Эта странная, странная жизнь

Ничего личного

Моложавый дьявол в модном костюме из ткани с эффектом искры был неотразим, неограниченно компетентен и неприятен до тошноты. Всем своим видом он показывал, что принадлежит к иному, более высокому классу существ, нежели его жалкий человеческий клиент.

Впрочем, хозяину квартиры явно не было дела до того, кто как выглядит. Вторая сторона договора сидела у стены, уткнувшись любящим взглядом в большой фотопортрет жены с сыном над рабочим столом, и покорно ждала, пока чиновник закончит оформление.

— Прошу вас ответить: была ли любовь, — дьявол отчеркнул когтем строчку в разделе "Обязанности Поставщика услуг", — идеальной, всепоглощающей и единственно возможной?

— Была... — выдохнул мужчина со счастливой улыбкой на губах.

— Есть ли претензии, связанные с неполным соответствием поставленной любви условиям заказа?

Мужчина отрицательно помотал головой.

— Есть ли какие-нибудь пожелания насчет совершенствования обслуживания? Пускай вы и не сможете опять воспользоваться нашими услугами, но позаботьтесь о сородичах, помогите улучшить сервис — мы ведь работаем с людьми и для людей! — заученно отбарабанил дьявол.

Мужчина еле заметно пожал плечами. Мысли его витали слишком далеко, чтобы отвлекаться на подобные мелочи.

— Признаёте ли вы выполнение обязательств поставщиком в полном объёме?

— Признаю, — умиротворённо вздохнул мужчина и прикрыл глаза.

— Тогда вот здесь распишитесь... — дьявол вытащил файлик с приложениями, ловко выхватил уже заполненную форму акта выявленных недостатков с целой гребенкой прочерков и ткнул пальцем в пустую графу. — Так, а теперь вот здесь... И здесь... Благодарю. Теперь прощайте — к сожалению, мы больше никогда не встретимся.

Дьявол собрал документы в кейс, смахнул с рукава пылинку, провёл в воздухе магнитной картой, и посередине комнаты засветилось дверь портала в преисподнюю. Кивнув клиенту, чиновник положил карту в нагрудный кармашек и сделал шаг к багряному мареву.

— Как "прощайте"?! — опешил мужчина, выходя из блаженной прострации. — Вы же говорили, что по прошествии десяти лет идеальной любви меня ожидают адские муки... Разве вы сейчас не заберёте меня... туда, с собой?

Дьявол на мгновение задержался перед порталом и с жалостью взглянул на влюблённого. Жёсткие губы записного бюрократа на мгновение искривились в сочувственной улыбке. Затем он отвернулся, сделал второй шаг - и портал схлопнулся за его спиной.

Целую вечность — минуты две клиент преисподней сидел на прежнем месте, ожидая продолжения, но адские трубы так и не вострубили, никто не сгустился из дыма и серы. Мужчина медленно встал, потянулся, разминая затекшую поясницу, ещё раз обвёл комнату глазами, а затем бросил ликующий взгляд на портрет и поспешил к спальне.

Остановившись перед чуть приоткрытой дверью, он уже было протянул руку к фигурной ручке, но услышал голос любимой, прислонился лбом к косяку и прислушался к телефонному разговору.

— Хорошо, милый, как скажешь... Нет, мой козёл так и не догадывается ни о чём... Да, все эти годы... Ничего, лишь бы деньги давал, пока у него хоть что-то осталось: тебе давно уже пора вольво на джип поменять, а то нам в этом узеньком салоне неудобно... Малыш как? Знаешь, чем дальше, тем больше на тебя становится похожим...

В матовом стекле двери в спальню на мгновение отразился дьявольский лик и тут же растаял.

Диспут

— Нет, уважаемый, я вам авторитетно заявляю, что силовые линии потенциальной вселенной сходились в верхней точке её свода!

— Извините, уважаемый, но у меня не менее авторитетное мнение, чем ваше! Оно базируется на безукоризненных теоретических положениях и подкреплено убедительнейшими расчётами. Я могу вам доказать хоть сейчас, не сходя с этого места, что силовые линии потенциальной вселенной сходились в нижней точке её основания, и никак иначе.

— Позвольте вам не поверить, уважаемый!

— Мне трудно вам это позволить, уважаемый! Особенно если учесть возможную заинтересованность определённых кругов в результатах вашей работы...

— На что вы намекаете, уважаемый?! Уж не хотите ли вы сказать, что я выполняю заказную работу?

— Ну что вы, уважаемый! Разумеется, нет. Я просто обращаю ваше уважаемое внимание на то, что ваша версия рождения Вселенной абсолютно случайно может быть использована некоторыми политическими кругами для доказательства их изначального верховенства.

— Это с какой такой стати, уважаемый?

— Ну как же, уважаемый, если ещё до возникновения Вселенной узел божественных силовых линий находился в потенциальных небесах, то безусловное главенство в обществе должно принадлежать тем, в чьём ведении находятся небеса. Простая логика, знаете ли. Таким образом, я не могу не отметить, что наше духовенство было бы просто счастливо, если бы ваша уважаемая точка зрения возобладала.

— В таком случае, уважаемый, я в свою очередь не могу не отметить, что в доминировании вашей уважаемой точки зрения точно так же заинтересованы крупные землевладельцы. Более того, насколько я знаю, некоторым из них уже известны постулаты вашей работы, и они всячески выражают вам свою поддержку. К примеру, владелец квартала, в котором находится наше с вами исследовательское учреждение, вчера объявил о создании общественной организации, члены которой торжественно обязуются разбивать яйцо только с тупого конца, что должно символизировать...

— Ага, уважаемый, вот теперь я понял, почему ваш сосед-епископ так любит обедать на публике! И жрёт одни лишь яйца вкрутую, разбивая их с верхушки! Причём превращает каждый удар в какое-то священнодействие! Или будете утверждать, что это всё случайность?

— Уважаемый, остыньте. Чш-ш-ш. Тихо, нас могут услышать. Вот, так-то лучше. А теперь я вам задам вопрос, а вы хорошо подумайте, прежде чем ответить: вы настаиваете на том, что я исполняю заказную работу?

Молчание.

— Нет. Конечно, нет, уважаемый. Прошу простить мне излишнюю горячность. Разумеется, основные цели наших работ лишь волей случая — и в очень малой степени! — связаны с отдельными социальными явлениями.

— Так оно и есть, уважаемый. Мы с вами проводим чисто научные изыскания, представляющие исключительно теоретический интерес.

— И при этом используем только те средства, что были выделены нашим всемилостивейшим монархом на развитие науки.

За окном слышен громкий вздох разочарования. Дискутанты поворачивают головы и видят в окне огромный любопытный глаз. Секундой позже Человек-Гора встаёт с четверенек и отряхивается. За окном института бушует пыльная метель. Затем пол содрогается от тяжёлых шагов гиганта.

Молчание.

— Я вам скажу, уважаемый, что мы немного увлеклись. Прикиньте сами, как будут звучать некоторые места нашего диспута, будучи вырванными из контекста.

— И при этом ещё истолкованными каким-нибудь недалёким докторишкой.

— Или морячком.

— Да, или морячком.

— Который, фигурально выражаясь, ещё не намочил и подошв в океане вселенского знания.

— Где мы с вами, уважаемый, чувствуем себя как рыбы в воде.

— Это точно. Просто ужас.

— Просто ужас.

— Куда только катится этот мир...

— Кстати, вот вам и интересный вопрос: куда катился этот мир до того, как Вселенское Яйцо разбилось?

— О, как интересно! Обсудим, уважаемый?

— Конечно, уважаемый!

Так создаются легенды

Иду однажды летом от стоматолога, никого не трогаю, разве что примус не починяю. Кому они нужны по такой жаре, те примусы...

К стандартному зданию по правой стороне улицы примыкает доминошкой престарелый дом с необычно высокими окнами. Одно из нижних окон открыто и затянуто занавеской из марли. Сразу за ней на атласной подушечке лежит Древнее и Священное Животное. Узкая египетская мордочка, худощавое телосложение, короткая рыжая шерсть — как есть божество.

Высота подоконника — метра три с половиной.

Дремлющий в золотом солнечном свете рыжий кот за белой вуалью, напоминающей ту, что навсегда скрыла за собой Сириуса Блэка... Ну не смог я пройти мимо; разумеется, тут же потянулся за фотоаппаратом.

Кот раскрыл один глаз, зевнул и, видимо, решив, что недостаточно проявил себя, флегматично вывалился из окна.

С высоты 3,5 м.

К счастью, под окном был незаасфальтированный участок, поэтому с котом ничего не случилось. Но выглядел он так, словно случилось, и не один раз. Кота — существо домашнее до кончиков усов — жестоко раскорячило на месте. Его лупила крупная дрожь. Его вдавливал в землю ступор. Бедный кот изо всех сил вцепился в поверхность планеты, боясь, что та сейчас уйдёт из-под лап, и он останется висеть в космическом пространстве в полном одиночестве.

Движимый сочувствием, я спрятал фотоаппарат и поспешил к бедняге. Земля — не обивка кресла, поэтому отодрать кота от почвы труда не составило. Он тут же обмяк в моих руках, явно прикидывая, с какого места я его буду жрать.

Мой рост при выпрямлении организма составляет 186 см, руки соответственной длины, поэтому, когда я поднял кота над головой, до подоконника ему осталось немного. Но это немного он должен был преодолеть сам.

Оказавшись перед надёжной твёрдой стеной, кот осторожно вышел из ступора, стал задними лапами на мои ладони и начал медленно точить передние когти о кирпичи. Сволочь.

В это время из окна послышалось негромкое шарканье. На секунду оно прекратилось — и тут же раздался дикий вопль. Было ясно без слов, что хозяйка обнаружила отсутствие своего фаворита.

Услышав крик, кот судорожно оттолкнулся от моих рук и изо всех сил рванулся из этого страшного окружающего мира в такое привычное, домашнее окно...

Прямо в середину паутины из марли.

* * *

/Следящая камера прокручивает время чуточку назад и перемещается со двора в квартиру/

* * *

Хозяйка, немолодая женщина, души не чающая в своём любимце, шаркает (выработанная годами привычка, позволяющая иногда не наступать на кошек) на кухню, дабы убедиться, что её чадо по-прежнему не щадя сил занимается послеобеденной сиестой. Она входит. Она ищет глазами подушку. Она её находит, но глаза отказываются верить самим себе. Просветив кухню взглядом, сравнимым по интенсивности со взором грибника, преследуемого конкурентами, она понимает, что её настиг самый страшный кошмар котовладельца: падение животного из окна с головокружительной высоты.

Напоминаю: с высоты 3,5 м.

Последнее падение в жизни.

Его жизни.

Следовательно, и её жизни. Вот только посмотрит сейчас на его останки, и будет совсем всё. Отчаянье изливается наружу в жутком крике и, подталкиваемая сзади безумной надеждой, она со всех ног бросается к окну.

И в этот самый момент в самую серединку оконного проёма, абсолютно бесшумно, с неслабой скоростью, когтями вперёд влетает её кот. Кот с остекленевшими глазами, каждый из которых от страха еле умещается на морде. Кот, безмолвный, как привидение, прячущееся от экзорциста.

Кот, только что с места взявший высоту, по самым скромным подсчётам составляющую (извлекаем из памяти расстояние до подоконника и учитываем размер оконного проёма) около четырёх с половиной метров...

И раздаётся второй вопль. Невероятной силы. На грани человеческих возможностей.

* * *

Я убежал. Позорно и на максимальной скорости. И кто из вас первым бросит в меня камень за избыточное благоразумие (это эвфемизм такой)?

Очень жаль, что я не буду присутствовать при следующей беседе женщины с соседками.

Читать перед пробуждением

Не буду сегодня просыпаться. Что у меня, совсем ум выветрился — просыпаться. Какое длинное, злое и шипящее по-гадючьи слово. Ещё укусит. А вдруг оно вообще по полу ползает и меня караулит. Нет. Лучше я буду мирно подрёмывать в подушку и не замечать разные неприятные мелкости. Сквозняк из форточки, например. Фу. Да, именно фу. Фу на него — такой холодной лапой да по таким распаренным плечам. Я же простудюся, заболеюся и помруся. А все будут меня вспоминать и плакать. Потому что меня больше не будет, а без меня нельзя. Совсем нельзя. Все будут говорить "Ах, если бы тогда форточку кто-то закрыл..." Встать, что ли, и действительно закрыть форточку? Да не так уж и холодно. Лето всё-таки. Нет, в самом деле, даже тепло. А оконное стекло после вчерашней уборки стало таким прозрачным, что и не заметишь, пока не дотронешься. И если приглядеться, то на липе внизу можно рассмотреть толстую сойку. Она ранним утром прилетает, чтобы с дворовыми воронами поругаться. Или посплетничать. А потом как-то незаметно исчезает. И можешь неделю её не увидеть, если пропустишь. Или даже две недели. А деревья такие смуглые стоят после ночи. Когда встает солнце, то темнота забирается под ветки, чтобы не сразу попасть под лучи. Но все равно попадает. Лучи пытаются стереть пятна ночного мрака с листьев. Они делают это так старательно, что к осени с листиков стирается вся зелень. Даже дырки появляются. Но пока еще только начало лета, и если успеешь встать достаточно рано, то можно заметить через окно-невидимку, как вдалеке тает последний сиреневый лоскут ночного неба...

Действительно встать, что ли? А зачем? Кому от этого станет лучше? Вот кому я могу понадобиться в такую рань? У всех есть все, они этим очень довольны. Могут же обо мне ну хоть на полчасика... ладно — хоть на двадцать девять минуточек забыть! Совсем забыть. Сначала начерно, а потом начисто. Вычеркнуть меня из общего расписания ролей на сегодня. Я же бедным за такое короткое время не помогу? Не помогу. Несчастных не утешу? Не утешу. Голодных не накормлю? Не накормлю. Кота не заведу? Вообще-то, тут зарекаться нельзя, но почти наверняка. Нет, точно не заведу, я от присмотра за этим соседским гадом никак очухаться не могу. Да, и в квартире убрать не успею. И с кактусом ничего не случится. Вообще, кактус — лучшее домашнее животное. Рыбы не требует. Вычесывать не надо. По тебе ночью не топчется. Тоже пухленький, тоже мордастенький. А царапается по делу и вежливо. Блин, он же вечером расцвести обещал. Завянут цветы — ещё несколько лет ждать придётся. На фотке в книге цветок похож на конус ванильного мороженого в сахарной вате. А посредине конуса — глазок из лимонного крема с шоколадной серединкой. А вокруг густые и томные тычинки. И всё это смотрит на тебя с любопытством, свежее и невинное.

А если прозевать — будет на тебя из горшка тупо пялиться какое-то древнее ископаемое с дряблыми веками.

Да, вставать надо обязательно.

Нет, ну когда-нибудь придётся же встать? Хотя вроде ещё есть запас по времени. А желудок уже начинает тянуться и сжиматься... У-у, скотина. Предатель шагреневый. Мои глаза тебе никогда не забудут этой подлости. Это ж сейчас подниматься, переться на кухню, разогревать сковородку, просыпаться, открывать холодильник, доставать масло, ставить его на стол, а не на плиту, закрывать холодильник, просыпаться, закрывать холодильник, открывать глаза, кидать на сковородку масла на глазок, открывать холодильник, доставать пару яиц... а потом аккуратно их располовинить и изящно-небрежно пролить содержимое на растопленное масло. И закрыть глаза, и представить себе шуршание гальки на пляже Черногории, и побулькивание исландского гейзера, и щёлканье клешней камчатского краба, и самую свежую! самую жёлтую! самую вкусную в мире яичницу! Яичницу, томящуюся на этой сковородке. Яичницу, которая через минуту горячим одеялом накроет мелко порезанную ветчину и украсится помидорными ломтями!

И окончательно проснуться.

И всё-таки закрыть холодильник.

Ради этого, безусловно, стоит встать...

Странно, но вроде как удалось выспаться сегодня... Ой, как хорошо утром потянуться! И крутануться винтом! И в эту сторону! И вот так прогнуться! И вот так! И сесть на кровати! Доброе утро, мир, здравствуйте, милые Окно, Кактус и Яичница, я иду к вам!..

...Как — полдевятого?! Какие полдевятого?! Нельзя полдевятого!! Не хочу полдевятого!!!! Ой! Ой, блин!..

...Почему от булочки во рту неудобно? А, там же ещё зубная щётка... С собой её, что ли, взять? Нет, лучше булочку возьму. Нет, не в карман. И сосиску не в карман. Тьфу ты, и не в зубы. И я не забуду вынуть из них щётку. И не сяду на это пятно от упавшего яйца. Мне вообще садиться некогда. И я сейчас тихо и спокойно сниму с яичного пятна свою белую джинсовую сумку. У бухгалтерши вроде был порошок для чистки...

Теперь одежда. Это постираю сегодня, это поглажу завтра утром, это — ффеее! — выброшу в пятницу вечером, а пока придётся надевать — УСПЕТЬ НАДО! УСПЕТЬ!!!

Так, побыстрее, пятно на сумке пока припудрю мукой, зубную щётку оставляю в коридоре под зеркалом. Вроде всё.

