на Достоевского. – Прелюбодей и изобретатель собственной веры. – На Толстого. – Наркоман и разрушитель женских жизней. – На Булгакова. – И сатанист, возможно.
Духи равнодушно пожимали плечами. Ни одна из выпущенных ядовитых стрел не достигла своей цели.
- Оно, возможно и так. – Философски заметил Лев Николаевич. - Но и мы – не совсем они, те, что были во плоти.
- Да-да. – Кивнул Достоевский. – Мир плоти и мир духовный совершенно разные. И мы уже не те, что ходили когда-то по грешной земле.
- А чем, собственно, мы вам не угодили, - насмешливо перешел в нападение Булгаков, - предпочли бы видеть здесь кого-то конкретного?
- Ну, - Павел растерялся, - нет. Никого конкретного. Против вас как писателей, да и людей, - он поправил сам себя, - бывших людей, я ничего не имею. Просто интересно, почему именно такой состав.
- Не заняты были. – Федор Михайлович немного утомился этим затянувшимся представлением. – Пушкин вон, и Есенин, все по кругам путешествуют. – Он захихикал.
- По кругам? – Павел окончательно растерялся.
- По кругам. – Михаил Афанасьевич вдруг задорно расхохотался, что в пустом офисе прозвучало демонически. Молодой человек почувствовал, как по телу толпой пробежали мурашки.
- Это такая игра детская, духов вызывать. «Дух, дух, войди в круг. Дух Пушкина, войди в круг». Неужели не помните, играли ведь. – Он со смешком, как юному проказнику, погрозил Павлу пальцем. – Вот и ходят Пушкин, да Есенин, по кругам этим. Почему-то они на вызовах самые популярные.
- По кругам… - Достоевский тоже развеселился. – По кругу, да больше по второму[3]. – Сделав это таинственное замечание, он утер выступившие от смеха слезы. – Но, хватит о других. Вам о себе думать надо.
- Я и думаю. – Павел покачал головой. – Думаю, но не понимаю, зачем вы здесь. Что во мне такого плохого и что я должен исправить в своей жизни.
Федор Михайлович поднялся, давая понять, что дискуссия подходит к концу.
- Для исправления чего-то в своей жизни, молодой человек, ее нужно жить. А вы – не живете. Просто ходите, - он напряжённо посмотрел на Булгакова, - слово это, подскажите коллега.
- Функционируете.
- Вот! – Он со значением поднял вверх указательный палец. – Именно. Хороший человек, а то и плохой… Важно, что человек живет, действует, рассуждает. Делает добро или зло, то, для чего ему сама жизнь дана. Меняется сам, других людей двигает, меняет, подвергает испытаниям и испытывается сам.
Булгаков с тревогой покосился на часы на стене, и легонько подтолкнул Толстого в бок. Лев Николаевич выглядел задремавшим. Сообразив, что от него хотят, он со значением покряхтел.
Федор Михайлович покосился на них, но упорствовать и продолжать рассуждения не стал.
– Кто бы критиковал, - только недовольно пробормотал он, - два эпилога[4], батенька.
Толстой благоразумно пропустил нелепое замечание.
- Вот, значится, мы и явились к вам, чтобы напомнить о прошлом, - он поклонился, сообщая таким образом, что самолично отвечает за прошлое, - увидеть другими глазами настоящее, - кивок в сторону Толстого, - и показать будущее, ваше будущее, если ничего не изменится, - за это ответит оставшийся Булгаков. - Такова наша миссия. И начнем, пожалуй, немедленно.
***
Трое духов поднялись и выжидательно посмотрели на Павла. Осознавая нелепость ситуации, ее нереальность и прочая и прочая, молодой человек вышел из-за компьютера, которым прикрывался как щитом и встал посередине комнаты, протянув руку великому писателю Федор Михайловичу Достоевскому.
Затем закрыл глаза и внутренне подобрался.
Некоторое время ничего не происходило.
Потом тоже.
Когда бояться стало невмоготу, Павел открыл глаза.
Трое духов уважительно смотрели на него, храня почтительное молчание.
- Эм… Я готов к этим… Ну, что там у вас? Трансгрессировать?[5]
Достоевский и Толстой подозрительно покосились друг на друга.
- Потому что не читаете! – Расхохотался Булгаков. – Презираете, видите ли, современную литературу. Никто после вас, господа хорошие, ничего примечательного, значимого, не написал. Вот и ходите двумя идиотами.
Писатели смущенно пожали плечами.
- Что значит презираем. Ну, где, же, помилуйте, презираем… - Растерянно пробормотал Толстой.
- Не читали списочек, который я вам дал. Ну и ладно. Впереди вечность. – Булгаков покончил с весельем и плюхнулся на диван. – Вам пора, господа. У вас, - он покосился на Павла, - все же времени поменьше.
- Пора-пора. – Достоевский взял молодого человека под локоть и потянул к двери. – Нам вниз, к повозке. Автомашине. Идемте.
***
Двери машины захлопнулись, и Павел выехал с парковки. Встраиваясь в плотный поток транспорта он косился на Достоевского, который сначала долго возился с ремнем безопасности и теперь завороженно осматривал приборную панель.
- Куда ехать? – Молодой человек чувствовал, как его окатывает растерянность. Это сон? Дурман? Сумасшествие?
- В дом вашего детства, дружочек. К родителям.
- Это хорошо. Я к ним как раз собирался на это неделе. Всегда заезжаю перед праздниками.
Павел приободрился. Конечно, он не собирался заявляться после работы и без звонка, но это лучше любой воображаемой альтернативы. И сумка с подарками в багажнике.
- Не понадобится. – Меланхолично заметил Федор Михайлович.
- Что не понадобится?
- Сумка с подарками. Вы же подумали о них. Просто… езжайте в свой старый район, где родились и выросли. Можно? – Писатель зачарованно указал на проигрыватель. – Музыка?