А сантехника вечером вызову.

Семён Наумович. История первая

Эпиграф:

Он из тех знаменитых евреев, которые способны вызвать приступ острого антисемитизма у самого Меира Кахане или даже у теоретика сионизма господина Теодора Герцля.

(С) А. и Б. Стругацкие "Отягощенные злом, или Сорок лет спустя"

— Девушка!

Женщины, стоявшие у кульманов, вздрогнули и повернули голову.

— Что я говорю? Я говорю "алло, девушка" говорю. Вы моё алло слышите?

Пожилая сотрудница скривила угол рта и покачала головой.

— Если слышите, то тогда мне нужен телефон Тейтельмана! Тейтельман мне нужен, говорю! Надеюсь, мне не надо ещё раз повторять "алло"? Я говорю, Тей-тель-ман! Что? Еще раз что? Ага. Понятно. Понятно, говорю! Тей-тель-ман! по бук-вам! транслирую!

На последнем слове затаившие дыхание женщины беззвучно хихикнули в кулаки. Семён Наумович, сильно картавящий по жизни, посмотрел на них невидящими светлыми глазами и опять повернулся к аппарату:

— Первая буква Т — Тимофей! Понятно? Нет, понятно — не буква, это я вам вопрос задаю! Как — "какой вопрос"?! Про первую букву! Так я ж вам уже сказал какую! Буква Т — Тимофей! Что дальше? Дальше у нас вторая буква! Так я ж вам и говорю какая, что ж вы меня всё время перебиваете! Ну вот и хорошо, что слушаете. И не надо на меня стонать в трубку. Вторая буква Е — Ева! Которая с Адамом! Нет, Адама тут нет, он позже будет! Просто буква Е! Е-ва! Вы моё алло слышите? Хорошо! Идём дальше! Дальше, говорю, идём!..

— ... Теперь — М! Как это — М или М? Или Н? Ага. Девушка, но это совсем разные буквы, как их можно спутать? Да говорю, говорю, что вы такая нервная, тут совсем просто: М — Моше. Как это не знаете никакого Моше?! Его нельзя не знать! Ну Моше же! Записывайте, диктую по буквам: М — Михаил, О — Онан... Я не ругаюсь, девушка, Онан в Библии есть, правда! Вот почитайте! Ничего, я вам дам почитать, только до Тейтельмана дозвонюсь. Потом А — Авель! Да, Авель, а что тут такого? Ну так и всё, раз ничего!

Лица сотрудниц приобрели помидорный оттенок. Кульманы ёрзали по паркету и подозрительно похрюкивали.

— Ну да, Тейтельман! Всё правильно говорите, зачем мы столько времени убили на эти буквы... Да что же вы такая нервная, девушка! Говорю я вам адрес. Я у него сколько раз дома был. Диктую, записывайте. Знаете, на Данилевского есть такой проходной двор, так вот если через него пройти, то как раз упрётесь...

...Потом Семён Наумович полчаса сидел в прострации с зажатой в руке трубкой, уткнувшись взглядом в пятно на столе, и грустно размышлял вслух:

— Господи, ну ты же меня знаешь, я такой культурный человек — как она могла меня туда послать?! Вот скажи мне, Господи! Нет, ну ты ответь, пожалуйста, я же тебя спрашиваю!..

За его спиной тихо шушукались и шуршали страницами телефонного справочника сердобольные сотрудницы. Им было стыдно за себя.

Семён Наумович. История вторая

Семён Наумович жил в коммунальной квартире. Возможно, это покажется невероятным, но все жильцы четырёх комнат коммуналки находились в прекрасных добрососедских отношениях. Разумеется, насколько это вообще возможно между людьми, которые каждое утро образуют очередь перед туалетом.

Однажды в субботу утром зазвонил телефон в коридоре. Страдавший бессонницей Семён Наумович с готовностью выскочил из комнаты и схватил трубку:

— Алло?

— С вами говорят с санэпидемстанции, — послышался в трубке молодой, но явно начальственный голос. В интонациях таинственной незнакомки сквозила усталость от суетного мира, которая обычно формируется у ответственного лица примерно с десятого года пребывания в должности.

— Ага, — поддакнул Семён Наумович, прижимая трубку к уху поплотнее.

— Мы проводим анализ состава водопроводной воды. Возьмите какую-нибудь банку, налейте воды из-под крана и отслеживайте появление осадка. Я ещё позвоню в течение дня.

— Ясно,— кивнул Семён Наумович, — сделаем, конечно. Девушка, а это только мне или…

В трубке раздались короткие гудки. Семён Наумович с уважением положил её на рычаг и полез на антресоли.

Через полчаса на кухонном окне стояли пять полных банок — жена одного из жильцов, привыкшая не доверять своему мужу, решила вести собственное наблюдение за качеством воды. Соседи теснились в кухне, словно броуновские частицы в капле, и время от времени бросали косые взгляды на подоконник. В толще воды весело кружились крошечные пузырьки и какие-то мелкие пылинки; солнечные лучи, пройдя через стёкла банок, дробились на дрожащие разноцветные полоски. Хозяйственный Семён Наумович вскипятил чайник, и экспериментаторы устроили небольшую складчину: на столе тут же возникли пачка грузинского чая, варенье, свежая половинка чёрного хлеба и несколько разнокалиберных чашек.

— Может, инфекция какая? — предположила недоверчивая жена. Муж хихикнул:

— А то как же. Новенькая, свежезанесенная. Лечится отстаиванием. Подхватил заразу, постоял на месте — и всё осело вниз. Только потом из носков надо не забыть повытряхивать дохлых бактерий.

— Можно подумать, ты за свою жизнь что-то вытряхивал из носков! — огрызнулась жена. — Их берёшь стирать, а они грохочут, как погремушки. Тьфу. Ты лучше на банку посмотри, как там всё бегает. Может, и вправду где-нибудь эпидемия началась, и они боятся, чтобы к нам случайно не занесло. Правда, так они много не напроверяют. Люди говорят, солнце инфекцию убивает, — задумчиво проговорила женщина, глядя на радугу, сползающую со стола по клеёнке.

Старая соседка, сидевшая напротив, изронила "Святая правда!" и авторитетно закивала головой.

— Конечно, — подтвердил муж. — Микробы получают солнечный удар, теряют сознание и выпадают в осадок. Остаются одни только микробы-негры, они к жаре привычные. Поэтому из Африки самые страшные болезни расползаются, их ничем не возьмёшь.

Соседка выгнула бровь и всерьёз призадумалась. Пятый сосед, киоскёр-кавказец неопределённого возраста, молча встал, подошёл к банкам и внимательно присмотрелся.

— Шэвэлятся, — обрадовал он соседей. Семён Наумович подскочил к подоконнику, наклонился и сильно прищурился; перед глазами тут же замелькали цветные круги. Он снял с носа очки и начал протирать их краем майки.

За спиной зазвонил телефон. Недоверчивая жена сняла трубку и протянула её Семёну Наумовичу.

— Ну что? — прозвучал из трубки тот же голос, ещё более усталый и томный. — Набрали воды?

— Так точно! — отрапортовал Семён Наумович, выпрямляя поясницу. — Разрешите вопрос?

— Какой ещё вопрос? — возмутился голос. — Вам сказали — делайте!

— Так мы сделали, честное слово! — прижал руку к груди Семён Наумович. — Только невооружённым глазом ничего не видно. Разрешите вооружиться?

В трубке озадаченно замолкли. Семён Наумович ждал, затаив дыхание. Соседи тоже не шевелились.

— Ну... давайте, — неуверенно разрешил голос и опять сменился короткими гудками.

Ради торжества бактериологической науки Семён Наумович сбегал в комнату и притащил четырёхкратную лупу, при помощи которой изредка рассматривал свои награды. Протерев стекло чистым краем многострадальной майки, он склонился над банкой, отгородив её от соседей сутулой спиной.

Кривое стекло расплылось во все стороны. В середине прозрачной выпуклости гроздьями висели воздушные пузырьки, облепившие внутреннюю поверхность сосуда. Пытаясь разглядеть их получше, Семён Наумович случайно задел банку, и пузырьки наперегонки устремились вверх. Дотошному исследователю в какой-то момент показалось, что к каждому из них прилепились какие-то совсем уж крохотные точки, но когда он моргнул несколько раз, перед глазами остались лишь светлые пузыристые ниточки.

Отчаявшись что-либо рассмотреть через мутноватое стекло банки, Семён Наумович осторожно коснулся воды лупой. Подводный мир внутри пластмассового ободка выгнулся и ушёл вглубь. Закрашенные неровности подоконника, увеличенные водопроводной оптикой, торчали, словно пики подводного хребта. Донных отложений явно не наблюдалось.

Позади опять затрезвонил телефон. Все соседи сгрудились вокруг коммунального парламентёра и навострили уши — разговор обычно был слышен за несколько шагов.

— За отчётный период осадка не выявлено, — с гордостью доложил Семён Наумович.

— Отлично! — радостно воскликнул девичий голос. — Можете сделать себе клизму!

— Ясно, — автоматически подтвердил Семён Наумович и осёкся. В трубке мерзко и заливисто захихикали на два голоса, и связь тут же оборвалась.

Семён Наумович скорбно покивал головой, бережно поднял с подоконника банку с хорошо отстоявшейся водой и под дружную ругань жильцов поплёлся в комнату поливать алоэ. Ковыряя землю карандашом, он рассеянно слушал, как в кухне недоверчивая жена спорила с соседкой; каждая доказывала, что тёмная банка принадлежит именно ей. Перед началом полива Семён Наумович на всякий случай дунул в банку, отгоняя в сторону светлую плёнку на поверхности воды.

Душа и тело

— Душу?! — дьявол усмехнулся и в очередной раз затянулся сигарой. — При чём тут душа? Юноша, мой вам совет на будущее: обязательно читайте бумаги, которые подписываете. Хотя бы бегло.

Прыщавый подросток схватил верхний лист из пачки, лежащей на столе, и начал суетливо бегать глазами по строкам. Руки его тряслись.

— Сами бы подумали: ну зачем мне ваша душа? — пожал плечами дьявол и аккуратно стряхнул пепел в карман смокинга. — Вы что, гений? Титан мысли? Творческий человек? Сколько новых, интересных идей за восемнадцать лет вашей жизни породила вот эта нечёсанная грязная голова? Что мне делать с вашей душой? Копыта полировать? Так мои копыта, прошу прощения за горькую правду, и без того сияют ярче, чем она.

— Так... э-э... — растерялся парень, — мучить ведь. На сковородке.

Дьявол глумливо хрюкнул и посмотрел на юношу так, что тот со сконфуженным видом втянул голову в плечи.

— Ну почему все люди такие идиоты? — риторически вопросил дьявол и возвёл очи к небу. — Ты в раннем детстве марки собирал ведь? Собирал. И что, ты раскрашивал их фломастерами, пририсовывал усы, вырезал из них ножницами силуэты? Не вырезал? Даже из самых потёртых, дешёвых и невзрачных? А с чего это я должен портить свою собственность? Ты считаешь, что я глупее тебя? Нет, настоящая, блистательная душа в отличном состоянии — это уникальная драгоценность, я с таких буквально пылинки сдуваю. Но и второй сорт, как у тебя, тоже идёт в дело. Полная серия однотипных душ — это тебе не хухры и даже не мухры. Мне только за блок фэнов "Блэк Саббат", — дьявол со значением потыкал пальцем вверх, — знаешь что коллега предлагал? А ты говоришь — на сковородку...

Подросток нервно сглотнул и протянул дьяволу страницу контракта.

— А моё тело вам зачем?

Дьявол взял лист, рассеянно взглянул на него, почесал когтем у основания рога и отложил сигару.

— Ну, честно говоря, этот коллекционерский инстинкт уже заколебал. Надоело бегать за редкими экземплярами, уговаривать, тратить время, силы, средства... И всё ради чего? Чтобы на очередном чаепитии показать коллеге язык и воскликнуть "А у меня коллекция лучше!"? Так мы оба уже не в том возрасте. Несерьёзно это всё как-то. Хотелось бы пожить в собственное удовольствие. А в вопросах удовольствий, поверь, я понимаю гораздо больше тебя. Твоё тело познает самые изощрённые наслаждения, и я буду это всё переживать вместе с ним. И не только с ним — таких сенсоров у меня по всему миру миллионы. Долой собирательство, да здравствует гедонизм!

Посмотрев на выражение лица парня, дьявол хлопнул его по плечу.

— Да не расстраивайся ты так! Ты ведь тоже будешь ощущать все приятные моменты, и так же остро, как и я!

— А куда же тогда моя душа денется после смерти? — осевшим голосом спросил юноша.

— Не знаю, — отмахнулся дьявол, — это её проблемы. Короче, готовься, чел. Начинаем отрываться по полной...

Девочка и Зеркало

Жила-была маленькая девочка, и были у неё свои маленькие девчачьи мечты.

Однажды она нашла Зеркало, Которое Исполняло Желания. Оно висело высоко на стене, и в прозрачном, как горный воздух, стекле отражалась только девочкина голова. Девочка стала на цыпочки, поглядела в него, недовольно сморщила носик и пожелала стать взрослой — как это всегда бывает с маленькими девочками.

И стала.

Теперь она могла вертеться перед Зеркалом сколько угодно. Но чем больше она вертелась, тем меньше была собой довольна. И правда: в момент, когда женщина перед зеркалом довольна собой, в мире наступает всеобщая гармония, а хор ангелов на небесах исполняет акафисты дивной красоты и осыпает землю лепестками роз.

Сами знаете, как часто это бывает.

И пожелала девочка (в душе ведь она осталась той же маленькой девочкой, внутреннюю суть никакому Зеркалу не изменить, пусть даже самому волшебному) стать самой красивой. Ну, второе типовое желание маленьких девочек, куда ж без него.

Но Зеркалу не было дела до человеческой оригинальности. Оно предназначалось для исполнения желаний.

И это девочкино желание было исполнено.

Однако в душе даже самой красивой женщины всегда теплится самое потаённое, самое заветное желание маленькой девочки — стать богиней.

Непростое желание, конечно. Но Зеркало потому и начиналось с прописной буквы, что могло исполнять даже очень непростые желания.

И стала женщина богиней. И перед ней встала первая божественная проблема.

Маленькая девочка обычно любит своих подружек.

Женщина, как правило, терпимо относится к наличию подруг.

Богиня, безусловно, должна быть одна (некоторые, правда, считают, что и одной много, но мы не будем к ним прислушиваться).

Зеркало могло превращать девочек в богинь. Любых девочек...

Девочка-богиня ухватилась за Зеркало, напрягла все свои божественные силы и сорвала его со стены.

Но Зеркало было очень могущественным, умело защищаться и не хотело, чтобы его разбили о каменный пол.

Тем более — какая-то богиня, а не маленькая девочка, которой простительно.

И прекрасные белые руки мгновенно превратились в прекрасный белый мрамор.

Перед стеной стояла самая красивая статуя этого мира. С Зеркалом в окаменелых руках.

Текли минуты. Зеркало размышляло. Его одолевали тяжёлые-претяжёлые думы. Настолько тяжёлые, что Зеркало наконец стало просто-таки неподъёмным, и даже прочный камень не выдержал.

Руки у статуи отломились.

Не беспокойтесь: Зеркало не разбилось. В момент, когда мрамор треснул, оно вместе с прекрасными каменными руками, вцепившимися в раму, исчезло из этого мира, где живут такие вредные маленькие девочки.

Впрочем, это даже хорошо. А то у них ещё столько желаний осталось...

* * *

Но на самом деле часть силы зеркала осталась в карманном зеркальце каждой маленькой девочки. И, глядя в него, она видит себя настоящей богиней.

Или хотя бы первой в мире красавицей.

Правда, есть такие здравомыслящие девочки, которых не обманешь зеркальными отражениями.

Очень мало, но есть.

Но даже они видят себя в зеркальцах взрослыми.

Потому что девочки видят себя маленькими девочками только тогда, когда им это выгодно.

Впрочем, женщины всегда видят себя в самом выгодном возрасте.

И от их реального возраста это не зависит.

Недоразумение

Она отложила кисточку в сторону, отступила чуть назад и невольно залюбовалась делом рук своих. Шедевр. Подлинный шедевр. Безбожно дорогие краски, казалось, сами выбирали, как им лечь: по гладкому полотну, сплетённому из тончайших линий цвета пепла, текли молочно-белые с искорками полосы; не заметные с первого взгляда тени придавали затемнённым участкам пугающую глубину; взгляд скользил по изящным изгибам, не в силах вырваться из мучительно прекрасной ловушки...

Очень осторожно, боясь нарушить очарование созданного неловким сотрясением, она отошла от зеркала, проплыла по коридору и вошла в кабинет мужа.

— Посмотри... — прошептала она, остановившись в дверях.

Он перевёл на неё невидящие глаза и с минуту сидел молча, удивительно напоминая рассеянную горгулью.

— Ну как? — с лёгким недоумением спросила она.

— Да-да, — кивнул он, затем не глядя взял со стола карандаш и начал медленно крутить его между пальцев; глаза продолжали смотреть сквозь неё спокойно и задумчиво.

Плечи жены опустились, она провела рукой по косяку и вышла из кабинета.

— Послушай... — раздался его виноватый голос.

— Да ладно, я не обиделась... — тихо ответила она.

Дойдя до середины коридора, она ещё раз посмотрела на себя в зеркало, висящее на стене.

"Шедевр. Подлинный шедевр", — с горечью подумала она и отчаянным жестом взлохматила бережно уложенные волосы.

* * *

Последняя рифма, еле слышно щёлкнув, стала на своё место, и строфа засверкала, заиграла яркими красками. Он начал повторять в уме готовый текст, перебирая бусины строф, словно чётки. Где-то на краю восприятия раздался скрип двери, он недовольно поджал губы. Его что-то спрашивали, он что-то отвечал, продолжая скользить по строчкам, которые начал сочинять для любимой с раннего утра.

Силуэт человека в дверном проёме качнулся и исчез. "Жена", — с запозданием подсказало ему сознание.

— Послушай... — начал он с воодушевлением.

— Да ладно, я не обиделась... — тихо донеслось из-за двери.

Он замер, как громом пораженный. Рука судорожно сжалась, комкая бумагу.

Просидев некоторое время, он расправил листок и ещё раз перечёл стихотворение.

"Шедевр. Подлинный шедевр", — с горечью подумал он и отчаянным жестом швырнул бумажный комок в корзину.

Пушкин, прости...

Они сошлись — Москва и Питер, Кулак и зуб, трусы и свитер, Шпаргалка — и не тот билет, Ах-злой язык — и пистолет.

Стоят, нахмурясь, — жребий брошен: Замочек — ключик, стрижен — кошен, Зачатье — роды, сопли — клей, Осел и слон, Люссак и гей.

Глядят уныло: "Winston" — "Прима", Маца — свинина, грубо — зримо, "Maxim" — "MacDonald's", UNIX — DOS, Азор и роза, мух и ос.

Плетутся прочь: УЗИ и узи, Крест на груди и крест на пузе, Амбиций рев и тихий пшик... Один мужик — другой мужик.

Тихий сюр

...Я проснулся от того, что в дальнем рабле, кем-то брошенная, сипло и надсадно пшавела важа - у нее явно прослушивался достоевский берлиоз. Она не давала спать и старым хайям, обитающим в верхнем гессе, и даже вечно пьяного дейнека она вынудила недовольно проворчать что-то вроде “У, бродский стаднюк!”

Дырявые паганини источали такой рабиндранат, что я брезгливо швырнул их под низкий маршак и принялся натягивать остальные кукрыниксы. Напялив старые шекли, я бережно прижал к рушди полный шек спир и взял треверс на свою покосившуюся ионеску. Идти до нее было далеко, целых две шелли, но это меня не слишком микеланджело.

Это сентябрьское дидро ничем особым не отличалось. Прямо надо мной, печально взмахивая пышным сюлли-прюдом, летела редкая и пугливая бёрд слей. В придорожном гейне о чём-то руставели навои.

Внезапно их еле слышные бианки перекрыл громовой берроуз. Навстречу из густого лорка выползал дикий троепольский гамсун, его лакированное пьюзо цвета кваренги блестело и переливалось.

Мои родари громко церетели. Хотелось преодолеть ойстрах, вытащить свой верный кортасар - и монтень его что есть пресли промеж сислей! Но в моих стельмах не было ничего, кроме короткого сааведра, и я обречённо отвернулся, почти ощущая его первый джалиль.

Вдруг раздался громкий пруст. Этот страшный сартр приблизил ко мне свою зловещую камю и, проревев “Глюк я, глюк!”, медленно растаял, оставив после себя лёгкое дефо. Я покрутил джером у кафка и обессиленно растянулся на зеленой мюссе.

Вновь не было слышно даже шолохов, и только важа всё пшавела и пшавела вдалеке, и её слабые айни медленно растворялись в осенней мериме. Сюр продолжался...

Милости от природы

В проёме открытого окна лаборатории застряла толстая колонна, сотканная из солнечных лучей. На середине пути от рамы до мокрых паркетин она упиралась в изогнутую стеклянную призму, закреплённую между двух стержней на деревянной подставке. От блестящих граней призмы к полу протянулись едва заметные разноцветные полоски.

Висящие в нагретом воздухе капельки влаги прилипали к лицу и не давали дышать. Студент вытер со лба пот, сглотнул, медленно подправил кристалл, отчего конец самодельной радуги переместился чуть дальше, и ещё раз повторил найденную в старинной книге формулу.

Почти сразу же цветные пятна на вытертом паркете слились в яркий оранжевый овал; воздух над ним замерцал, закружился вихриком, в котором начали проявляться контуры маленькой фигуры в шляпе с высокой тульей.

Лепрекон сидел на приземистой табуретке, подперев голову ладонями и уткнув взгляд в противоположную стену.

— Я так понимаю, тебе золота? — устало осведомился он, не поворачивая головы.

— Йессс! — воскликнул студент и дёрнул согнутой рукой. — Йес, йес, йес!

Он несколько раз возбуждённо хлопнул себя по щекам, рухнул на скрипнувший стул и с блаженным стоном вытянул ноги.

— Можешь говорить на родном языке, я тебя прекрасно пойму, — пробурчал лепрекон.

— Да нет, это я радуюсь, — жизнерадостно улыбнулся студент.

— Да? И чему же?

— Как — чему?! Я первым научился вызывать лепреконов!

— Ну да, как же, первым... — хмыкнул человечек презрительно. — Первым был ещё Патрик. А после него этот способ открывали сотни раз.

Студент чуть повернул голову и недоверчиво воззрился на собеседника.

— По-моему, ты пытаешься меня надуть. Об этом обязательно остались бы хоть какие-нибудь записи.

Лепрекон наморщил нос и вздохнул.

— Бесполезные опыты обычно не описывают.

— Как бесполезные? — растерялся студент. — Почему бесполезные? А золото?

Лепрекон наконец повернул голову к студенту. Под его пристальным укоризненным взглядом студент стушевался, ему вдруг нестерпимо захотелось куда-нибудь спрятаться.

— Золото? Ты хоть раз оставлял на виду золотую монетку, чтобы от неё можно было отщипнуть кусочек? со стипендии жертвовал монетку Маленькому Народу?

— А что... надо было?

Лепрекон встал с табуретки и медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

— Вы самое развращённое поколение, которое мне приходилось видеть, — раздражённо бросил он юноше. — вам всё в жизни даётся бесплатно: половину потребностей вы скачиваете из интернета, вторую половину покупаете на родительские деньги. В результате вы научились только брать и ничего не отдавать взамен. А любое вместилище, из которого только берёшь, когда-нибудь становится пустым.

Он остановился перед студентом и задрал голову, уставившись юноше в глаза.

— Ты сразу решил вызвать лепрекона или тренировался на более простых вызовах?

— сначала я хотел вызвать саламандру, — честно признался студент.

— Естественно, — кивнул человечек, — самое простое заклинание. Ну, и чего не вызвал?

— Для вызова саламандры нужно было перо феникса. Для чего, кстати? Там кусочек листа с объяснением был оторван.

— А как бы ты её зажигал? Спичками? — глумливо поинтересовался лепрекон и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— А почему перьев феникса не достать, знаешь? Последнего феникса твои соплеменники сожрали в Новой Зеландии ещё в девятнадцатом веке. Мясо у него вкусное было. Кого ещё ты пытался вызвать?

— Нимф, — признался молодой человек, ковыряя пол концом туфли.

— Ну да, конечно, — проворчал лепрекон и недвусмысленно огладил себя по воображаемой пышной груди. — Неужели не явились?

— Не-а.

— Вот негодницы! — с наигранным возмущением всплеснул руками лепрекон. — Раньше к кому угодно являлись любовью заниматься, а теперь даже вон какими красавцами пренебрегают. И кому какое дело, что после того, как нимфа переспит с тремя-четырьмя мужчинами, она теряет всю свою молодость и красоту и весь недолгий остаток жизни не вылезает из своего укрытия? Молодые нимфы из-за вас, кобелей, просто не успевают жить! И новое потомство не успевают рожать!

Лепрекон в раздражении топнул ногой, пробежался в угол и обратно и опять остановился перед смущённым студентом.

— А единорогов пробовал вызывать?

Юноша покраснел ещё сильнее и опустил глаза.

— Ну... я это... не нашёл ни одной... Слушай, давай сменим тему.

— Давай, — с ядовитой улыбкой согласился лепрекон.

— Так что там насчёт золота? — с облегчением выдохнул студент.

— А нету, — злорадно сообщил человечек. — Твои предшественники всё выбрали. И никто не пополняет.

Убитый горем студент обхватил голову руками и замычал, стиснув зубы. Внезапно он вскочил с места и радостно воскликнул:

— Погоди, я вспомнил! Ты ещё должен желания исполнять!

— Это — сколько угодно, мой господин! — с издевательской почтительностью поклонился лепрекон. — Но только с использованием подручных средств. Магию давным-давно на других потратил.

С выражением величайшего отвращения на лице он присел, засунул руку по локоть в пол, вытащил красивый медный горшок с ручкой и наклонил его, показывая, что горшок пуст.

— Садись. Хоть по-малому, хоть по-большому. Извини, чем могу...

Очередная литературная находка

Недавно нашими литературными археологами была найдена вводная часть знаменитого классического произведения:

ПАРОД

Прялка тихонько стучит, загрубевшие пальцы мелькают; Лязгает ножниц металл — и на землю слетают обрезки, прожитых жизней куски: дни с неделями, месяцы, годы... Несколько странных зверей на полу поедают волокна (Сёстрам шепнула в свой час Артемида, что то — лангольеры). Неторопливо ползёт нить меж пальцами старой Лахесис: Мойра умело её по изгибам судьбы направляет. Вдруг небольшой узелок где-то в хитром застрял лабиринте; Сразу прямая струна стала хитрым паучьим плетеньем. Клото со злости кричит: "Что творишь, криворукая дура?! Ты представляешь себе, как людскую судьбу изменила, Сколько придётся петлять горемыке по разным задворкам?.. Стой! Дорогая сестра, ты куда свои ножницы тянешь? Хочешь в Гадес ты его раньше времени этим отправить Или создать парадокс — бытие чтобы было прерывным?" Долго возились они с изворотами нити проклятой И расплели наконец. Но былого уже не воротишь...

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ.

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою...

Слово

В начале было Слово.

Нет, не так.

В начале прозвучало Слово.

Нет, опять не совсем то.

В начале зазвучало Слово. Собственно, в самом начале раздались только первые его звуки. Но именно они упали в чёрную почву небытия и проросли новой, не известной до этого сущностью — веществом. Непостижимые семена без свойств и качеств, зародыши сущего, они раскрылись в пустоте диковинными цветами и начали стремительно набирать материальную плоть, разбрасывая вокруг брызги первоэнергии.

А Слово продолжало звучать, и новые звуки накладывались на старые отголоски. В зависимости от этих созвучий или диссонансов вибрации эфира расслаивались на гравитационные, электромагнитные, акустические волны, которые прошивали силовыми нитями ткань Вселенной и стягивали воедино это неимоверно сложное и грандиозное изделие. В местах, где волны сплетались меж собой в невидимую паутину, вокруг крупиц безличной первозданной материи образовывались скопления вещества. Словно танцовщицы перед выступлением, они торопливо одевались всё новыми и новыми слоями волновой кисеи, образовывая в пространстве огромные плотные шары.

Тем временем Слово не умолкало, беспрестанно развивая и совершенствуя своё порождение. Его очередные раскаты, резонируя с мёртвой материей, пробудили в спящих до поры частицах способность самим поддерживать в себе искру активного существования — так возникла жизнь, тогда ещё слабая и бессмысленная. Однако в какой-то момент — в полном соответствии с законами вероятности — в наследственных кодах, где дублировались цепочки букв Слова, удачные сочетания в конечном счёте породили разум. Теперь уже обладатели интеллекта производили новые, не существовавшие в природе звуки — пусть слабые и эфемерные, но с тем же созидательным потенциалом. Родилось ли что-либо из этих колебаний — об этом мне неизвестно. Спросите лучше у обитателей микромиров.

Когда-нибудь Слово закончится. Последняя волна движения пронесётся по Метагалактике, в последний раз порывы межгалактического ветра качнут звёзды — крохотные соринки на поверхности бытия, затем последние импульсы завязнут в пустоте и абсолютный покой покроет всё сущее мертвенной коркой.

И в конце зазвучит Молчание.

Нет, не так.

В конце прозвучит Молчание.

Хотя на самом деле всё ещё проще.

В конце будет Молчание. Уставшая за эпохи вибрации материя тяжело осядет на дно бездны, растворившись в бесконечно терпеливом небытии, и вселенская дрожь наконец уймётся.

Погружённая в мёртвую, по-настоящему мёртвую тишину Вселенная замрёт в ожидании.

А затем Некто произнесёт следующее Слово.

Контакт

Маленькое оранжевое солнце уже давно выплыло из-за горизонта, и тени от редких стеблей, понатыканных по всему полю, становились всё короче и короче. Солдаты гарнизона, оставленного Земным Содружеством на третьей планете для защиты посёлка учёных, откровенно скучали: обещанная посадка орфиан, обитателей Галактики Треугольника, запаздывала уже больше чем на час. Дежурившие на базе операторы развлекались как могли: крохотные флаеры с камерами гонялись за местными бабочками-однокрылками или выписывали в воздухе сложные фигуры. В наклейке наушника наводчик стационарного дезинтегратора, забывшись, мурлыкал вполголоса какой-то хит, на заднем плане трое яйцеголовых из посёлка лопотали о чём-то своём. Веснин задумчиво проследил за полётом самого светлого аппаратика, перевёл глаза на небо и зевнул. Поверхность земли успела достаточно прогреться, и хотя полуденный зной ещё не набрал силы, тёплый ветерок обволакивал тело, заставлял его расслабиться — и это после второй чашки синтекофе, что же дальше-то будет...

Рядом с Весниным в нагретом воздухе висел поселково-гарнизонный переводчик, маленький инопланетянин из Бродяг. Представители этой странной расы терпеть не могли своих соплеменников и всегда путешествовали в одиночку, расплачиваясь за провоз до очередной планеты своими полезными умениями. Ребята прозвали его Мальком, тот не возражал: Малёк так Малёк. Он свободно общался на нескольких десятках языков, представлявших интерес для землян, знал много интересных историй, характер у малыша был лёгкий и необидчивый. И самое главное — этот гладкий шарик размером с голову человека был незаменимым специалистом по общению с другими расами. Впрочем, как и любой из Бродяг.

А ещё Бродяги, в отличие от жителей других систем, были нетребовательны к дыхательной смеси, и для землян это было очень важно. После терраформирования и модифицирования флоры здешний воздух постепенно приближался по составу к земному. Время от времени землянам ещё приходилось отлёживаться в барокамерах, когда в крови накапливалось слишком много нежелательных продуктов газообмена, но это случалось всё реже и реже. Болезнетворные микроорганизмы людей давно не беспокоили: универсальные фагоциты в крови усердно отлавливали любую активную органику, строение которой не было прописано в их биокоде, и с удовольствием ей обедали.

Прапорщик Шанцев, качок с сонным взглядом и молниеносной реакцией, лениво двигал челюстью. Где он ухитрялся доставать жвачку за миллиарды километров от Земли, никто не знал, тем более что космические торговцы посещали захолустную планету редко и неохотно. Веснин ещё раз зевнул и посмотрел на коммуникатор. Сигнал готовности первого поста, стационарного дезинтегратора, горел положенным по инструкции зелёным светом.

— Представляешь, Шанцев: раса, которая дышит практически таким же воздухом, — сказал Веснин, чтобы хоть что-то сказать.

Прапорщик не шелохнулся. Большая чёрная бабочка пролетела где-то в метре от них и упорхнула ввысь.

— Это наши потенциальные враги, между прочим, — продолжил Веснин. — Им подходят те же планеты, что и нам. Разве что найдётся какая-нибудь мелочь, которая помешает высадиться.

— Маловероятно, — заметил Шанцев, не прекращая жевать. — Сейчас планеты быстро обустраивают. Разве что почва под ногами будет гореть, или там с камнями чего...

— Вот я ж и говорю, — подтвердил разомлевший Веснин, почти не слушая собеседника. — Враги. А после нас они, между прочим, собираются лететь к Земле, чтобы встретиться с Советом. И тот уже дал добро. Хотя я бы на месте членов Совета сто раз подумал бы, прежде чем допускать к Земле потенциальных врагов.

— Орфиане не враги, майор, — мягко прошелестел Малёк, дождавшись, пока майор закончит говорить. — Это очень дружелюбная раса. Они даже с гвиздрами как-то уживаются.

Веснин удивлённо вскинул брови: если это правда, то орфиане действительно настоящие чемпионы по дружелюбию. Гвиздров до сих пор не истребили полностью только из-за прямого запрета на расоцид.