- Музыка. – Павел улыбнулся. – Конечно можно. Нажмите. Вы ведь можете…
- О! – Писатель хихикнул. – Мои возможности почти неограниченны. – Он нажал на кнопку.
Из динамиков на них хлынул какой-то тревожный современны хит.
Оба поморщились, но промолчали.
Машина не торопясь пробиралась по заснеженным улицам города.
Пол часа спустя, Павел свернул с оживленного шоссе в район своего детства. Застроенный типовыми девятиэтажками и уютными хрущевками, летом зеленый, будто парк, зимой погребенный под снежными шапками, с трамвайными путями, ржавыми качелями, тропками и пустырями. И, хотя Павел приезжал сюда не реже раза в месяц, сейчас все казалось другим, слишком знакомым и щемяще родным. Фонари тускло мерцали, отбрасывая на вытоптанный, а не почищенный тротуар неровные желтые круги. Мимо проехал трамвай, такой старый, что трудно было поверить, что он до сих пор способен передвигаться. У киоска возле магазина «Хлеб» выстроилась очередь из пяти человек. Они нетерпеливо приплясывали на морозце.
Секундочку…
У киоска?
Павел резко повернул голову назад, да так, что хрустнули позвонки. И правда, киоск. Снесли его лет пятнадцать назад. И на месте магазина «Хлеб» уже давным-давно последовательно сменились «Монеточка», «Дикси» и «Пятерочка».
- Какой к черту, «Хлеб»?!
Павел медленно продвигался по улице и внимательно смотрел по сторонам. Из магнитолы нежно пела Лада Дэнс о том, что жить нужно в кайф.
Магнитолы!?
Молодой человек дернулся и сцепление недовольно заворчало. Надо бы аккуратнее, если он сейчас заглохнет, вообще не факт, что заведется. Павел произнес короткую молитву, о том, чтобы вспомнить, как переключать передачи, и перешел на вторую. Его девятка бодро двинулась дальше.
- Так вот, значит, как мы с вами в прошлое попали. – Он укоризненно посмотрел на Достоевского. – Могли бы и предупредить.
- Испортил бы все впечатление. Это ведь было для вас впечатление.
- Не то слово!
Павел припарковался на свободное место возле подъезда родительского дома. Над облезлыми серыми тополями-свечками возвышалась девятиэтажка. Такая же серая как все вокруг, кроме сияющего свежего снега. Сзади дома не построили пока что огромные дома-башни, не окружили офисными зданиями, не завесили первый этаж неоновыми вывесками, хотя в этом направлении дело двигалось. В торце притулился киоск «Союзпечать». С другой стороны дом упирался в детский садик, грустное кирпичное трехэтажное здание с облезлым портретом Буратино.
- Боже мой. – Пробормотал молодой человек и уставился на своего сопровождающего. – И что мы будем делать? Гулять по волнам моей памяти? Сдуем пыль со всей этой нищеты и хмари, в которой прошло детство? Перекрасим Буратино?
- Для начала зайдем внутрь. – Федор Михайлович любезно указал на дверь подъезда.
Никакого кодового замка, конечно, не было.
Двое беспрепятственно проникли внутрь и загрузились в прокуренный, с выжженными кнопками, лифт. Павел поежился.
- Надеюсь, не застрянем.
Писатель пребывал в каком-то неприятно благостном настроении и только пожал плечами.
Двери захлопнулись, началось медленное скольжение вверх.
Молодой человек брезгливо осмотрелся.
На потолке жвачки. Целая коллекция. Кто-то, возможно, все жильцы, посвятил не мало времени украшению пространства. Кнопки сожжены до основания, а останки криво подписаны с разных сторон. Зеркала нет и, кажется, не было. Поручня тоже. Стены прямо сообщают, что Маша ведет аморальный образ жизни, получая от этого не только удовольствие, но и нетрудовой доход.
Павел усмехнулся.
- А вот, кстати. – Он указал на надпись. – Точно знаю, что писал это Костян с третьего этажа. Он эту Машу любил очень сильно, с первого класса, буквально. А она встречалась с другим. Совершенно по-детски невинно встречалась. Всем участникам треугольника было лет по двенадцать на тот момент. И вот, Костя приревновал и так похабно отомстил. – Он замолчал и задумался. – Мама рассказывала, что они поженились потом.
Федор Михайлович расплылся в довольной улыбке.
- Вот это драма, однако! – Он назидательно покивал. – Страсти-то какие кипели в отдельно взятом подъезде. И за каждой дверью кипят.
- Кипят. – Павла передернуло.
Лифт лязгнул и остановился. Двое молча вышли, подошли к двери квартиры, обитой оранжевым дерматином, и замерли.
Так прошло несколько минут.
- Я что-то… - Молодой человек потер лицо руками. – Я что-то должен делать?
- Да. – Писатель меланхолично покачивался из стороны в сторону. – Вы должны войти.
- В качестве кого?
- Деда Мороза. – Федор Михайлович хихикнул и театральным жестом указал ему на одежду.
Костюм и пальто Павла спрятались за роскошной шубой. Она переливалась синим и голубым цветом, белоснежный мех посверкивал в неверном свете тусклой подъездной лампочки. Павел настолько сильно раскрыл рот от удивления, что борода и шапка немного съехали набок.
- Ни за что! – Прохрипел он. – Ни за что я не явлюсь в дом родителе в таком виде. Глупый маскарад! – Шипел он. – Я что, должен ходить по квартире, заставлять самого себя читать стишки с табуретки? Но ведь этого не было! Вы меня в прошлое привели или создаете ложные воспоминания?
- Господи, прости и помилуй, какие нынче люди нервные пошли. – Федор Михайлович закатил глаза к потолку, и тут же заинтересовался спичками, художественно набросанными творческой подъездной молодежью. – Пошутил я. Так пойдем, нас все равно не увидят.
Он позвонил в дверной звонок.
Павел почувствовал, как шуба, от тяжести которой подгибались колени, исчезла. Он снова был в привычной одежде, но все в той же нелепой ситуации.
Дверь открылась на ширину цепочки. Показалась кудрявая голова его невероятно молодой матери. Женщина огляделась по сторонам, пожала плечами и закрыла дверь. Павел и писатель успели просочиться внутрь. Без сомнения в этом была какая-то магия, но делать ничего не пришлось, только пригнуться и втянуть в себя воздух.
Мама, весело приплясывая, убежала на кухню.
Павел остался в коридоре своего дома практически один.
Родители до сих пор жили в этой квартире, отвергая его попытки переселить их в лучшие условия. Этот ремонт, старый, с которым сдавался дом, молодой человек помнил очень смутно, но именно с ним ассоциировалось детство. Он испытал что-то похожее на сентиментальную тоску по времени, когда от тебя самого ничего не зависит и принимать решения, совершенно не твоя прерогатива. Детство…
Квартира, сейчас такие планировки не делают, длинным коридором уходила куда-то далеко-далеко вглубь. Несколько бра развешены через каждые полтора метра, включены только два, дальше все тонет в темноте. Бумажные обои, темные, красно-коричневого цвета с рисунком из золотых геральдических лилий и ваз. С другой стороны, коридор по всей длине занят самодельными книжными полками от пола до потолка. И книги везде.
Павлу показалось, что он оседает на пол.
Все было так гармонично. И полки эти, и обои странные, свет. В воспоминаниях, если они, бывало, посещали, эта обстановка казалась нищенской, жалкой. Однако! Хрусталь блестел, полироль отбрасывала блики, красная с золотом дорожка на полу идеально сочеталась с обоями, одежда в прихожей чистая, приличная и выглядит как новая.
- Знаю-знаю. – Пробормотал Федор Михайлович. – Шутки разума. С возрастом мы любим неосознанно чуть приукрасить свои детские страдания и драмы. Иногда из этого выходят приличные романы, между прочим, а иногда полная чушь. Но грех такой есть за всеми.
- Но я…
- Вы все помните, конечно. Пройдемте-ка дальше.
Они в молчании прошлись по комнатам. Спальня родителей, его комната и зал, украшенный к празднику.
- Это - 28 декабря, как сегодня?
Павел вошел в зал и замер. На мягком диване, горчично-желтом произведении искусства советской мебельной фабрики, сидел его молодой отец и он сам, маленький Паша лет шести. Они сидели тихо, уютно привалившись друг к другу, смотрели телевизор. В углу мерцала елка, дерево, состоящее из металлического дождика, гирлянд, развешенных по веткам мандарин и конфет. Павел ошалело смотрел на этот замерший кадр из своего глубокого, совершенно забытого детства.
- Степа! – Раздался с кухни голос матери. – Ставь стол!
Отец тут же поднялся, аккуратно подвинув маленького сына.
Через несколько минут квадратный стол из угла комнаты перемесился в центр, был раздвинут и готов принять не меньше десяти человек.
Мама зашла, чтобы проконтролировать.
- Ой, можно было не раздвигать. Мы же только вчетвером празднуем. – Она широко, загадочно улыбнулась и уплыла обратно на кухню.
Маленький Паша нахмурился. Отец тоже.
- Вчетвером? – Они удивленно посмотрели вокруг. – А кто четвертый?
Отец вышел вслед за матерью. За ним отправился и Павел с Федор Михайловичем.
- Лида, а кто четвертый? Мама придет?
- Нет! Мама празднует с подругами.
- Моя мама?
- Нет! Твоя – подруга моей. Празднуют вместе.
- Ну Лида! – Отец был уже заинтригован до крайности.
Мать рассмеялась.
У Павла сердце защемило. Неужели это тот самый новый год?! Мама выглядела такой молодой, такой прекрасной. И, она была счастлива! В этом плохом районе, в старой квартире, в нищете, в поношенных вещах с рынка, после нескольких дней битвы за продукты к новогоднему столу…
Она погладила себя по животу.
- Будем праздновать с Эльвирой. Как тебе имя?
Отец схватился за стену, потом попытался найти у себя сердце справа и схватиться за него, в итоге, сгреб маму в объятья и закружил по малюсенькой кухне, задевая тарелки и кастрюли.
- Прекрасное имя! – Потрясенно бормотал он. – Главное, редкое.
Они уже вместе расхохотались.
На шум прибежал маленький Паша.
- Что вы тут? – Он удивленно смотрел на родителей, не привыкший к такому откровенному проявлению чувств. – Дед Мороз приходил? Я все пропустил?
- Нет, малыш! Но, у нас для тебя отличная новость. – Мама шлепнула отца по руке, и он послушно опустил ее на пол. – У тебя в следующем году появится сестричка. Эля.
Павел молча смотрел на сцену всеобщих счастливых объятий, на вручение подарков, ему подарили игрушечный экскаватор, энциклопедию и несколько шоколадок, над которыми ребенок завис, словно это была янтарная комната. Смотрел на стол, заставленный салатами, на молодых, сияющих родителей и самого себя, счастливейшего из детей.
Наконец, Достоевский дернул его за рукав, выводя из ступора, и кивком указал на дверь.
- Пора.
- Да, уходим.
Павел послушно побрел к двери и прошел сквозь нее.
- А при входе зачем звонили? – Безучастно уточнил он.
- Пошутил. – Достоевский скромно улыбнулся в бороду. – Это было твое прошлое. Оно таково, каким помнилось? Или другое?
Павел потрясенно пожал плечами.