— К тому же их всего трое, — напомнил Малёк. — Обычные... у вас в языке нет этого понятия: что-то среднее между послами, паломниками и туристами. Кстати, они предложили сесть на поле возле гарнизона, а не на посадочной площадке у посёлка именно по этой причине: хотят продемонстрировать, что не представляют угрозы. Сами увидите, их капитан предложит обыскать их корабль на предмет вооружения и опасных предметов. И вам, майор, лучше согласиться: это будет воспринято как ответный дружеский жест.

— Странно... — озадачился Шанцев. — По идее, должно быть наоборот.

Малёк никак не прореагировал. Он никогда не высказывал своего мнения о чужих обычаях.

— Жаль, что мы так и не разобрались в их системе передачи изображения, — сказал Веснин. — Представляешь, Шанцев, сейчас корабль приземлится, откроется люк, и оттуда выйдет шикарная длинноногая...

— Летят, — послышался из коммуникатора голос дежурного наблюдателя. — Сообщили по эфирке, что спустятся на челноке. Всем экипажем.

Люди дружно задрали головы. На фоне рыжего облака с правой стороны блеснула маленькая искорка. Довольно быстро она превратилась в точку, затем в шарик, и когда до поверхности оставалось уже всего ничего, оказалось, что на поле опускается гигантское синее яйцо.

— Ого! А наши приятели-то побольше будут, чем мы предполагали, — хмыкнул Шанцев. — Так, Малёк?

— Этого я не знаю, — признался Бродяга. — Я сам на их планетах не был. Всю информацию об орфианах получил от наших очевидцев.

— Внимание, общая готовность! — повысил голос Веснин. — Напоминаю: проявлять максимальное дружелюбие, но при этом быть начеку! В случае безусловно агрессивных действий нам разрешено применять оружие.

Солдаты надвинули визоры на глаза и рассредоточились по разным местам поля — на первый взгляд, в произвольном порядке, но при этом возле каждого оказалось какое-либо укрытие: холмик, груда камней, углубление в земле. Плевалки — короткие ружья, стреляющие плазменными сгустками, — были скрыты под пластиковыми накидками; Веснин на всякий случай ещё с вечера распорядился зарядить их до отказа.

Яйцо зависло где-то в метре над поверхностью земли; несколько высоких стеблей, оказавшихся под ним, склонились вбок, один сломался с громким щелчком. Словно в ответ на это в нижней части яйца оболочка треснула, и две обозначившиеся створки медленно разъехались вверх и вниз.

Как только нижняя панель доползла до нижнего края, из-за неё выметнулось что-то светло-синее и лохматое размером с быка, спрыгнуло на землю и издало пронзительный свист. Солдаты отшатнулись, Веснин и Шанцев, направившиеся было к кораблю орфиан, остановились.

— Что он говорит?

— Я не понимаю его, — прошелестел Малёк. Майору показалось, что в звуках, исходящих от кожи Бродяги, проскальзывают нотки замешательства. — Это странно, я должен понимать его. Я его не понимать его свистит...

В первый раз за всё время Веснин слышал, чтобы их переводчик говорил безграмотно.

— Извините, майор, — опомнился Малёк. — Я уже перестроился на перевод языка орфиан, поэтому мне потребовалось...

Веснин жестом остановил его.

— Ничего. Сейчас всё выясним.

Он сделал несколько шагов к челноку, в метре от него шёл настороженный Шанцев. Правая рука прапорщика была расслаблена и свободно висела вдоль тела, пальцы слегка шевелились. Как в вестерне, подумал Веснин, когда шериф собирается стреляться с главарём бандитов, чтобы всё прояснить раз и навсегда.

Лохматое существо ещё раз коротко свистнуло и припало к земле. Ближайший к нему солдат попятился и потянулся рукой к плевалке. Одним мощным толчком существо взвилось вверх метров на десять и камнем рухнуло на землянина. Раздавшийся крик боли тут же оборвался, сменившись через секунду щелчками плевалок. Зеленоватые плазменные шарики, размером не более кулака, в полёте издавали неприятное гудение. Первый же заряд, лишь зацепивший пришельца, выжег в шерсти тёмную дорожку; лохматый раздражённо свистнул и тут же отпрыгнул в сторону. Пролетевшие мимо цели плазменные сгустки впивались в почву вокруг неподвижного тела солдата, оставляя после себя кляксы каменного расплава. Существо хищно свистнуло и одним прыжком покрыло почти половину расстояния до другого стрелка. Однако второй залп оказался более удачным: сразу десяток шариков прошил насквозь тело неприятеля, тот споткнулся, шлёпнулся в пыль и захрипел. Подбежавший сержант с ожесточением всадил ему в голову несколько зарядов, и лохматый наконец замер.

Другой сержант уже прикладывал к шее лежащего солдата коробку автоматического доктора. Взглянув на экран, он медленно поднялся, посмотрел на майора и отрицательно покачал головой.

— По местам! Всем укрыться! — скомандовал Веснин в микрофон, дождался выполнения команды, присоединился к укрывшемуся за грудой камней Шанцеву и поднёс коммуникатор к губам:

— Первый пост...

— Майор, не надо! — зашуршал откуда-то сбоку Малёк. — Это вызовет межрасовый скандал! Вы должны отправить запрос на Землю — я уверен, что...

— Как я это сделаю? — рявкнул Веснин. — У меня нет передатчика, с нами связываются по отражённой гравиволне; до следующего сеанса — почти сутки.

— Майор, — словно нехотя заметил Шанцев, — не спешите. Действительно ведь начнётся большая буча. Может, это у них таракан сбежал. Видите, какой челнок здоровенный: это точно был не орфианин.

Веснин запнулся.

— Таракан... Может, и таракан. Хорошо, давайте подождём. Первый пост, максимальная готовность!

Наушник подтверждающе чирикнул.

Люди с плевалками наизготовку лежали в укрытиях и ждали.

Прошло несколько минут. Корпус челнока загудел и начал светлеть на глазах, наливаясь ярко-синим огнём.

— Команда "свет"! — заорал Шанцев, схватил Веснина за плечо и скатился вместе с ним в овраг. Акустические блоки в визорах бойцов, среагировав на кодовые слова, включили поляризационную защиту и сделали это как раз вовремя: обшивка яйца полыхнула ослепительным светом.

Над полем воцарилась тишина: вся полевая живность, ослеплённая вспышкой, валялась на земле и пыталась прийти в себя. Неподалёку от майора на камнях распласталась крупная бабочка, её крыло судорожно подёргивалось.

— Оператор, — крикнул Веснин, — связь с челноком орфиан!

— ...зи нет, — донеслось сквозь шипение и щелчки. — Как только се... сразу... чалось...

Веснин чертыхнулся и злобно уставился на яйцо.

— Майор, — проскрипел сзади Малёк, — давайте я попробую с ними поговорить.

— Хочешь, чтобы тебя на десерт сожрали? — процедил Веснин.

— Я настаиваю на своей просьбе. Орфиане — исключительно мирная раса.

— Ага, это мы уже заметили, — проворчал Шанцев.

— Я уверен, что это всего лишь недоразумение, которое скоро разъяснится, — гнул своё Малёк. Веснин медленно выдохнул, сплюнул в пыль и кивнул:

— Ладно, давай. Прапорщик, прикрой его.

Малёк на несколько секунд завис прямо перед Весниным, словно собираясь что-то сказать, но тут съехавшиеся во время боя створки опять поползли в разные стороны, и проворный шарик тут же метнулся к шлюзу.

Из проёма показалось ярко-голубое создание высотой где-то в четыре человеческих роста. В верхней части бочкообразного тела изгибались несколько мясистых щупалец с утолщениями на концах, снизу его подпирали две ноги, похожие на колонны, сзади располагался третий столб — то ли конечность, то ли хвост.

Толстяк подошёл к краю шлюза и грузно соскочил на землю. Почва вздрогнула, местные зверьки, едва пришедшие в себя после вспышки, порскнули во все стороны.

Бродяга завис в паре метров от пришельца и что-то неуверенно прощебетал. Существо тут же выбросило щупальце в сторону Малька, попытавшись ухватить его на лету, но маленький инопланетянин оказался быстрее: он рванулся вверх, увернулся от другого щупальца, заложил вираж и помчался в сторону землян. Бочкообразный чужак тяжело затопал за ним, возбуждённо размахивая щупальцами.

Шанцев поднёс к глазам переносной дезинтегратор — Веснин даже не успел заметить, когда прапорщик успел выхватить его из-за спины, — провёл пальцем по сенсору дальномера, прицелился и нажал на кнопку.

Раздался громкий всхлип. Верхняя часть пришельца буквально схлопнулась вовнутрь, уравновешивая возникший перепад давлений; толстяка передёрнуло, он неловко повернулся и осел на землю.

Не успели земляне перевести дух, как створки опять начали медленно разъезжаться. За ними уже маячило что-то огромное, покрытое сероватой слизью.

— Первый пост, огонь! — заорал Веснин.

— Нельзя, не убивайте! — во всю силу своего голоса зашипел подлетевший Малёк.

Майор не обратил на него внимания и севшим голосом повторил:

— Огонь!

Наводчик трясущимися руками зафиксировал на экране центр сферы действия и рванул на себя рычаг, активируя дезинтегратор.

Выглядело это так, словно огромная пасть выкусила всю середину яйца. Раздался громкий хлопок — воздух с шумом заполнил пустоту, оставшуюся на месте уничтоженных молекул. Какое-то мгновение часть крыши, облепленная изнутри непонятными ошмётками, ещё держалась, затем опорная стенка со скрежетом лопнула, и громадные куски обшивки с грохотом рухнули на поле, поднимая облака пыли.

К Веснину и Шанцеву подлетел Малёк.

— Я больше не работаю с вашей расой, — безучастно сообщил Бродяга, мгновенно развернулся и понёсся над землёй в сторону посёлка. Один из солдат окликнул его, но Малёк не среагировал.

— Напомни, чтобы я остаток зарплаты ему на счёт перечислил, — сказал майор отсутствующим голосом.

Шанцев кивнул и задумчиво проводил переводчика взглядом.

Веснин опустился на камень и сжал виски ладонями.

* * *

Ночью Веснину, разумеется, не спалось. Он крутился на кровати, снова и снова прокручивая в памяти события этого дня. Ему казалось, что он что-то упустил, какую-то мелкую, но важную деталь: действие, жест, слово... Попробуем ещё раз, твердил он себе, ворочаясь на пластиковой сетке: вот яйцо зависает над полем, вот его скорлупа едет в разные стороны, из-за края панелей появляется этот синий таракан... хотя почему таракан — больше на крысу похож, он же волосатый...

Таракан.

Или крыса.

Твою мать...

* * *

Шанцев сразу открыл глаза, как только майор подошёл к его койке — будто и не спал вовсе.

— Саша, выйдем на пару слов, — сказал Веснин шёпотом. Прапорщик удивлённо поднял брови — майор никогда не называл его по имени — и молча кивнул, Одним движением он перевёл себя в сидячее положение, в следующий миг оказался на ногах. Веснин подождал, пока Шанцев выйдет на крыльцо, и плотно притворил дверь.

— Если хочешь — кури, — Веснин протянул прапорщику сигарету. Шанцев кивком поблагодарил, крутнул сигарету в пальцах, и в середине полого цилиндрика затлела ароматическая таблетка. Веснин вдохнул сладковатый дым и полез в карман за другой сигаретой.

— Представь себя командиром корабля, приземляющегося на незнакомую планету, — сказал он.

— Представил, — после короткой паузы отозвался Шанцев.

— Воздух на планете предположительно пригоден для дыхания. Предположительно. Ты что сделал бы, чтобы убедиться в его пригодности?

Прапорщик немного подумал.

— Реквизировал бы у доктора крысу и выпустил её через шлюз на...

Шанцев осёкся на полуслове и с отвисшей челюстью уставился на майора.

— Правильно. Молодец, — безжизненным голосом сказал Веснин и сделал глубокую затяжку. — Допустим, крысу кот задрал. Кота... котов попытались отогнать — но результат-то нужен по-прежнему... Какое следующее существо ты реквизируешь из лаборатории? Для окончательной проверки?

Прапорщик тяжело засопел. Веснин исподлобья поглядел на него и глубоко затянулся.

— А почему же они не забрали своего зверя, когда тот на нас напал? — спросил наконец Шанцев.

— Если твоя крыса начнёт жука грызть — ты полезешь его выручать? Они не поняли, что мы и есть те самые разумные существа, с которыми они хотели встретиться.

— Но мы же отстреливались! — закричал Шанцев громким шёпотом и закашлялся. — Мы в этих тварей половину боекомплекта высадили — неужели непонятно, что животные не умеют хреначить плазмой?

— Даже земные жуки-бомбардиры отстреливаются едкой жидкостью, — мрачно сообщил Веснин. — Я в детстве из-за такого чуть глаза не лишился. А уж насчёт инопланетных тварей... Мало ли у природы сюрпризов. Орфиане думали, что их встретят такие же великаны, как и они сами...

— Как бы там ни было — они первые напали, — заявил прапорщик после небольшой паузы с нарочитой уверенностью в голосе. — Мы правы. А они — нет.

— Правы, говоришь?.. — Веснин помолчал. — Мы неправы уже потому, что живы. А они — нет.

Шанцев сгорбился и отвернулся.

Из казармы доносился скрип кроватных сеток, слышались приглушённые разговоры: солдаты тоже не спали.

Горизонт медленно окрашивался в тёмно-оранжевый цвет. До сеанса связи с Землёй оставалось ещё несколько часов.

ВДНХ

Данное стихотворение является перепевкой одного из самых известных стихотворений Иосифа Бродского «Представление». Если вы его не читали - прочтите (легко гуглится), иначе ниженаписанное покажется вам странной белибердой. ===================================

Председатель Агропрома, Пищепрома, Госкомзема! Эта грядка мне знакома, как колхозные руины! Эта репа мне знакома! Вместо мякоти — ксилема, Вместо листьев вялый силос, вместо зёрен — протеины.

Вот и вышел корнеплод И пошёл себе в народ.

«Клуб от ветра рухнет скоро». «Тёща? С шилом у забора». «Утоплюсь тебе назло!» «Об утюг разбил весло...»

Входит дед, крутя портянку по цилиндру поясницы, Бормоча воспоминанья о Шкуро и Франкенштейне. Сзади сыплются протезы (не дай бог, ещё приснится!), Тело движется хромая, не отбрасывая тени.

Под болезненное «ё...» С носа каплет мумиё.

«Там рука в окно стучится». «На кой хрен тебе горчица?» «Мог и шашкой рубануть». «Сдохнет сам когда-нибудь».

Входит бабка в телогрейке, за спиною в ножнах — вилы; Зубья влагою сочатся — значит, был по новой приступ: По воде арабской вязью (языком нечистой силы) Выводила неизвестный сиквел «Графа Монте-Кристо» —

«Через поле, через лес Едет дедушка Дантес...»

«Он по ферме бегал голым». «Шприц помыл перед уколом». «Снова треснуло корыто...» «Амнезия — у Пердиты!»

Входит внучка, груди настежь — королева дискотеки. Год в районе обучалась — значит, спец по извращеньям. Ей из пункта «А» родного удалось, намазав веки, К двадцати годам добраться лишь до «Б», прошу прощенья.

Пифагоровы штаны Без ширинки не нужны.

«Эбонит — не целлюлоза...» «Кто там лезет из навоза?» «Спрыгнул, сука, с сеновала». «Нет, вот Ваське не давала».

Входит Жучка с мутным взглядом — сизый нос не просыхает, Ноги задние волочит: «Лучше б в поле рыла мины... Шушваль пыжится — "Меня тут всякая собака знает!»; Кто бы знал, насколько тошно знать досье любой скотины!

"Над людьми захватим власть!» — Да кому она сдалась?!"»

«Он с утра — как этот хряк». «Ты не гавкай, не запряг!» «Слышал эхо из колодца?» «Что там жить — и пить не хоцца...»

Входит кошка — городская, в серой драненькой шубейке: Посадили в «Запорожец», завезли куда подале — Стать подстилкой «кавалера», от тоски читать наклейки, Выходить одной на крысу, убегать от злых сандалий...

Отходя к утру ко сну, Молча воет на луну.

«Там хрюкочут зелюки...» «Помираю от тоски». «Данью Веймарскому мэтру...» «Я на двор, мине до ветру!»

Входит мышка-терминатор, за спиною штепсель прячет. Уши — кнопки, на загривке колесо в градуировке. Друг танцоров, ухмыляясь пастью истинного мачо, Глядя косо на несушку, крутит хвост для тренировки.

В мыслях видятся уже И объекты Фаберже.

«Меткий глаз, косые руки». «Затупил колун со скуки». «Не, скулу свернуть — не грех!» «Што ли надо больше всех?»

Мы заполнили всю грядку! Кто-то шепчет: «Может, дёрнем?» «Дёрни сам себя за... это!» «Ляг поспи, когда приспичит». В перьях чёрных, в небе чёрном, над селом пустынным, чёрным Занесённый бурей с Капри горевестник горько кычет.

После битв добра и зла Нет деревни, нет села.

«Труд физический исчез». «Не люблю, но сам процесс!.». «Водка грета, бабы потны». * * * ВСЕМ СПАСИБО, ВСЕ СВОБОДНЫ.