- И так, и так. Я просто… Они такие молодые. Так полны жизни. Счастливы. – Молодой человек посмотрел на своего сопровождающего и покачал головой. – В стране разруха, все или дорого или вообще по талонам. А они ребенка завести еще одного решили. Я очень люблю Элю, но это же безумие!
- Это жизнь. Ваши родители, молодой человек, ее не боялись. Вы многое помните из прошлого, а еще больше прочитали о нем, услышали. А люди рассказывают по собственным суждениям. Подумайте о том, что увидели.
Они зашли в лифт и потащились вниз.
- И, это все? Все прошлое, которое вы хотели мне показать? Один эпизод?
- Мне вам прошлый вторник продемонстрировать? Так они у вас все – одно и тоже. – Писатель посуровел и отмахнулся. - Показал то, что надо было. Подумайте теперь об этом. А вот они, - после вспышки гнева так же быстро наступило затишье. Достоевский махнул головой на пасквиль о Маше, - они счастливы?
- Не знаю. – Павел пожал плечами и усмехнулся. – Но обязательно выясню. Если надо, каждого лично опрошу.
Двое вышли из подъезда. На парковке, как ни в чем не бывало стоял большой джип-паркетник Павла. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, отсекая моменты прошлого.
- А… Я понял. – Молодой человек обернулся, чтобы расспросить писателя о дальнейших действиях, но рядом никого не обнаружил.
Он стоял совершенно один, возле дома своих родителей. За девятиэтажкой высились дома-башни, по бокам офисы. Киоск сменился вагончиком с кофе и шаурмой. Трехэтажный детский сад расцвел свежим ремонтом и Буратино в стиле Пикассо.
***
29 декабря.
Весь следующий день прошел в обычном режиме.
Павел откровенно делал вид, что работает, но так как остальные сотрудники себя даже этим не утруждали, к обеду тоже забросил маскировку. Все отчеты были сданы, итоги года подведены. Немного побегала бухгалтерия, активизировался секретариат с организацией новогодней вечеринки вот и все. Руководство с трех часов дня звенело коньячными бокалами, рядовые сотрудники прохаживались от рабочего стола до кафетерия, начальники отделов развлекались просмотром фильмов и глупостей в интернете. Всех охватило томительное ожидание праздника.
В шесть часов стартовала новогодняя вечеринка.
Так как Павел не был начальником бригады и вообще не имел людей в подчинении, из года в год ему удавалось это мероприятие успешно пропускать. Когда-то он действительно спешил домой, когда-то просто не было настроения. Но сегодня, он чувствовал, отбиться не получится. Призрак настоящего ожидался с минуты на минуту.
В семь тридцать Павел вернулся в свой кабинет из огромной переговорной, где вечеринка была в самом разгаре. Он хотел снять галстук и немного освежиться, хотя, что себя обманывать, точно знал, в кабинете его уже ждут.
Действительно, трое уютно разместились на диване.
Федор Михайлович выглядел чрезвычайно довольным, Толстой напряженным, Булгаков, как обычно насмешливым.
- О! Мы вас ждали. – Лев Николаевич поднялся на встречу. - Мой черед, батенька. Мой черед. Покажу вам настоящее, существование ваше покажу без украшательств и секретов. Как есть покажу. – Довольный вступительной речью, он важно кивнул.
Однако Павел к тому времени выслушал уже и вступительные, и хвалебные и хулительные и, наверное, все виды речей, которые посчитали нужным произнести поочередно: учредители, руководители, начальники отделов, он сам сказал пару слов, руководители подразделений и несколько рядовых коллег, очень обеспокоенных этой честью. Он был сыт речами по горло.
Молодой человек стянул с себя галстук, кинул его на стул и посмотрел на духов.
Несколько шотов тоже имели место быть.
- Господа, идемте на вечеринку!
Лев Николаевич растерянно выдохнул.
- Идемте, это же буквально в другом конце коридора. Посмотрите, как развлекаются офисные сотрудники. Такое не часто увидишь.
Булгаков легко подтолкнул Толстого.
- Это – настоящее. – Тихо произнес он.- Возможно, это ваша работа, дорогой граф.
- Но, не по плану, ведь. – Лев Николаевич теперь глубоко вздохнул. Каторга, а не работа.
- А когда у нас-то с вами по плану? У него вон по плану. – Михаил Афанасьевич кивнул на Достоевского. – У нас с вами – по обстоятельствам. Давайте уж, идите.
Павел усмехнулся. На него неожиданно накатила волна странного, бесшабашного веселья.
- Пойдемте все! Что вы тут сидеть будете? Немного развлечемся. Послушаем музыку, а потом Лев Николаевич препарирует мое настоящее. Оно никуда не денется.
Неожиданно быстро для такого коллектива, духи решили, что действительно, ничего ужасного не случится, если все вместе они сходят на вечеринку.
Павел вернулся в зал, выбрал уголок потемнее и принялся тихо рассказывать писателям о своей работе, попивая Пина Коладу.
Свет в зале выключили, под потолком крутился огромный диско-шар, по всем углам были расставлены искусственные ели в светодиодных гирляндах. Окна от пола до потолка несли эти мерцающие огоньки на улицу, так далеко как может проникнуть свет сотен новогодних шаров. С улицы поднимались и били в стекло огни жилых домов, соседних офисов, машин, светофоров и фонарей. Все они сталкивались, перемешивались и лились из динамиков тягучей красивой мелодией.
Павел расслабленно сидел в кресле, потягивая коктейль, смотрел на танцующих коллег и краем глаза следил за писателями, что тоже с наслаждением потягивали тропические напитки. Зрелище конечно было поистине завораживающее.
- Ну, какой у нас план, Лев Николаевич? Снова отправимся к родителям? Или к бывшей девушке?
- Девушке… - Глубокомысленно повторил Булгаков. – Де-вуш-ке, граф. Извольте расплатиться.
Толстой вздохнул.
- Откуда ж я… Тридцать пять годков, ни жены, ни деток... – Продолжая что-то бормотать, он повернулся к Михаилу Афанасьевичу и наклонил голову.
Булгаков отсчитал ему по лбу три смачных щелбана.
- И мне, дорогуша. – Достоевский в предвкушении потирал руки. – Два, извольте.
Зрелище было настолько исключительным, что Павел не успел ни обидеться, ни расстроится, он просто расхохотался так искренне, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. И смех этот делал его, обычного, в общем, парня, невероятно красивым.
Немного времени спустя, молодой человек вызвал такси и назвал адрес своей бывшей девушки.
Препирательства на парковке ни к чему не привели, Лев Николаевич, то ли оскорбленный проигрышем, то ли расстроенный провалом своего первоначального плана, был непоколебим. Мы едем к Вере и все!
Павел уверял, что это не имеет никакого практического смысла, что Вера уже почти год как часть его прошлого, а не настоящего и прочая и прочая. Но нет, этот человек-глыба стоял на своем.
Ехать пришлось долго. Стояли в пробках, тащились по запруженным машинами улицам, дремали в теплом салоне. Когда такси, наконец, остановилось у подъезда, Павел чувствовал себя немного пьяным, измотанным и совершенно растерянным.
Неужели все передвижения духов связаны с городским транспортом? Это казалось исключительно неудобным и не продуманным моментом.
Молодой человек на автомате набрал код домофона. Дверь открылась, двое зашли в лифт. Лев Николаевич, кажется, приободрился, но напутствий никаких не давал.
Все вокруг выглядело как обычно. Но, ничего и не должно было меняться, это ведь настоящее.
Павел не понимал, что ожидает от него и предстоящей встречи дух. Что они должны увидеть? Он знал, что Вера с кем-то встречается, но зачем он должен видеть это лично, понять не мог. Они были вместе три года. Но, такое случается. Виноваты все и никто.
Лифт остановился.
Двое вышли и встали напротив квартиры.
Лев Николаевич озорно прищурился.
- Надо действовать, молодой человек.
Павел закатил глаза к потолку, прожевал и проглотил все уже высказанные аргументы в пользу того, что действовать не надо и позвонил.
Через минуту дверь открылась на ширину цепочки. Показалась голова Веры. Девушка подстриглась, перекрасилась и выглядела премило. Такой растрепанный домашний цветочек.
Она в растерянности осмотрела подъезд и, Павел мог поклясться, теперь внимательно изучала его.
Он покосился на Толстого.
- И что, я должен проникнуть внутрь? Должен войти?
- Нет, не должен. – Вера закрыла дверь, сняла цепочку и снова открыла, на ширину не сильно-то больше, чем в первый раз.
Пока девушка всем этим занималась, Павел с ужасом осознавал, что она его видит и слышит.
- Какая же вы сволочь, Граф. – Еле слышно прошипел он.
Редко кто из людей видел, как Лев Николаевич Толстой улыбается во все тридцать два зуба. Павел удостоился такой чести.
- Добрый вечер. – Молодой человек жалко улыбнулся. Выпитое еще до конца не выветрилось, и он со всей отчаянной отчетливость понимал, каким ослом выглядит.
- Да? – Вера привалилась к дверному косяку. – Чем обязана?
- Ну… - Да какого черта! – В основном алкогольному опьянению. – Павел усмехнулся. – Вера, я пришел для того чтобы извиниться.
Она широко раскрыла глаза и рот. Сзади, в коридоре образовалась тень высокого накачанного мужчины.
- Здравствуйте, - бодро отчеканил Павел, - прошу прошения, что прервал ваш вечер. – Он чувствовал, что еще секунда и захочет поговорить с ними о Боге. – Я ни в коем случае не собираюсь говорить глупости о новых попытках и чем-то подобном, не волнуйся, более неловко чем я, ты себя не почувствуешь.
Вера хмыкнула, но расслабилась. Тень за ее спиной тоже.
- Просто, скоро новый год и я собираюсь извиниться перед всеми, кого в этом году обидел. Ты – первая в списке. Не уверен, в чем именно, но я виноват. Прости меня, пожалуйста. – В этот момент настоящего, он понял, что говорит искренне и улыбнулся.
Вера же наоборот разволновалась.
- Господи, ты умираешь, что ли?
- Нет! – Павел скривился. – Ну, стоит, конечно, провериться после праздников, но вроде нет. Я тут вынужденно занимаюсь самопознанием. В рамках этого можно спросить, что со мной не так?
- В смысле, почему мы расстались? – Вера дернула плечами.
- Нет, это ты мне очень доходчиво объяснила в сам момент расставания. Это я помню. – Павел не позволил ей сойти на безопасную тему. – Самопознание. Что со мной не так. – Он вгляделся в ее лицо и понял, что смутил и расстроил бывшую девушку. – Прости, я правда не собирался вот так навязчиво влезать в твою жизнь. Просто… Помоги по дружбе.
Вера расхохоталась.
- Ну ты дурак! Ладно. Но и ты уж меня тогда заранее прости.
Молодой человек примирительно поднял руки, признавая ее право говорить любые гадости.
- Все с тобой так. Ты довольно умный. В принципе, успешный. Когда смеешься – красивый. Только очень редко смеешься. У меня иногда было ощущение, что ты пластиковый. Не знаю как по- другому сказать. Не живешь, а функционируешь. Не ходишь, а передвигаешься. Существуешь в средних значениях. А как же минус и плюс? Без них ведь невозможно? Я так думала, а оказалось ты прекрасно справляешься. Или не прекрасно? – Она подозрительно сощурилась. – Это у тебя челлендж от психолога что ли?
Предложенный ею вариант был просто великолепным. Никаких тебе духов, галлюцинаций и голосов в голове.