Дремлины

Сны он видел многосерийные и цветные. В ночь перед испытанием воображение подсунуло ему интереснейший сюжет: захват риал-каттера — волшебного ножа, позволяющего резать саму реальность.

Башню мага он взял штурмом в одиночку. Его необычная способность — отчётливое осознание того, что вокруг всего лишь сон, — наделяла его абсолютным могуществом: в ответ на любую атаку противника он тут же изобретал остроумную и чрезвычайно действенную защиту. Булатные мечи гвардейцев замыкали контакты на его доспехах и плавились от электрических разрядов, копья и стрелы отращивали крылья и радостно устремлялись к небесам, курлыкая и попискивая на лету, брошенные топоры приобретали свойства бумерангов и медленно, с хихиканьем гонялись по двору за подвывающими от ужаса хозяевами.

И лишь после того, как у отчаявшихся врагов опустились руки, он сам перешёл в нападение. Над защитниками башни он не собирался глумиться и даровал им скорую смерть, резким махом выпустив из складок мантии несколько дымных призраков. Те в один присест очистили двор от живых и мёртвых тел и опять втянулись в переплетения гладкого шёлка.

Поединок с волшебником не состоялся вообще: когда он шагом триумфатора вошёл в рабочий кабинет, старик сидел, опершись локтями на стол, и безучастно глядел куда-то в сторону. Задумчиво превратив мага (вместе со столом) в аметистовую статую, он подавил неспортивное желание просканировать помещение и начал искать нож обычным образом.

Через два часа ему надоело: поиски непозволительно затягивались. Включив волшебное зрение, он чертыхнулся: объект был зажат в перчатке доспехов, стоявших здесь же, в углу комнаты. Аккуратно вытащив обоюдоострый артефакт, он присел на стол, осторожно повертел нож в пальцах, а затем поднял руку перед собой и с силой провёл лезвием сверху вниз.

В воздухе появилась дыра, серая и неприметная, похожая на язык дымчатого пламени. Через секунду там мелькнуло что-то чёрное. Сквозь прорез на него уставились большие круглые глаза-пуговицы — как ему показалось, с укором. Под ними на скошенный подбородок свисал нос — толстый и унылый, похожий на баклажан, рта видно не было. Внезапно стена комнаты вместе с дверью начала неторопливо поворачиваться вокруг вертикальной оси; он даже не успел как следует испугаться, а стена уже повернулась боком. Оказалась она тонкой перегородкой из неизвестного материала, на которой чрезвычайно искусно был изображён знакомый ему интерьер. Сзади к серому листу были приделаны две ручки, за них держался серый же толстячок весьма карикатурного вида: то ли кожа, то ли одежда была мышиного цвета, без малейших признаков складок, пуговиц, разрезов, пупырышков и других неровностей. Пузана словно слепили из гладких пепельных шаров и конусов.

"Это что ещё за дремлин?" — невольно подумал он. Название ему понравилось, а вот сам человечек с первого взгляда вызвал необъяснимую антипатию, и он дал толстячку мысленный посыл раствориться в воздухе. Безрезультатно. Ещё раз, теперь с полной концентрацией — и опять вхолостую.

"Но это же мой сон!.." — растерянно подумал он. Тем временем дремлин приподнял недавнюю стену и зашагал прочь. В отчаянии он собрал чуть ли не всю энергию, до которой смог дотянуться, в пылающий шар и уже приготовился швырнуть его в спину странного незнакомца, когда всё вокруг пришло в движение.

Стены быстро разбирались, словно карточный домик. По линии берега расстёгивалась невидимая "молния", и двое дремлинов уже скатывали полотно ручья, как ковёр. Дюжина толстяков вытаскивала из земли кусты и деревья, служившие, оказывается, креплениями для земельных полос. Несколько десятков гротескных фигурок уже ползали по небу, разнимая его на огромные листы и сворачивая их в рулоны. Один из толстяков вывинчивал солнце голыми руками. За голубыми небесными стенами и в прорехах между травяными дорожками зияла пустота уже знакомого пепельного оттенка. Впав в ступор, он наблюдал, как странные существа разбирают окружающий мир на декорации. В какой-то момент его с легкостью подняли и отставили в сторону, но он даже не шелохнулся. Через короткое время всё было кончено, и тяжело гружёный караван меланхоличных дремлинов как-то очень быстро и незаметно скрылся за линией горизонта.

Он вздрогнул и очнулся. Вокруг расстилалась плоская серая равнина, без единой зацепки для глаза, плавно переходящая вдали в дымчатое небо. Он попытался, как обычно, призвать на помощь воображение и воссоздать прежний мир, но в голове было непривычно пусто. Сумасшедший, животный крик застрял в горле — и тут он, наконец, проснулся.

Прямо посреди ночи он напустил полную ванну горячей воды и долго грелся, ощущая, как унимается мелкая дрожь в ногах. Уснуть он так и не смог и до начала испытаний выкурил почти целую пачку, время от времени машинально доставая сигареты негнущимися пальцами. Впрочем, никотин всё-таки подействовал, и когда за ним приехал зелёный джип, он был уже почти в порядке.

В лабораторном здании полигона всё уже было готово. Теребя воротник халата, он в последний раз окинул взглядом пульт и потянул рубильник вниз.

В десятке километров от комплекса высоко в небе скрестились четыре невидимых луча. Потоки мюонных нейтрино расшатывали узлы вакуумной решётки и постепенно разрушали ткань Вселенной, которая сейчас ползла, как девичьи колготки. На голубых мониторах медленно проявлялась тёмная промоина. Всё шло по плану, в полном соответствии с теорией. Вот сейчас отверстие должно рывком увеличиться, вывернуться по краям, а затем зафиксироваться и застыть...

Внезапно сигарета выпала из его рук, он страшно побледнел и уставился на монитор. В серой дыре с размытыми шевелящимися границами показался круглый чёрный глаз. В немигающем взгляде читалось неприкрытое осуждение.

Конфуз

Для проведения "Евровидения-2058" юго-восточные гренландцы, победители прошлогоднего конкурса, выделили огромное, площадью примерно с Ватикан, каменистое поле — благо свободной земли на острове после всемирного потепления было предостаточно. Размеры подиума соответствовали престижности состязания, которое давно уже считалось более важным мероприятием, чем, к примеру, саммит стран большой семнадцатки. Европейские государства, направляя в Гренландию свои команды, постарались предпринять все необходимые для победы шаги; в частности, все ведущие державы углубили национальное дробление, повлекшее за собой увеличение числа делегатов от региона.

Шёл конец пятого дня конкурса. С чугунного подиума бодро съезжали албанские бронетранспортёры — только что закончилось выступление, написанное и исполненное гвардейской мотопехотной ротой. В воздухе клубился сизый дым, оглушённые рабочие сцены медленно вылезали из служебного бункера, опасливо поглядывая на выстроившийся неподалёку взвод сценаристов с гранатомётами. В отдельном боксе, радостно постреливая в неуязвимых роботов-охранников, неистовствовали балканские конкурсанты. Остальные участники в ожидании своей очереди вполголоса переругивались через мегафоны и махали друг дружке ручкой, когда мимо пролетала шальная операторская видеоячейка. Зрители в гостиничных ангарах, укрывшись за пуленепробиваемыми стёклами номеров, ждали выступления своих национальных полчищ.

Тем временем руководители делегаций не сидели сложа руки: между VIP-вышками вовсю сновали нано-флаеры, начинённые заманчивыми посулами и предложениями о совместной поддержке. Крохотные аппаратики всячески избегали света плутониевых прожекторов: сговоры были строго воспрещены и карались дисквалификацией. На голографическое табло, окружившее подиум неосязаемой стеной, уже несколько минут транслировали, как за обломками вышки, пострадавшей во время выступления английского футбольного общества, о чём-то шушукаются неосторожные представители Гибралтара, кантона Тургау и Западной Вены. Члены делегаций крупных держав и земляческих объединений смотрели на неудачников с презрительными усмешками.

Автомётлы и поливальные машины очистили сцену от пороховой гари и стреляных гильз, и из люка в передней части подиума опять выдвинулась кабинка-резонатор с двумя ведущими внутри:

— Спасибо, спасибо, это было супер! А теперь — дебютант нашего конкурса: представитель молодой Бобруйской Автономии, молодого государства, официально признанного комиссией по проведению конкурса "Евровидение"! Поприветствуем, господа!

Со славянских трибун замахали флагами, раздались громкие аплодисменты и крики, в которые органично вплетался вой сирен и свист с противоположной стороны подиума.

На землю брякнулись края тяжёлых пандусов, способных выдержать вес любой техники и любых грузов. Однако вокруг сцены царило затишье. По центральному пандусу неторопливо поднялся молодой человек в белом костюме, держа в руках плоский саквояж. За ним шёл седоусый мужчина, с плеча которого свисала небольшая коробка с рядами кнопок у краёв. Зрители умолкли в недоумении.

Выйдя на сцену, юноша достал из саквояжа складной стульчик и разложил его в два приёма. Пожилой мужчина уселся, взял коробку на колени и быстро пробежал по кнопкам пальцами, одновременно растягивая странный предмет в стороны за боковые ремни. Послышался слабый мелодичный звук.

Звукооператоры поспешно вывели громкость в максимум; динамики размером со стадион, мощность которых выражалась в тротиловом эквиваленте, казалось, сами были удивлены уровнем звучания.

В это время юноша поднёс ко рту непривычно маленький микрофон, и изумлённые зрители услышали напевную белорусскую речь.

Ой, рэчанька-рэчанька Чаму ж ты ня поўная? Люлi-люлi-люлi Чаму ж ты ня поўная?

Молодой человек тянул гласные, всё время менял высоту голоса, делал паузы в самых разных местах.

— Ой, рэчанька-рэчанька Чаму ж ты ня поўная? Люлi-люлi-люлi З беражком не роўная?..

— Что это он делает? — в гробовой тишине, царившей на трибунах, голос глуховатого Генерального Спонсора прозвучал иерихонской трубой.

— По-моему, поёт... — растерянно пробормотал Генеральный Продюсер.

Последнее слово, словно детонатор, взорвало трибуны. На сцену полетели камни, обломки сидений, бутылки с зажигательной смесью, юношу обстреливали из пейнтбольных ружей, водомётов и других средств самозащиты.

— Как — поёт?! Нечестно! Позор! Долой кич! Вон! Пошёл вон отсюда!!!

Быстрее всех среагировали роботы-охранники. Они мгновенно образовали вокруг бобруйцев плотное кольцо и вывели незадачливых исполнителей за пределы подиума. Ведущий вышел из ступора и быстро зачастил:

— Спасибо, спасибо, большое спасибо, уважаемые зрители, за вашу приверженность идеалам нашего прекрасного конкурса! Вы были супер! Ура!

Трибуны разразились воодушевлённым рёвом, небо охватило пламя знаменитого нанкинского фейерверка, а униформисты под шумок начали уставлять подиум десятками кроватей. Подождав, пока декорации будут полностью готовы, ведущий громогласно объявил:

— А сейчас на сцену приглашаются следующие участники – группа из Амстердамской Свободной Республики!

На подиум, усиленно виляя формами, со всех сторон полезла команда квартала красных фонарей. Земля вздрогнула от неистового топота и возбуждённых криков.

Руслан Онегин (компилятивный синопсис)

В толпе могучих сыновей, С друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал; Меньшую дочь он выдавал За князя храброго Руслана. С героем моего романа Без предисловий, сей же час Позвольте познакомить вас: Спокойный взор, брада седая; Лампада перед ним горит; За древней книгой он сидит, Ее внимательно читая. Он знал довольно по-латыне, Чтоб эпиграфы разбирать, Потолковать об Ювенале, В конце письма поставить vale, Да помнил, хоть не без греха, Из Энеиды два стиха. Чего ж вам больше ? Свет решил, Что он умен и очень мил... ...Невеста очи опустила, Как будто сердцем приуныла. Не видя тут ни капли толку, Глядит она тихонько в щелку, И что же видит?.. за столом Сидят чудовища кругом: Один в рогах с собачьей мордой, Другой с петушьей головой, Здесь ведьма с козьей бородой, Тут остов чопорный и гордый, Там карла с хвостиком, а вот Полужуравль и полукот. ... И вот невесту молодую Ведут на брачную постель; И входит с важностью за нею, Подъяв величественно шею, Горбатый карлик из дверей. Безмолвно, гордо выступая, Нагими саблями сверкая, Арапов длинный ряд идет: Один - Рогдай, воитель смелый, Мечом раздвинувший пределы Богатых киевских полей; Другой - Фарлаф, крикун надменный, В пирах никем не побежденный, Но воин скромный средь мечей. Еще страшней, еще чуднее; вот рак верхом на пауке, Вот череп на гусиной шее Вертится в красном колпаке, Вот мельница вприсядку пляшет И крыльями трещит и машет; Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, Людская молвь и конский топ! Вот кончен он; встают рядами, Смешались шумными толпами, И все глядят на молодых. Но поспешим: рукой их нежной Раздета сонная княжна; Прелестна прелестью небрежной, В одной сорочке белоснежной Ложится почивать она. Восторги чувствует заране; И вот они настали... Вдруг Гром грянул, свет блеснул в тумане, Лампада гаснет, дым бежит, Кругом все смерклось, все дрожит. И замерла душа в Руслане... То был, друзья, Мартын Задека, Глава халдейских мудрецов, Гадатель, толкователь снов. Что будет с бедною княжной! О страшный вид: волшебник хилый Ласкает дерзостной рукой Младые прелести Людмилы! Княжна с постели соскочила, Седого карлу за колпак Рукою быстрой ухватила, Дрожащий занесла кулак И в страхе завизжала так, Что всех арапов оглушила. Убит! ...Сим страшным восклицаньем Под грудь навылет был он ранен, Дымясь, из раны кровь текла. Недвижим он лежал, и странен Был томный мир его чела... ...Благоразумный наш герой Тотчас отправился домой, Сердечно позабыв о славе И даже о княжне младой; И шум малейший по дубраве, Полет синицы, ропот вод Его бросали в жар и в пот.

...Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой...

Вечерний обход

Воздух летним вечером ничуть не прохладней дневного, и серый мякиш асфальта до сих пор мнётся под лапами. Жара растопила корку, кое-где из-под дорожного полотна проступают кляксы битума. Редкие прохожие, не боящиеся растаять в сумеречном зное, как сахарные кубики в чае, обходят их — и аккуратно наступают на другие, невидимые пятна. Не обращая внимания на снующие рядом ноги, медленно иду к ближайшей кляксе и будто невзначай усаживаюсь рядом с ней. Хвост дёргается из стороны в сторону, елозя по тёмно-серой лужице, клейкая влага впитывается в пушистый кончик, превращая его в подобие мокрой коряги.

Возле этой рюмочной всегда много подобного студня — и такого вот свежего, и уже засохшего, безвредного. На бугристую поверхность площадки перед павильоном стекают и смешиваются досада на незадавшуюся судьбу, боль в посаженной печени, страх перед взглядом жены, открывающей дверь глубокой ночью. Каждый из завсегдатаев буквально сочится разной дрянью. К счастью, сегодня работы немного: вечером по телевизору футбол, и за трёхногим столиком сидит единственный клиент, худой и угрюмый — первое пятно явно с него набежало.

Быстро заканчиваю наводить порядок и иду дальше. В нижней части дерева на углу — узкая горелая лента: какой-то мальчишка долго водил зажигалкой вдоль муравьиной дорожки. Призрачно-розовый блеск на чёрном. Когти скользят по сырой древесине, сдирая полоски коры с матовым налётом. Если об этой гадости вовремя не позаботиться, розовая плесень расползётся по стволу, и неосмотрительно прислонившийся к дереву прохожий рискует заполучить как минимум кожную болезнь. На земле же налёт, лишённый подпитки от большого растения, через короткое время тает — проверено.

Наплыв во дворе. Да, я же сама видела, как он появился. Вчера вечером двое затащили сюда какую-то прохожую и, не найдя в сумке ничего ценного, принялись для забавы разрезать кофту прямо на женщине. Та держалась храбро, и в результате со стекающими каплями их злобы слилась не боязнь, а ненависть — это более опасное сочетание. Смелых я всегда уважала, поэтому вмешалась (чего обычно стараюсь не делать). Правда, банка с чайным грибом, сброшенная с подоконника, упала отморозку под ноги, а не на голову, однако осторожные грабители всё равно оставили женщину и торопливо скрылись. Наплыв уже подсох, но тусклая синяя слизь тем не менее при прикосновении разъедает подшерсток, оставляя сбоку на шкуре страшноватое лысое пятно. С силой загребаю лапами, пытаясь забросать мелкие следы песком как можно тщательнее.

Лотки по продаже рыбы — к одной из улиц моего района примыкает рынок. Не знаю, как у рыбы с разумом, но страдать она умеет не хуже человека. На тропинке между рядами корыт — землистые разводы, два длинных неровных потёка. Изображая интерес к валяющейся рыбьей голове, плотно прижимаюсь животом к дороге, затем разворачиваюсь и припадаю к другому разводу. Мутно-сизые космы тянутся к шкуре, цепляются за шерсть, склеивают волоски в грязные сосульки. Брезгливо трясу лапой — один лоскуток прилип прямо к подушечке.