- Да! - С облегчением солгал Павел. Тень за спиной Веры окончательно расслабилась. - Спасибо за откровенность. Мне определенно нужно подумать о твоих словах. Еще раз извините за вторжение. Хорошего нового года!
Вера тепло улыбнулась ему и кивнула своей прелестной головкой.
- И тебе хороших праздников, Паша. Вообще, всего тебе самого хорошего.
Она исчезла одновременно с закрывшимися дверьми лифта.
Граф тоже исчез.
Павел отправился домой думать над словами своей бывшей девушки.
***
30 декабря.
Будущее.
Сегодня – будущее.
Разве хоть один человек на свете не мечтал узнать свое будущее? Приоткрыть завесу грядущего, заглянуть под пелену и все в таком духе.
Я буду счастлив в браке? Моя карьера сложится? Будут ли у меня дети? Будут ли у меня приличные дети, за которых не стыдно? Не будет ли стыдно моим родителям за меня? Мои мечты исполнятся? Как я умру? Скоро? Больно? Можно не скоро и не больно? Так много вопросов…
В данный момент Павел понял очень простую вещь. Задавать себе эти глупые вопросы и воображать на них приятные ответы – совсем не тоже самое, что ждать их к семи вечера текущего дня. Ему вспомнился эпизод из сериала «Секретные материалы». В одной из серий молодой полицейский охранял провидца. Парень очень переживал, что умрет от рака легких, потому что курил. Провидец успокоил, что у него другая судьба. В следующей сцене парня застрелили. Да уж, судьба.
Весь «рабочий» день Павел слонялся по офису. Он выпил ванную кофе с каждым из сотрудников, обсудил с ними вчерашнюю вечеринку, с любопытством выслушал каждую сплетню, в общем, был занят совершенно не свойственными вещами, только бы не думать о будущем. Этот провальный побег от самого себя, тем не менее, натолкнул его на интересные размышления о собственном прошлом и настоящем. Он начал понимать суть явления трех духов. К тому же возник интригующий вопрос к ним самим.
Часть дня Павел, заряженный кофеином до корней волос, лихорадочно листал в библиотеке офиса классическую русскую литературу. Пришлось даже врать начальству, что он обдумывает новый проект, изыскивая вдохновение в трудах Достоевского, Толстого и Булгакова. Начальник был поражен как креативностью, так и подборкой.
К семи часам, офис совершенно опустел.
Молодой человек сложил книги на полки и по тускло освещенному коридору направился в свой кабинет.
Трое снова расположились на диване. То ли с каждым явлением они становились более бесплотными, то ли просто наловчились. Вид у духов был гораздо более расслабленный и довольный, чем в первый раз.
- Добрый вечер, господа. – Павел вежливо поклонился.
Он облокотился на стол, сложил руки на груди и внимательно всмотрелся в эти странные, старые лица. Все же, если это сумасшествие, приятно знать, что в нем есть хоть какая-то система.
- Приветствуем, приветствуем! – Михаил Афанасьевич бодро встал. – Ну-с, моя очередь настала. Будущее… - Словно заправский фокусник, он поводил руками из стороны в сторону. Еще секунда и попросит снять часы. – Что день грядущий нам готовит и все в таком духе. Извольте откланяться, господа. – Он развернулся и направился к двери.
Павел остался стоять в прежней позе.
Булгаков вздохнул и обернулся.
- Ну что там у вас?
- У меня пара вопросов. – Павел примирительно поднял руки. – Имею я право на пару вопросов?
- И да, и нет. – Писатель пожал плечами. – Вы свои права имеете, мы тоже. Не всякий вопрос может быть отвечен.
- А… Я понял. - Список вопросов о литературных героях пришлось забыть. – Тогда, остался только один. – Я вас читал. – Писатели одобрительно закивали. – Не все, конечно, кое-что. Может быть даже у всех вас что-то одно. - Выходило неловко, но он продолжил. – И представлял вас всех немного другими. По манере речи, что ли. Вы же совершенно разные писатели и люди, а говорите как мои современники. Временами… Сложно сформулировать.
- Позвольте, господа хорошие, я отвечу. – Достоевский улыбнулся коллегам.
Они совершенно не возражали.
Лев Николаевич поглаживал окладистую бороду, Булгаков почтительно замер.
Федор Михайлович встал, прошелся по кабинету, покивал сам себе и с улыбкой повернулся к Павлу.
- Понимаю, душечка мой, понимаю, ангелочек. И вы поймите, что оно выходит так, что говорить и писать вроде как разные вещи. Раз-ны-е. Даже одна душа, когда говорит и теми же словами, буквами теми же пишет, оно всякий раз по-иначе выходит. По-разному. Потому как говорю и пишу, может быть, я, а слушаете и читаете, однако, все же вы. А мы с вами – раз-ны-е. А ежели мысль эту, любезный, обдумать хорошо, то, выходит – все одинаково. Совершенно по-разному одинаково все.
Михаил Афанасьевич подошел, мягко поддел Павла за локоток и направил к выходу.
Дверь в кабинет захлопнулась. Оттуда послышался дружный хохот.
***
- Куда мы? – Павел был все еще озадачен ответом на свой вопрос, но начинал понимать, что его провели. – В смысле, куда мы направимся? Взять машину или такси?
- Так далеко нам не надобно. – Булгаков указал на конец коридора.
Молодой человек почувствовал, как зрение сужается до одной точки в конце прохода, стены сдавливают, наступает на пятки пол и потолок. Он судорожно вздохнул. В офисе за эти секунды произошли еле заметные, но существенные перемены. Немного поменялось освещение, украшения стали другими, более пышными, изменилась ковровая дорожка, чуть ярче стал цвет стен. Появились несколько государственных флагов, в огромных горшках буйно цвели незнакомые растения.
- Сейчас тоже 30 декабря? Какого года?
- День тот же. Год другой, далекий. Вы уже в возрасте, дорогой друг.