Толстый кот, сидящий на руках у старика с челюстью отставного старшины, гадливо жмурится и отворачивается. Чего кривишь морду, кусок сала? Ты страшнее мыши ничего в жизни не видал, а туда же. Взять бы такого с собой на денёк — ещё неизвестно, кто кем побрезговал бы...

Идти становится всё труднее, шкуру стягивает неприятная корка, заключая тело в громоздкий панцирь. Наверное, хватит на этот раз. Мягко прыгаю с забора в мусорный бак. Мышь, сидящая в куче хлама и объедков, успевает растерянно пискнуть. Тело, смятое когтями, судорожно дёргается и расслабляется. Над размяклым трупиком появляется серый дымок, принимает форму веретена, на мгновение касается меня и начинает неторопливо вращаться. Смерть уносит с собой всю накопленную скверну; закрываю глаза от наслаждения и лишь изредка вздрагиваю, когда толстая бурая нить отлепляется от голой кожи.

Чистка заканчивается, кончик нити, жадно извиваясь, втягивается в образовавшийся клубок. Грязно-коричневый шарик устремляется вниз, прямо в толщу мусора; по пути он легко пронизывает лежащий сверху кусок линолеума, не оставляя на нём никаких следов. Ворон из ближнего сквера говорит, что эти сгустки — пища подземных душ. Приятного им аппетита. Не хочу в подземные души. И эту мышь не хочу. Пусть это и глупость, но таких мышей я никогда не ем. И Тишка, чистильщик соседнего квартала, тоже их не ест, но перед своей хозяйкой похвастаться любит и всегда после уборки притаскивает ей очередную мёртвую мышь.

Теперь тщательно вылизаться. Эта привычка у меня, скорее, от нервов, чем из-за необходимости: шёрстка опять чёрная и сухая, потрескивает искорками и чуть дыбится. Единственный след от сегодняшнего похода — проплешина на боку; не страшно, за неделю шерсть отрастёт. Главное, кожу удалось уберечь.

Мимо плывёт машина собачников. Кузов, наполовину обитая жестью клетка, дребезжит на колдобинах, но держится крепко. Я ныряю в кусты и лежу смирно, пока стук металла не глохнет в автомобильном шуме, затем внимательно оглядываюсь и вылезаю наружу. До дома с моим спальным подвалом осталось всего два квартала.

Спокойно пересекаю дорогу перед старухой, выходящей из магазина. Дай пройти, бабка. Не крестись и не бойся: чист будет твой путь, не останется после меня никакой мерзости. И осторожнее маши в мою сторону палкой — не ровен час, потеряешь равновесие и грохнешься старыми костями прямо в огромную зеленоватую лужу у стены, оставшуюся после сходки наркоманов. Надо же, пропустила... Хотя одна я в любом случае здесь не справлюсь, придётся звать огромного рыжего пса, живущего во дворе продуктового магазина. Но это — завтра, сегодня я слишком устала.

А может, и не позову. Надоело.

Последний матч

"Олимпийский" был заполнен до отказа. Посторонний наблюдатель наверняка удивился бы тому, что человеческая масса не переливается через край чаши огромного стадиона. Люди всеми правдами и неправдами просачивались через тройной милицейский кордон и, словно тараканы, забивались в любые щели, чтобы хоть одним глазком увидеть матч века — финал Евро-2012.

Сборная Германии, с огромным трудом вырвавшая победу в полуфинале у сборной Сан-Марино по пенальти, выходила на поле в мрачном, но боевом настроении. Этот чемпионат побил все рекорды по количеству сенсаций: фавориты один за другим, словно "Титаники", опускались на самое дно турнирных таблиц, а всегдашние аутсайдеры, ошалев от собственного везения, с лёгкостью проходили от этапа к этапу. Одни лишь немцы, продемонстрировав невероятное мастерство и волю к победе, удержались на плаву и добрались до финала.

Когда на поле показалась сборная России, стадион взревел. Никогда ещё эта неудачливая команда не добивалась таких результатов; от матча к матчу её игра становилась всё увереннее, а восемь сухих голов во встрече с испанцами сделали россиян общими любимцами.

Возбуждённо галдящие болельщики не обращали внимания на двух смуглых и круглолицых мужчин, стоявших недалеко от кромки поля. Впрочем, если бы кто и услышал их разговор, то, скорее всего, ничего не понял бы: собеседники пользовались родным языком, на котором здесь никто не говорил.

— Ты точно это знаешь?

— Точно. Я уже давно слышу потрескивание. И вижу, как ткань расползается на глазах. Сразу во многих местах.

— И ничего нельзя сделать, чтобы предотвратить это?

— Ничего. Таких, как я, больше нет, сам знаешь. Да и мои потуги, по большому счёту, не сравнить с возможностями древних мастеров... Я попытался наложить несколько заплат, но это всего лишь временная мера.

— То есть от сегодняшнего матча будет зависеть всё?

— Да. Ошибки быть не может. Все жилы сходятся в этом узле.

Громкий свисток прервал их беседу — игра началась.

С первых минут россияне завладели мячом и двинулись единым фронтом к воротам противника. Два немецких защитника устремились к форварду с мячом, но один из них неведомым образом споткнулся о свою же ногу и растянулся на траве. Стадион содрогнулся от свиста и гневного топота. Второй немец успел блокировать российского игрока, неуловимым движением ноги отобрал мяч, подбросил его в воздух и сильнейшим навесным ударом послал мяч вперёд своему нападающему. Защитник россиян, который в этот момент рассказывал голкиперу свежую байку, даже растерялся — он давно не видел противника в такой близости от ворот. Мяч уже начал снижаться, как вдруг встретил на своём пути не вовремя вспорхнувшую ворону. Неосторожная птица кубарем покатилась по траве, а мяч отскочил в сторону — прямо под ноги российского защитника. Тот наконец вышел из ступора и отдал пас по флангу.

Казалось, что против немцев ополчилось всё мироздание. Им постоянно приходилось лавировать между подозрительными пятнами на поле, их кусал за ноги выскочивший на поле бультерьер, над ними сгущались крохотные тучки и запускали в их мокрые шевелюры острые пальчики молний. Весь стадион видел, как форвард немцев во время пробежки с мячом ни с того ни с сего дёрнулся назад и свалился без чувств; впоследствии он готов был поклясться, что въехал лбом в совершенно пустое, но очень твёрдое место. Лишь один человек из присутствовавших на стадионе смог разглядеть пространственную складку, возникшую на его пути и тут же разгладившуюся.

Несколько немцев уже выбыло из игры с различными травмами. Одного запасного сейчас искали все секьюрити стадиона; к удивлению охранников, немногочисленные свидетели в один голос утверждали, что видели, как чьё-то длинное щупальце захлестнуло футболиста за шею и утащило в раздевалку прямо со скамейки. Однако держались немцы по-прежнему стойко, а их вратарь вообще творил чудеса, не обращая внимания на траву, остервенело щёлкавшую шипами под его бутсами. Впрочем, даже многолетний опыт игры не помог ему в конце второго тайма, когда мяч от удара полузащитника полетел в сторону ворот, но тут же исчез из виду в тёмном мареве, клубившемся в штрафной площадке, и выскочил из ниоткуда прямо за спиной голкипера.

— Дыра! — сдавленно воскликнул второй из собеседников, выбрасывая перед собой обе ладони.

Марево перед голкипером тут же начало рассасываться, и он почувствовал, как головная боль, терзавшая его на протяжении всего матча, начинает утихать. По всему было видно, что его товарищи испытывают то же самое. Немецкий тренер собрал семерых выживших игроков, провёл срочную перегруппировку и напоследок широким жестом перекрестил своих подопечных.

Через минуту вратарь россиян сидел на траве и таращил ошалелые глаза на мяч, лежащий в углу ворот. Это был первый гол, пропущенный ним за весь чемпионат. Гул трибун привёл его в чувство; голкипер схватил мяч и изо всех сил ударил по нему. Мяч взвился вверх в немыслимой свечке, на мгновение завис в самой высокой точке, а затем полетел вниз по причудливой спирали, обогнул прыгнувшего навстречу вратаря немцев и с мелодичным издевательским свистом закатился в ворота. Ещё через несколько секунд прозвучал финальный свисток.

— Всё, — выдохнул второй жрец и зажмурил воспалённые глаза. — Абсолютно невероятное событие произошло. Россияне победили немцев. Этот мир уже никто не спасёт, даже великий покровитель всех майя Гукумац.

В ликование стадиона вплеталось тихое потрескивание ткани мироздания, рвущейся под напором ополоумевшей вероятности. До конца света оставалось сто семьдесят три дня.

Взятие цитадели

(почти дарк фэнтези)

Верхний этаж лёгкого изящного здания занимал огромный зал. Именно здесь сосредоточились основные силы, обороняющие крепость. На цитадели лежало проклятие Господне, и её обитатели это знали. Внешне безупречная, настоящий шедевр инженерной мысли, она несла на себе невидимую печать кары, которая делала её уязвимой, и никакого средства против этого не существовало. В бессильном отчаянии защитники наблюдали, как сквозь окружающую полутьму в их сторону текут проворные тени. Уродливые хвостатые твари приближались нескончаемым потоком, в полном молчании. Когда ряды атакующих добрались до крепости, их предводитель, ни слова не говоря, припал к стене — в том самом месте, где стояла печать проклятия. Перекошенный рот сочился потёками едкой жидкости, разъедавшей чудесный материал, затем начал прорастать короткими щупальцами. Шевелящиеся отростки с лёгкостью протыкали стену и уходили вглубь. При этом само тело вражеского военачальника начало изменяться: теперь оно росло вширь с пугающей скоростью и при этом понемногу углублялось в стену, пока совсем не скрылось из виду. В этот момент отборные силы защитников попытались предотвратить святотатство и разом окропили стены священным эликсиром. Потоки чудесной жидкости подействовали мгновенно: орды хвостатых монстров в бессилии сновали у подножия крепости, не в силах даже приблизиться к ней. Однако было уже поздно: торжествующее зло проникло в святая святых твердыни и осквернило её. Воздушное здание неземной красоты начало вспухать на глазах. Тем временем к врагу, окончательно потерявшему прежний облик, уже спешила хозяйка крепости. Приблизившись к нему вплотную, она начала проделывать быстрые пассы. Но и её противник не дремал: плавное движение — и в сторону защитницы потянулось множество боевых нитей. Хозяйка спешно повторила его жест, и такие же нити потянулись ему навстречу... ...Короче говоря, оплодотворение прошло успешно, и через девять месяцев на свет появился прекрасный здоровый младенец. О первородном грехе и связанном с ним проклятии, а также о гаметах, зиготах и прочих умностях новорожденный покамест не имел ни малейшего представления.

P. S. Текст написан по описанию процесса оплодотворения из какого-то биологического учебника, уже не помню, какого именно.

Озноб

Снежный бык стоит на пороге осени и смотрит на тебя. Белые бархатные ноздри с силой втягивают золотистое дыхание ноября и исторгают стылые струи мёртвого воздуха. Несутся в студёном потоке прелые трупики листьев - изорванные, искалеченные рамки из паутинок; сохлые седые космы, забывшие бытность былинками; лозинки ивы в иглах инея. Под крепкими копытами - комки бурой слизи, в которую склеились светлые слоистые шарики, в прошлой жизни - бутоны бегонии; боясь увядания, лепестки жмутся пугливо друг к другу - так и гибнут в обнимку.

Тебя учили, что животные с белой шерстью краснооки? Забудь и не умничай. Голубые зрачки стеклистых глаз быка глядят сквозь реальность с обидой старца, что не может простить окружающему миру намерения существовать без него, незаменимого. Призрачные прозрачные ресницы подрагивают, смахивая неосторожные солнечные блики в снежную пыль, и те застывают ледяными кляксами в назидание собратьям. Густой сапфирный сумрак наступает из-за спины зверя, наползая на светло-пыльное поднебесье и простирая перепончатые крылья над озябшей землёй.

Мохнатая кисточка из белёсых хвостинок нервно дёргается. Снежный бык с шумом выдыхает охапку холода, отходит на десяток саженей и с наскоку бьёт лбом в больную грудь, вышибая вдох на середине. Но ты, пошатнувшись, выставляешь перед собой хрустальный щит, и следующая атака быка захлёбывается, расплескивается слабыми серебристыми струями по прозрачной преграде и пластиковой раме с уплотнителем.

И ты вдыхаешь лечебные чайные облачка, сипло пофыркивая в чашку, а за окном завывает и беснуется бык, белый беглый бес декабря...

Чайный киоск

Вы не можете разглядеть надписей? Может, помочь прочесть? Впрочем, зачем вам эти хвостики и извилинки, похожие на выплеснутые в раковину опивки "Чао Луй"? Они ничего вам не скажут — смысл, как и аромат, надо извлекать терпеливо и с благоговением. Вначале материал долго собирают по крупицам, затем, обжигаемый внутренним жаром, он томится в самой серёдке, приобретая новую сущность, и наконец выплёскивается наружу переливчатым потоком. Так что уж лучше расскажу я, старый... хм... заварочный чайник, сидящий за этой витриной уже пятнадцать лет. Хотя, конечно, и эти свои наброски уподоблю разве что потугам исполнить жестами "Маленькую ночную серенаду".

Но всё равно, гляньте на эту радугу из банок: самые широкие полосы — черная и зеленая, между ними — красная, желтая, белая...Этот — так вообще синим считается, видите? Ах, блики на стенках мешают?.. А вы представьте, что это не стенки. Это небо. Стеклянное небо, которое сразу со всех сторон и особенно сверху. А внизу — чай; он вкусно хрупает под ногами и, если потревожить, испускает волны аромата. По всей поверхности разбросаны почки с легким серебристым пушком — типсы. Что, извините? Ну-у... Не знаю точно. Наверное, они раскрываются с таким лёгким хлопком: типппсс... Зато я знаю, почему чай называется байховым: каждая ворсинка на почке — это, оказывается, "белая ресничка", по-китайски — "бай хоа". Если присмотреться, прижавшись к стеклу лбом, увидишь крохотных девушек с припухшими то ли после сна, то ли от природы вeками, в одинаковых рабочих плащах. Они осторожно берутся за пушистые шарики мягкими и сильными пальцами и при этом всегда поют. Едва начав звучать, звонкая и монотонная песня вводит их в транс, длящийся веками. Наверное, именно благодаря нему сборщицы отделяют типсы так ловко, что ни одна почка ни единой белой ресничкой не моргнёт. А чего только ни вытворяют с чаем после сушки бритые китайские крепыши! Опустив обе руки в гладкий нагретый котёл, они похлопывают, прихлопывают, потряхивают, захватывают, толкают, защипывают, придавливают, полируют собранные чаинки и наконец нежно ссыпают их в банки с яркими непонятными этикетками.

Здесь у меня на стеллаже — самые вкусные кусочки глобуса. Испанские пряности, лепестки суданской розы, цветки японской липы, ямайского и гавайского подсолнечника, сафлора, ягоды нормандской земляники, листья каменного дерева, даже чайный гриб... А теперь отгадайте, что это такое. Украинские тыквенные семечки? Ага, вот и вы попались! Это чай "Люангуапян". Но вы можете отыграться, если правильно переведёте на русский название "Люангуапян". Нет? Ну что же вы, это было так просто: всего-навсего "Тыквенные семечки"!

А этот чай одного цвета с теми, кто его выращивает. Представляете — на высоте почти трёх километров чёрные, как чай, кенийцы собирают чёрный, как кожа кенийца, чай, и нет для них других сравнений и описаний. Порою кажется, что в этой банке находится сама квинтэссенция Чёрного континента, живучего и дикого: бросишь крупинку в воду — и на крохотном чёрном островке проклюнется совсем уж миниатюрная пальмовая почка...

Выберите себе что-нибудь действительно по душе. Прикиньте: наверняка ведь в вашей ежедневной чашке вместо чая — сладкая коричневая жидкость со вкусом и запахом копчёной колбасы из поедаемого тут же бутерброда. И настроение весь день — соответствующее. Копчёное. А вы прикоснитесь губами к "Утреннему аромату" — и ароматное утро вам обеспечено. Или вот дарджилинг "Ария" — у него мускатно-игристый вкус, это же настоящее "Шампанское"! А в "Тигрином городе" вы не бывали? Не ощущали в себе резвости "Нефритовой Обезьянки"? Или свежести "Серебряных иголок"? А поджаренный зеленый чай, пропаренный на морских водорослях, вы не пробовали? Чтобы ощутить себя владычицей морскою, не нужна золотая рыбка, достаточно щепотки зелёных стебельков. А если вы, пусть и закрыв глаза для очистки совести, сможете сочетать "Лун Цзинь" с водой из Ху Пао, источника Присевшего Тигра,— ну или хотя бы поверите себе, что в чашке именно эта вода, — просветление вам обеспечено.

Выберите себе чай по имени. Назвать чай "номер двадцать" мог только человек, ненавидящий жизнь. Те, кто пили номерной чай, сами превращались в безликие номера, влачившие существование без событий и эмоций. А сейчас можете легко выбрать, под каким именем пройдёт ваш день: "Гиокуро", "Бадамтам", "Гинкго", "Петтиогала", "Банча", "Ваулугала", "Маддекомбра", "Сенча Сидзуока"...

Выберите же что-нибудь, вы же умница, сразу видно, вы обязательно обретёте своё счастье и проведёте с ним лучшие минуты жизни... Как — "с самого начала не собиралась"? А зачем тогда... Ах, вы филолог? Какая жалость... Но ведь филологи тоже иногда пьют чай. Приходите завтра утром, я принесу вам последний мешочек с волшебными шариками "Сипин Те Гуаньиня". Говорят, если правильно заварить такой шарик, он не только распускается в кипятке диковинным цветком; после этого из цветка на глазах вырастает пахучий жёлтый плод, и тот, кто отведает хоть кусочек, станет равным архату, впустит в себя душу Востока и всю жизнь будет получать половинные скидки на все товары у любого желтокожего торговца. Но пока ещё ни одному любителю не повезло. По крайней мере, по словам торговцев. Улыбайтесь, улыбайтесь, милая, вам это так идёт! Да не за что. И вам удачи! А теперь, извините, вынужден повернуть в замке ключ от сокровищницы...

* * *

...снимаю с огня побулькивающую кружку и ставлю её на тёмное пятно, ползущее по столешнице уже который год.

На ручке кухонного шкафа сидит таракан и пытается меня запеленговать. Открываю дверцу вместе с насекомым и вытаскиваю из-за пустых коробок и мятой золотистой бумаги картонку из-под леденцов. На треть заполнена бурой пылью, похожей на сигаретный пепел. Остатки советского грузинского чая, второй сорт. Раритет. Пол-чайной ложки. Через минуту вода в кружке подёргивается дымкой цвета молочной карамели... э-э... слегка подкрашивается коричневым. Теперь сахар: раз, два, три, четыре. Пять. Шесть. И два оборота ложкой. Лёгкое послевкусие кипячёной воды из-под крана и металлическая ручка-недотрога. Шелковистость горячего никеля на губах. Запаха нет. Нет. Совсем.

Господи, какое счастье.

Финал

Динамики телевизора, включённые на полную мощность, дребезжали и фонили. Голос дикторши еле пробивался сквозь восторженный рёв болельщиков. Муж скорчил болезненную гримасу, выключил пылесос и выпрямился, опершись на металлическую ручку.

— Внимание, внимание, приветствуем вас в Париже, где в эти минуты начинается матч между лидерами нашего чемпионата командами Lancôme из Франции и шведской Oriflame.

— Йеееее! — воскликнула жена, отхлебнула "Мартини" прямо из бутылки и забросила ноги на стол.

— В составе французской команды сегодня как ветераны, так и новички. — продолжала дикторша тоном опытного суккуба. — Вот мы видим, как на подиум выходят Пенелопа Круз, Энн Хэтеуэй и Кейт Уинслет; чуть в отдалении, раздавая автографы толпящимся внизу болельщикам, следует недавнее приобретение клуба — Эмма Уотсон. Как сообщают французские СМИ, Эмма подписала контракт с фирмой на несколько лет, а сумма трансфера составила шестизначное число.

— Может, хотя бы бельё погладишь? — робко спросил муж. — Всё равно сидишь ведь.

Слегка осоловелая жена медленно повернула голову и уставилась на супруга с возмущением.

— Ты что офигел, мужчина? Ни разу не пахал, а уже устал? Давай, давай, работай, сегодня финал, и я не хочу пропустить ни одной минуты этой чёртовой встречи!

Муж тяжело вздохнул и опустил голову. С кухни потянуло слегка подгоревшей курятиной; он принюхался, всплеснул руками и убежал прочь,

— Уотсон долго выбирала между Mary Kay и Lancôme, но в конце концов остановилась на команде из Старого Света, — проникновенно вещал телевизор. — Кто знает, на какие пружины пришлось нажать менеджерам клуба, чтобы заполучить эту восходящую звезду. А вот её сокомандницу Джулию Робертс мы сегодня не увидим: в прошлом матче она была удалена с подиума из-за столкновения с центровой Maybelline Фреей Эрикссон, и теперь пропустит две встречи. О, и наконец мы видим шведок, вот они движутся навстречу ланкомкам, впереди капитан команды, опытная Деми Мур, за ней вышагивают Моника Белуччи и Наталья Водянова, а четвёртая... Четвёртую я не знаю, это кто? Ага, мне тут подсказывают, это Тинатин Канде... Канделаки, я правильно говорю? Из Греции, что ли? Наверное, кто-то из второго состава. Ладно, потом разберёмся. Собственно, матч уже начался. Вот мы видим, как Белуччи проходит по правому краю подиума, давая возможность зрителям оценить безупречную линию ног...

— За что мне это? — донеслось с порога.

Муж стоял в дверях и нервно стискивал в руках кухонное полотенце.

Жена недовольно поморщилась и ещё раз приложилась к "Мартини".

— С тобой в последнее время даже просто поговорить не получается! С работы на диван, с дивана на боковую, утром снова на работу. Ты когда дочкам в последний раз косички заплетала?

— ...удаляется за недозволенную игру бёдрами! — попытался вклиниться телевизор.

— Заткнись, сволочь! — рявкнул на него муж. — Ещё раз перебьёшь — разобью!

— Вот не надо только истерить, — проворчала жена, нехотя нажала на кнопку уменьшения громкости и взяла с тарелки пирожное. — Я на работе и без твоих воплей устаю. А ты всё время дома. Можешь и потрудиться на благо семьи, ты вон какой здоровый, от тебя не убудет.

— Я тоже работаю! — закричал муж. — И деньги зарабатываю так же, как и ты! Я фрилансер!

— Ты только на людях это слово не говори, — хихикнула жена, слизывая с губ безе. — Мне перед подругами неудобно, одна, самая глупая, к нам уже третьей предлагалась.

Красный от злости муж стащил с себя фартук, швырнул его в угол и хлопнул дверью.

Жена философски пожала плечами и сделала звук погромче.

— Смотрите, что это? — возбуждённо восклицал телевизор. — После прохода Канделаки судья на линии подиума упал без чувств. К месту происшествия подтягиваются эксперты, их лица озабочены. Один из них берёт пробу ваткой, делает экспресс-тест и подходит к судейскому столу. Главный судья смотрит в протокол... смотрит... смотрит... и берётся за микрофон. Да, так и есть! Это допинг, господа! За использование афродизиаков ещё один игрок французов удаляется с подиума! Посмотрим, как на это отреагирует главный модельер команды.

* * *

Мужчина сидел на кухне, сгорбившись над старым журналом "Футбол". Желтоватые страницы покрылись разводами от пролитого компота; кое-где они склеились, и ему приходилось аккуратно отделять их друг от друга лопаточкой для тефлоновой сковородки.

Долистав журнал до конца, мужчина положил его на верхнюю полку дальнего шкафчика, поставил сверху жестяную коробку из-под печенья и закрыл дверцу. Несколько мгновений он стоял неподвижно, затем снова открыл шкафчик, достал с полки коробку и скрылся в спальне.

Переодевшись и наскоро приведя себя в порядок, мужчина вернулся в кухню и подошёл к окну. Уже был поздний вечер, и тёмное стекло отражало предметы не хуже зеркала. Потускневшая медаль с единичкой грустно поблескивала в свете лампочки, засиженной мухами. Мужчина провёл пальцами по рельефной надписи на груди "СССР", ещё раз взглянул на себя в окно, опустил плечи и неожиданно для себя всхлипнул.

Инфоголизм — хоть имя дико...

"...конский и свиной навоз можно ложить только в сильно мокрую землю, и чтоб перед этим он ещё перепрел. Если навоз накладывать свежим, то у тебя вся картошка паршой заболеет..."

Лёжа на диване, Николай ощущал, как в голове нежно дышит живая серая муть. Она нашёптывала в ухо что-то малоразборчивое, но приятное, отчего контуры комнаты понемногу клонились вбок, размывались и бледнели, словно акварельный рисунок под струйкой воды.

Хлопнула дверь, вяло отметил Николай сквозь полудрёму. Над ним склонились какие-то люди, начали раззевать рты и размахивать руками. Один из них даже попытался ударить Николая, но другой вовремя сграбастал его за плечи и оттащил назад.

Какие надоедливые, подумал Николай и отвернулся к стене.

* * *

Участковый вытащил из старого магнитофона замызганную кассету и брезгливо, двумя пальцами, переложил её на стол.

— Инфаш проклятый! — с истерической ноткой в голосе крикнула жена. — Дожили — уже в одиночку инфу глушишь! Всё из дому вынес, всё этой сучке перетаскал!

— Это какой именно? — осведомился участковый.

— Да той же, что и всегда, сам же прекрасно знаешь!

— Вы имеете в виду гражданку Сидорову с Цветочной, двадцать три?

— А кого ж ещё! Это ей сынок-инженер домашний аппарат для звукозаписи состряпал. Вот она и гонит эту лабуду!

Жена со злостью пнула ножку стола, и кассета свалилась на пол. Участковый грозно зыркнул на женщину, поднял кассету и аккуратно положил в целлофановый пакет.

— Держите себя в руках, гражданка. Не надо причинять ущерба вещественным доказательствам.

— А что толку? Вы же всё равно её не посадите, — с горечью пожала плечами женщина. — Сколько раз её на этом уже ловили...

Ничего не ответив, участковый подошёл к кровати и потряс мужа за плечо.

— Гражданин Литвинов, поднимайтесь.

— Отснь...

— Вы что, моего мужика хочете забрать? — насторожилась женщина.

— Так он же законченный инфоголик, — удивился участковый. — Ему лечение нужно.

— Какое лечение?

— В областном инфодиспансере, в селе Курятино. Там даже электричество отрезали, чтобы пациентов в соблазн не вводить. Пару месяцев поработает на ферме или на пилораме — будет как новенький. Только ваше согласие нужно. Пока он последнюю мебель из квартиры не вынес.

— Я... я пока не знаю, — растерялась жена. — Мне подумать надо.

— Да мне-то что, — философски пожал плечами участковый. — Это вам с ним жить.

Он снял фуражку, расчесал пальцами реденькие волосы и смущённо посмотрел на хозяйку.

— Чайком не угостите? Позавтракать не успел, сразу на вызов пришлось ехать.

— Ой, ну конечно, что ж это я, господи, — заторопилась женщина, собирая в охапку царящий на столе беспорядок. — Присаживайтесь, Пётр Иваныч.

* * *

— Беда прямо с этой информацией, — сообщил участковый, в очередной раз отхлебнув из чашки. — Столько разной дряни понапридумывали.

— Ох, таки да, — со вздохом кивнула женщина. — Это вы правы так правы.

— Хуже всего в клубах. Я когда в облцентр ездил дела принимать, мне знакомый из прокуратуры много чего показывал. Там разные жучки инфу из-под полы молодым парням да девкам продают. А это тебе не китайские суррогаты, это флешки с чистым филологическим продуктом. Причём не только аудио, но даже видео, представляешь! Это для золотой молодежи, кто побогаче. Ну и тех, кто победнее, тоже не забывают: любые инфоносители, вплоть до текстов в глянцевой упаковке. Гламур называется, слышала? По мозгам знаешь как бьёт. Они же после этого сами не свои — те, кто эту гадость жрёт: ничем другим не интересуются, даже разговаривают не по-человечески. Китайская палёнка, и то такого не даёт.

— А что китайская? — выгнула бровь женщина. — Мы с кумой однажды маленький японский диск на пару уговорили. Хотя и не по-нашему лопочет, но всё равно так красиво, ласково — заслушаешься... Даже новости утром на опохмел включать не пришлось.

— Не-е, лучше нашей, отечественной, всё равно не найдёшь, — со знанием дела покачал головой участковый. — Тут же ж тебе весь новостной букет сразу. И этот постоянный привкус политики, м-м-м... Жаль только, потом осадок гадостный, а так — мечта просто.

Зазвонил мобильник. Участковый сразу посерьёзнел, схватил со стола фуражку и поднёс трубку к уху.

— У аппарата. Да. Слушаюсь. Через двадцать минут буду.

Вскочив с табурета, он на ходу надел фуражку и уже в дверях обернулся.

— Ты всё-таки подумай, подумай. Зависимость от информации — это страшная штука. На неё только подсядь: из реальности вырубает, как топором. Спасать надо твоего мужика.

Мужчина на кровати не шевелился — лишь тихонько улыбался каким-то своим, приятным мыслям.

* * *

Войдя в квартиру, участковый закрыл дверь на оба замка, не раззуваясь прошёл в кухню, бросил фуражку на холодильник и устало опустился на стул. Такого тяжёлого дня у него давно не было.

А, гори оно всё огнём!

Он с трудом поднялся, вытащил из настенного шкафчика реквизированный на прошлой неделе диск, вставил его в маленькую магнитолу и включил с момента, на котором закончил слушать в прошлый раз.

"...после ошибки гостей по левому краю проходит полузащитник, делает сильную передачу вдоль ворот – вратарь отбивает, но мяч подхватывает наш новый легионер и с левого края бьет в сторону ворот ..."

Участковый почувствовал, как усталость понемногу отпускает, и с блаженным вздохом прикрыл глаза. В голове заколыхалась знакомая серая муть.

Колыбельная для будущего викинга

Баю-баюшки-баю,

Быстро спи, а то убью.

Придёт серенький хорёк

И устроит Рагнарёк.

Придёт серенький волчок,

Вырвет Одину бочок.

(Но сынок потом придёт

И волчонку пасть порвёт).

Также змейка приползёт,

Тора слюнкой траванёт.

А потом собачка прыг —

Тюр без ручки будет вмиг.

Хель морозиком дохнёт

И наделает всем шкод.

Хеймдалль с Локи вступят в бой —

Битва будет на убой.

Солнце Сколль проглотит враз,

Хати съест луну тотчас.

Великанчик Сурт не спит —

Всех мечом испепелит.

Будет жить лишь человек —

Здравствуй, жопа, новый век!

Бонус из Интернета — откуда есть пошло выражение "здравствуй, жопа, новый год":

Наиболее вероятна версия, что эта фраза произошла от латинского приветствия Felix Sit Annus Novus!, что буквально означает – «Счастливого Нового Года!». Латинское слово annus, «год», очень созвучно латинскому же anus – «задний проход», что, скорее всего, вначале было поводом для многочисленных шуток по поводу «Счастливой Новой Жопы!» (Felix Sit Anus Novus!) среди изучавших латынь семинаристов. Затем – уже в русском переводе – фраза пошла в народ, потеряв изначальную игру слов, а взамен приобретя ритмический узор хорея с выпавшим последним слогом.

Колыбелиберда

(петь на мелодию колыбельной из фильма "Цирк")

Спи, мой милый, спи, малыш, Ничего не бойся; Если где-то пискнет мышь - Под простынкой скройся.

За окном раздался рык, Что-то свет закрыло - Это едет грузовик, Это не Годзилла.

Белый клок поплыл к стене. Что за наважденье? Это шторка на окне, А не привиденье.

Пляшут по экрану стен Тени в изобильи: Супермену Спайдермен Обрывает крылья.

Совершается обмен, Тень на спинке кошки - Спайдермену Супермен Обрывает ножки.

Кто разлегся на тахте? Кто сидит в каморке? Заскакали в темноте Искорки по шторке:

То ли нервы так шалят, То ль для устрашенья Сейлор-девочки палят В покемон-мишени.

Киса в кресло забралась, Потянулась гибко, На мордашке расплылась Дракулы улыбка.

Хвост трубой, торчат клыки, Искорки по шубке. Что-то слишком велики Кошечкины зубки.

Слюнка капает на пол И ползет к кроватке; Вскоре чувствуешь укол Сразу в обе пятки.

Мигом - шерсть поверх копыт, Глаз нальется кровью; Чуешь - голод повредит Твоему здоровью.

Слопай кактус на окне. Так, теперь узнаем Что стоит там, в стороне? Клетка с попугаем!

Пусть от перьев замутит - Ешь! Не будешь глупым - Добрый Шредер угостит Черепашьим супом,

Фредди - опытный эксперт По мясной окрошке, Дяди Лектера десерт - Что-то в форме ножки.

Стащишь с полки пирожок, Под подушкой сгложешь… Спи, мой милый, спи, дружок! Если только сможешь.

Лукоморье-2

У Лукоморья дуб зеленый, Златая цепь на дубе том: И днем и ночью кот ученый Все ходит по цепи кругом;

А в ухо, скрючившись маленько, Блоха ученая впилась; У ней под заднею коленкой Пылинка тихо улеглась;

В ее щербинке, хмур на диво, Лежит надутый зверь микроб, А тощий вирус мягко, льстиво Ему почесывает лоб;

Свисает с вируса наряда Пяток молекул ДНК: Отделан атомами злата, Блестит любой ангстрем витка;

Горят нуклоны позолоты В сплетеньях Бриллюэна зон, И с сожаленьем те красоты Минуют мю— и пи-мезон.

Там электронов треки ярки, Там так эффектны бездны дыр, Там очарованные кварки Летят ко входу в микромир,

Где есть и микро-Лукоморье...

Рынок

Яблоко смотрело на него карим глазом и гнусно хихикало. На всякий случай он отвернулся и проверил застёжку брюк. Яблоко издевательски захрюкало, зелёный листик на черешке мелко задрожал. Продавщица, рассказывающая соседке анекдот, на мгновение запнулась, прислушалась, затем беспечно махнула рукой и опять отвернулась. Яблоко тут же воспользовалось ситуацией и ловко заглотнуло муху, сидевшую на его боку.

Позади фруктовой палатки на картонном ящике лихо стучали шпагами кабачок и баклажан; на каждом красовалась голубая бумажная портупея с надписью "Ersan, Turkiye". За дуэлянтами, печально изогнув шкалу, следили ноликами меланхоличные весы. Над рогатой головой, валявшейся на прилавке мясника, висело вверх копытами маленькое привидение в форме коровы и тихо тащилось под мелодии mp3-плейра. Пиленые дощечки в углу площадки играли сами собой в маджонг. Рогатый демон в розовой юбке рассеяно переставлял на лотке мерцающие колбочки, меняя их местами с кривыми кинжалами и мотками разноцветной паутины. Два пришельца выволакивали из багажника летающей тарелки огромную инфузорию, обутую в валенки...

Он крепко зажмурился и помотал головой, затем приоткрыл один глаз.

Перезрелые яблоки громоздились в порванной картонной коробке. Над говядиной дрожало в воздухе еле заметное марево — день был жаркий не по-весеннему. Толстая торговка игрушками, одетая во всё розовое, как раз протягивала сдачу двум малышам. Из-под груды пиленых дощечек неторопливо выбирался мордатый рыночный кот. Мужичок деревенского вида пытался забросить на спину мешок с картошкой, его напарник закрывал на ключ багажник "Запорожца".

Устало двинув плечами, он осторожно снял с носа феечку, посадил её на крышу киоска с манускриптами и направился в сторону метро.

Придя домой, он включил компьютер, создал на рабочем столе файл Rynоk.dос, открыл его и начал печатать:

" Яблоко смотрело на него карим глазом и гнусно хихикало. На всякий случай он отвернулся..."

Чуть подумав, он решительно выделил набранный текст и нажал клавишу Del.

"Не пойдёт. Не поверят, опять скажут, что реализмом тут не пахнет, — подумал он, меняя название файла. — Лучше уж как всегда, что-нибудь правдоподобное..."

Его пальцы смахнули с пробела соринку и проворно застучали по клавишам:

"Эльф Ловелас пробирался чащобой к замку Озверелого Властелина, где уже целых полчаса мучалась в роскошных апартаментах прекрасная смуглокожая дроу Марисабэль..."

Кто они такие

Майка быстро залезла под одеяло, щёлкнула выключателем лампы, аккуратно расправила на подушке длинные светлые волосы и блаженно вытянулась. Настроение у неё было превосходным: впереди девочку ждали почти две недели зимних каникул, а в самом скором времени ей обязательно достанется подарок. В новогоднюю ночь ей всегда дарили что-нибудь хорошее, такое, чего давно хотелось. Правда, подарки вместо деда Мороза почему-то вручал папа — переодетый, нацепивший длинную бороду из каких-то пластиковых ниток. Майка не хотела его расстраивать, всегда вежливо благодарила, рассказывала положенные стишки и уходила спать в надежде, что уж в следующем году она будет достаточно взрослой, чтобы встретиться с настоящим дедом Морозом.

Минут десять ничего не происходило. Тикали часы, из соседней комнаты доносились голоса взрослых, по потолку медленно плавали тени. Майка уже подумывала включить свет и дочитать непонятную, но красивую сказку про чайку Джонатана Ливингстона, как вдруг дверца стоящего напротив шкафа отворилась, и из неё выбрались два небольших человечка, ростом даже меньше Майки. Девочка затаила дыхание, осторожно протянула руку к лампе и нажала на кнопку.

Один из гостей оказался толстяком в красном тулупе и красной шапке. Всё пространство между краем шапки и воротником заросло кудрявыми белыми волосами, из которых выглядывали лишь два глаза-уголька и круглый нос. Рядом с дедом стояла маленькая девочка в голубой шубке и с интересом осматривалась. Между ними лежал плотно набитый мешок.

— Спасибо, девочка, — невозмутимо поблагодарил Майку старик. — Мы к тебе.

— А вы кто? — жадно поинтересовалась Майка.

— Ты что, не узнала? — удивился старик. — Дед Мороз и Снегурочка, разумеется.

— А на самом деле?

— Как это "на самом деле"?! — совсем опешил толстяк.

— Ну на самом деле вы кто? Я знаю, всё вокруг совсем не такое, как кажется, мне дядя рассказывал. Если бы ваш голос был более скрипучим, то вы бы на самом деле оказались крокодилом Геной и Чебурашкой. Или вы всё-таки Гена? Девочка, сними шапочку, можно я на твои уши посмотрю?

Девочка схватилась за шапку обеими руками и нахмурилась.

— Нельзя. Нечего меня рассматривать, я сюда не для того пришла. Мы подарки разносим. Тем, кто в нас верит.

— А я в вас верю! — с энтузиазмом воскликнула Майка. — Я поняла, вы на самом деле инопланетяне, космические пираты Весельчак У и Крысс! Я вас сразу узнала, они тоже — один толстый и высокий, а второй поменьше и худой! А Юрка говорил, что инопланетян не бывает, а я ему не верила! Я всегда знала, что вы есть! А вы тоже подарки разносите? А бластер мне подарите?

Толстяк сердито засопел и в сердцах отпихнул мешок ногой.

— Погоди, ты веришь в деда Мороза и Снегурочку? Потому что мы приходим только к тем, кто в нас верит!

— Ну конечно я верю! Они сегодня обязательно придут, вот только замаскируются под кого-нибудь. Я думаю, что они переоденутся Тимоном и Пумбой...

Старик и девочка развернулись, подхватили мешок и исчезли в шкафу, возмущённо пыхтя.

Майка недоумённо выпятила губу и выключила свет. Она немножко полежала в темноте, затем не выдержала и опять щёлкнула выключателем.

— Дядя Олег! — крикнула она.

Разговор в соседней комнате прервался, и в спальню заглянул высокий темноволосый мужчина с небольшим шрамом на щеке.

— Что, малыш? Приснилось что-нибудь?

— А дед Мороз правда бывает на самом деле?

— Ну конечно, — подтвердил мужчина. — Разве я тебе когда-нибудь врал? Я вообще не вру. Это неинтересно. В жизни всё намного увлекательнее. Вот ты утром проснешься, а на столе — волшебный подарок! А сейчас спи, сонечко.

Майка повернулась к стене, закуталась поплотнее в одеяло и через несколько минут заснула.

Она уже не видела, как из шкафа вылезли Тимон и Пумба, на цыпочках прокрались к столу, поставили на него большую коробку, вернулись в шкаф и аккуратно прикрыли за собой дверцу.

And reality is yours to deny...

— Молодой человек, это у вас упало?

Я открыл глаза. На меня в упор уставилась чья-то престарелая потрепанная физиономия, в которой с трудом угадывалась принадлежность к женскому полу.

Возле скамейкиной ноги лежал большой пакет с оборванной ручкой. Я наклонился за ним, но тут же замер — перехватило дыхание от внезапного приступа радикулита.

— Тогда я себе возьму, — удовлетворенно пробурчала бабка, ловко подхватила пакет, вытащила из него толстую пачку долларов, сделала идеальное сальто вперед и нырнула в ближайший мусорный контейнер. Тот довольно чвакнул и облизнулся.

Из зеркала магазинной витрины вышло отражение стоящего перед ней зеваки, запихнуло двумя мягкими толчками остолбеневший оригинал в образовавшуюся впадину в зазеркалье и мультяшным языком слизнуло отражающий слой витрины. Обнажившееся чёрное непрозрачное стекло вытекло на тротуар огромной кучей, которая тут же отрастила щупальца и принялась хватать за ноги скользящих на пластиковых тарелках двутелов и трёхглавов.

Две фигуры - одна светлая, другая темная - волокли под руки в небо какого-то молодого парня интеллигентного вида с безумными глазами, время от времени оглушительно нашептывая: "Тебя же предупреждали — ты неправ!". Парень обалдело вертел головой по сторонам, ёжась от ласковых взглядов. Белый и чёрный свет, исходивший от фигур, ложился ему на лицо маской полумрака.

Багрово-кирпичные дома, пульсируя от натуги, пытались обмахиваться дверями подъездов и створками окон, этажи перетасовывались пластами, как в кубике Рубика. Улицы уходили вниз, в тёмно-алую глубину, широкими ступеньками, нижние площадки были покрыты уже не асфальтом, а каким-то странным молочным маревом с посверкивающими надписями на непонятном языке.

В небе с натугой закручивалась гигантская пружина Млечного пути. Почти сжавшись в сплошной диск с граммофонными бороздками, на последнем усилии спираль надрывно тренькнула, и звезды китайским фейерверком разлетелись ко всем чертям. Прямо на Землю летела черная дыра, потрясая лохмами и дико гогоча. Я обреченно опустил веки.

* * *

— Молодой человек, это у вас упало?

Я открыл глаза. Изящная брюнетка с лекальными формами и сочными губами протягивала мне пухленькую барсетку. Джинсовый костюм переливался всеми оттенками перламутра; присмотревшись, я начал различать в переливах и тенях отчетливые черты Вивьен Ли и Кларка Гейбла.

К брюнетке сзади подошла белая кошка и, нажав где-то у колена лапой, выключила ее напрочь вместе с барсеткой. Затем, развернув хвост веером и по-рыбьи ним поводя, медленно взлетела и просочилась через окно третьего этажа, тут же покрывшееся инеистой изморозью.

Из-за поворота лавиной хлынуло золотистое сияние и растеклось, волнуясь, до уровня человеческого роста. Из маслянистой толщи время от времени показывалась чья-то голова с плечами, полностью покрытая снежно-белыми пёрышками, беспомощно взмахивала кифарой и покорно тонула обратно.

Над городом многоцветными мыльными пузырями взлетали и лопались трамваи, троллейбусы и автобусы. Ретрансляционная башня качалась в ритме "Осанны" из известного мюзикла, каковая звучала тут же с поверхности отчаянно вибрирующей многоэтажки. Над зданием почтамта висел, покачиваясь, нимб.

В небе проявился давешний парень, сидящий на стрельчатом троне. На его голову была косо нахлобучена железная корона с тремя огромными самоцветами, громоздкие фиолетовые доспехи, без сомнения, не давали возможности не то что двигаться, а даже просто пошевелиться. Парень пытался что-то говорить, но попадал в резонанс доспехов, и микрофонный гул заглушал последние остатки смысла.

Солнце и луна, одинаково яркие, забрались на одну и ту же высоту друг напротив друга и остановились, горизонт изогнулся улыбкой огромного смайлика. Взмахивая пушистыми белёсыми ресничками, стремительно растущие звёзды уже сливались в убийственную для зрения точку Большого Взрыва... Чтобы не ослепнуть, я закрыл глаза руками.

* * *

— Молодой человек, это у вас упало?

Я зажмурился ещё крепче и изо всех сил замотал головой. Послышался недоуменный хмык и удаляющиеся шаги.

Путешественник

Для прогулки я обычно выбираю спокойные и интересные реальности CX-248K и OM-73238: тёплая синеватая земля первой и соблазнительные запахи второй настраивают меня на философский лад. Обитатели обеих параллельных реальностей напоминают людей только комплектом конечностей. В двести сорок восьмой аборигены ходят обнажёнными и общаются при помощи знаков, проступающих на прозрачной чешуе. В другой реальности обитатели носят поверх приклеенной к телу одежды множество браслетов, ожерелий и разных висюлек, а жёлтые щупальца у ротового отверстия смазывают светящимся кремом. Эти, в отличие от невозмутимых чешуеносцев, слишком вспыльчивы, но никогда не нападают, только кипятятся подолгу, а затем глотают из каменных фляжек какую-то шипучку и разом успокаиваются — разве что в глазах появляется лёгкий зелёный туман.

Ещё я обожаю любоваться промежуточными реальностями — когда чешуйки у первых разглаживаются и мутнеют, приобретая глубокий синий цвет, а их колючие уши ползут вниз, перебираются на шею и пускают жёлтые ростки. Иные создания смотрятся очень забавно. Меня всегда интересовало, насколько им удобно функционировать. Впрочем, думаю, мироздание позаботилось об их комфортном существовании.

И ещё я очень люблю путь домой. Для того, чтобы вернуться, можно остановиться перед входом в любое жилое строение и начать прокручивать реальности. К счастью, мы остаёмся неизменными в любой из них; почему так происходит — никто не знает, но это свойство очень удобно для нашей расы. Обычно я сажусь перед зданием и во все глаза смотрю, как шкура какой-то волосатой многоножки, повешенная над входом, или полуразумная паутина, которой затянут пульсирующий каркас, понемногу превращаются в дощатый прямоугольник. Иногда обитатель дома замечает меня раньше, чем я добираюсь до нужной реальности; тогда он отодвигает шкуру / разводит пряди паутины / открывает дверь и мигает розовыми огоньками / нежно гудит / делает приглашающие знаки. Однако я не двигаюсь с места, пока не прочту знакомый код на бирке реальности. Хозяева часто теряют терпение, скрежещут чешуёй / возбуждённо машут щупальцами / орут "Ну ты будешь заходить, проклятый котяра, или нет?!".

А чего, спрашивается, орать? Всё равно ведь молока нальёте, правда?

452 градуса по Фаренгейту

— Огонь!

Огромный язык пламени вырвался из огнемета, ударил в дисплей, отбросил его к стене, где уже горел системный блок. Монтегов вошел в спальню и дважды выстрелил по широким постелям, они вспыхнули с громким свистящим шепотом и так яростно запылали, что Монтегов даже удивился: кто бы подумал, что в них заключено столько жара и страсти. Он сжег стены спальни и туалетный столик жены, потому что жаждал все это изменить, он сжег стулья, столы, а в столовой — кухонный комбайн, тостер и блендер — все, что напоминало о том, как он жил здесь, в этом пустом доме, рядом с чужой ему женщиной, которая забудет его завтра, которая ушла и уже забыла его и мчится сейчас одна по городу, слушая только то, что нашептывает ей в уши MP3-плейр.

И, как и прежде, жечь было наслаждением — приятно было дать волю своему гневу, жечь, рвать, крушить, раздирать в клочья, уничтожать бессмысленную проблему. Нет решения? Так вот же, теперь не будет и проблемы! Огонь разрешает все!

— Монтегов, книги!

Электронные книги шуршали по полу, как опаленные крабы, их пластиковые корпуса отращивали чёрные пузыристые клешни и тут же растекались липкими лужицами.

Затем он вошел в гостиную, где на стене притаилась огромная безмозглая LCD-панель, с ее серыми пустыми думами и холодными снежными снами. Стреляя в экран, он пытался представить себе пустоту, рождавшую такие же пустые и бессмысленные образы, и не мог. Он только задержал дыхание, чтобы пустота не проникла в его легкие. Как ножом, он разрезал ее и, отступив назад, послал комнате в подарок еще один огромный ярко-желтый цветок пламени.

— Когда закончите, — раздался за его спиной голос Битина, — имейте в виду, вы арестованы.

Квартира дышала на Монтегова жаром и потрескивала, словно сердитая саламандра. Её пол был укрыт периной из сонного розовато-серого пепла. Была половина четвертого утра. Соседи разошлись по квартирам: от циркового балагана осталась лишь куча золы. Представление окончилось.

Монтегов стоял, держа огнемет в ослабевших руках, темные пятна пота расползались под мышками, лицо было все в саже. За ним молча стояли другие пожарники, их лица освещал слабый отблеск догорающих огней.

Монтегов дважды пытался заговорить. Наконец, собравшись с мыслями, он спросил:

— Моя жена дала сигнал тревоги?

Битин утвердительно кивнул.

— А еще раньше то же самое сделали ее приятельницы, только я не хотел торопиться. Так или иначе, а вы бы все равно попались, Монтегов! Очень глупо было с вашей стороны цитировать в мэйлах большие куски из только что вышедших книг направо и налево и при этом не значиться в списках официальных покупателей. Совершенно идиотская заносчивость. Дайте человеку возможность получить даром то, за что другие платят, и он возомнит себя владыкой вселенной. Вы решили, что можете творить чудеса вашими торрентами. А оказалось, что мир прекрасно обходится без них. Посмотрите, куда они вас завели, — вы по горло увязли в трясине, стоит мне двинуть мизинцем, и она поглотит вас!

Монтегов не шевельнулся. Землетрясение и огненная буря только что сравняли его жилище с землей, там, под обломками была погребена Мила и вся его жизнь тоже, и у него не было сил двинуться с места.

Восемнадцатое мгновение весны

- Так, так...

Гитлер прошёлся перед строем главных лиц рейха, остановился и изобразил на своем лице прищуренное неудовольствие. Этот прищур он позаимствовал с фотографий Ленина, но никогда не признался бы в этом даже себе.

Главные лица рейха имели какой-то синюшный оттенок, потому что