- И я здесь? В такое время. В предновогодний день? – Ему стало так тоскливо, что хоть волком вой.
- Да. – Еле слышно подтвердил писатель. – Вы там. – Он кивнул на дверь в конце коридора. Из-под нее пробивалась полоска света.
Двое медленно шагнули вперед.
- А я, знаете, думал, что будущее человека не написано. Что каждый наш поступок меняет его. – Павел задыхался от тишины вокруг и готов был болтать что угодно.
- Так и есть! – Булгаков привычно сверкнул пенсне и задорно улыбнулся. – Вы наверняка слышали наши с Львом Николаевичем жалобы, что план есть только у Достоевского. Но ведь это правда. Он первым показал вам прошлое. Это повлияло на вас?
- Да. – Павел грустно улыбнулся. – Я понял, что не помнил свое прошлое, что придумал его себе из воспоминаний других людей, из запроса общества на страдание и необходимость жалеть себя, из книг и фильмов. Моего личного в этих воспоминаниях почти не осталось. А ведь я был счастливым ребенком с любящими родителями. Мне незачем страдать и принижать свое детство.
- Вот! С этой мыслью вы пришли к настоящему. Один вчерашний день, даже и сегодняшний тоже, кардинально изменили ваше будущее. Поэтому мы идем в конец коридора, а не остались в вашем старом кабинете. Не бойтесь. Идемте.
- Иду. – Павел ступал чуть бодрее. – А вы наказаны, да?
Михаил Афанасьевич рассмеялся.
- Вы мне нравитесь! Задаете такие вопросы! Заявляю вам как дух, в котором все еще теплица частичка великого писателя, в вас есть потенциал. В человеке, который задает вопросы не только о себе, определенно есть потенциал. Я это не часто говорю. И да, конечно мы наказаны. Это очевидно.
Наконец они подошли к двери кабинета. Писатель ее легонечко толкнул и двое просочились внутрь.
В большом просторном помещении царил полумрак. Компьютер выключен, в дальнем углу мерцает наряженная елка. Павел даже не сразу увидел хорошо одетого, поджарого мужчину у окна. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на улицу.
Стоило колоссального труда заставить себя подойти и посмотреть.
Как будто гримеры или нейросеть поработали над его лицом. Морщины. Седые волосы. Поджатые губы вытянулись в нить. Глаза… Павел заглянул в них и поежился. Пустые глаза. Они не смотрели ни вглубь себя, ни на мир. В пустоту смотрели.
- Боже мой. – Молодой человек отшатнулся от своего изображения. – Какая тоска! И это все, на что я способен? – В растерянности он подошел к письменному столу. Монументальное сооружение красного дерева. Такая же торжественная, статусная скукота, как его джип-паркетник в настоящем. А ведь он хотел другую машину, ему нравились другие столы, другое будущее.
Возле компьютера, его какой-то космической версии, стояла скромная рамка с фотографией. Павел взглянул на снимок и в ужасе отпрянул.
- Нет! – Он резко повернулся к писателю. – Этого просто быть не может! Только не Вера!
- Собственно…
- Она же не любит меня. – Павел как-то по-детски всплеснул руками. – Я не люблю ее! Как это все вообще получилось?
- Ну, это не так уж интересно. Последствия ряда решений, незапланированных визитов, звонков и переписок… Какие-то чувства, хотя бы и ностальгия с одиночеством, привычка, все же подтолкнули вас друг к другу. Но да, вы все совершенно несчастны.
Павел снова взглянул на снимок. Рядом с ним и Верой примостилась очаровательная маленькая девчушка.
- О! У нас ребенок. – В его голосе была и радость, и горечь.
- Да. И все же вы здесь, сейчас. Как думаете, какие мысли бродят в вашей седой голове?
- Представления не имею. – Павел поморщился от этой лжи. – Конечно все он прекрасно знал. Просто… Это было уже слишком.
Булгаков терпеливо смотрел на него, то молодого, то старого.
- Вы что-нибудь поняли?
Павел кивнул.
Потом покачал головой.
Снова кивнул.
- Не знаю. Нужно подумать. У меня совсем не было времени над всем этим подумать. И, давайте уйдем, что-то у меня неприятное предчувствие. – Он решительно направился к двери, потирая грудь в районе сердца. В тоже время его версия привалилась головой к оконному стеклу. – Кстати, хотел уточнить, вы показываете какой-то отрывок из будущего или прямо смерть человека?
Михаил Афанасьевич молча сделал шаг в сторону и жестом фокусника указал на фигуру старика, скорчившуюся на полу. Было очень похоже на сердечный приступ.
Павла прошиб холодный пот.
- Ясно, понятно. – Быстрее пули он промчался к двери, вывалился в коридор и прямо как Павел из будущего, осел на пол.
Офис тем временем вернулся к своему обыкновенному поблекшему, привычному, восхитительному виду.
- Я понял.
Булгаков присел рядом.
- Что вы поняли-то? – От его привычной уже ухмылки у молодого человека потеплело на душе.
- Что мне надо подумать о своей жизни. – Павел широко улыбнулся. – Что мне предоставляется гораздо больше возможностей, чем я мог даже предположить, лелея свои мнимые, а иногда и настоящие проблемы. Что все может измениться в один миг и это не страшно. А вот это – он ткнул пальцем в дверь, - успешно, безопасно и очень страшно. А главное, что все может пойти в какую угодно сторону, и не все я могу контролировать, но кое-что сделать можно уже сейчас.
Булгаков широко улыбнулся.
- И что же, позвольте спросить?
Павел достал телефон и продемонстрировал писателю, как блокирует номер Веры.
- Соблазны привычной колеи пусть остаются в прошлом. – Телефон бывшей бедующей, улетел в черный список. - Я правильно понял? Хоть что-нибудь? – Так как ответа не последовало, молодой человек поднял голову.
Он был один в офисном коридоре.
Все ушли. Время приближалось к полуночи.
***
31 декабря.
Павел стоял на парковке торгового центра с двумя пакетиками в руках и как зачарованный качал головой.
Какого чета с ним только что произошло? Наваждение? Гипноз?
Только что он был на кассе в огромном сетевом супермаркете со скромной курицей в руках. Оказалось, для счастливого празднования нового года в доме не хватало только и исключительно куриной тушки.
Он пришел в дом родителей без предупреждения, как-то спонтанно. Пол ночи вертелся, размышлял. Пытался сделать выводы из этого приключения. Пытался, пытался и уснул, а проснулся с мыслью, что сегодня новый год и как было бы здорово отпраздновать его с семьей. Быстро собрался, покидал подарки в машину и приехал к родителям. Пораньше, чтобы не передумать, не отговорить себя какими-то дурацкими обоснованиями, которые, теперь он понимал, иногда серьезно портили жизнь.
Мама широко открыла дверь и, в недоумении смешанным с восторгом, смотрела на сына.
- Степа! – Зычно прокричала она вглубь квартиры. – Пашка приехал.
Как будто он жил на другом конце страны, этот ее глупый сын.
- Вижу. – Мужчина стоял тут же, в коридоре, в одном ботинке. – С нами, что ли отпразднуешь, сынок?
- А можно? – Павел улыбнулся.
- Шутишь?! Проходи, быстрее. – Отец замер на секунду. – Хотя, не проходи. Есть идея.
Молодой человек увидел небрежно накинутую куртку, один ботинок…
- Что купить?
Так он оказался на кассе супермаркета с куриной тушкой в руках.
Кассирша пробила товар и потянулась за следующим. А больше ничего не было.
- Вторую. – Она требовательно вытянула руку.
- У меня одна. – Павел почувствовал смешную неловкость. За ним змеилась очередь с тележкам, с телегами еды.
- Вторую! – Громыхнула кассирша. – По акции!
- Да, мне не нужно. Позвольте, я расплачусь, люди ждут…
- Люди подождут. – Женщина как-то привычно сверкнула на него яркими глазами из-за толстых линз очков в стильной оправе. – Быстренько сбегайте за второй. Магазин проводит новогоднюю акцию. – В ее голосе появились вкрадчивые нотки. – Покупатели не против.
Павел развернулся и быстренько пробежал мимо покупателей, которые действительно были не против. Вся эскапада заняла не больше трех минут, но даже в обычный день за это время его род прокляли бы до пятого колена. А сегодня только безропотно следили во все свои сто пятьдесят глаз, как хорошо одетый молодой человек мечется в поисках курицы.
Так он оказался на парковке с двумя пакетиками в руках.
- Наваждение.
Рядом с ним остановилась небольшая зеленая машина. Двигатель выключился, фары погасли, хлопнула водительская дверца. Показалась немного растрепанная рыжеволосая девушка. Естественно, это была она. Теперь вокруг не толпились тысяча бесшумных пакетов, не клубилась не осязаемая дымка, это была обыкновенная, симпатичная девушка, которая его, конечно, знать не знала. В данный момент она как раз заканчивала разговор по телефону.
- Я куплю ее, папа! За ней же поехала. Что, скажи мне ради всего святого, ты собрался готовить на новый год из курицы. Хотя нет, не говори! Скоро приеду.
Она взглянула на Павла, который расхохотался от удивления и предсказуемости такого поворота событий.
Девушка остановилась.
- Простите! – Молодой человек широко улыбнулся. – Не хотел вас напугать. Просто услышал про курицу. Не ходите никуда, там полно народу. Возьмите одну из моих. – Он протянул на выбор пакетики.
- Эм… Вы что же, ходите по парковкам и предлагаете незнакомым девушкам потрогать ваших куриц? – Она подозрительно прищурилась, но в пакетики заглянула. – Действительно курица. Еще страннее!
Павел быстро рассказал ей про акцию и даже продемонстрировал чек.
- Все же, это как-то слишком. Родители учили меня не брать у незнакомцев мертвых животных, предназначенных в пищу.
- Прекрасные у вас родители. А это - птица. – Павел сунул ей в руки один пакет. – Привыкайте пока, я окончательно развею ваши сомнения.
Он набрал номер матери.
- Мам! – На фоне слышалась суета, радостные вскрики и шорохи. Приехала Эля с мужем и детьми. – Мам! Я взял две тушки. Еду к вам. – Повисла многозначительная пауза.
- Нет, не едешь, сынок! У нас холодильник забит на весь следующий год. Морковку положить некуда. Твой отец тоже все по два покупает. В общем, мы ждем тебя и одну курицу. Вторую верни, продай, отдай, но, чтобы ни грамма ее в моем доме не было.
Рыжая девушка хохотала.
Павел никогда не получал такого удовольствия просто глядя как человек смеется.
- Хорошо, мам, я ее по дороге съем. Скоро буду. – Он сбросил звонок. – Ну что, возьмете мое наказание?
- Убедили! – Девушка помахала пакетиком. – Возьму. Надо же, избавили меня от необходимости толкаться в таких очередях. Новогоднее чудо!
- Да, впереди нас ждет год окорочка. – Павел не мог перестать улыбаться.
- А я могу для вас что-то хорошее сделать?
- В этом году уже нет. А в следующем, может быть кофе?
[1] Имеется ввиду фильм «Новая рождественская сказка» 1988 г.
[2] Имеется ввиду повесть-сказка Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями»
[3] Имеется ввиду 2-й круг ада из произведения Данте Алигьери «Божественная комедия». Не очень смешная.
[4] Имеются ввиду два эпилога четырехтомника «Война и мир» Л.Н. Толстой
[5] Имеется ввиду способ перемещения волшебников во вселенной книг «Гарри Поттер»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге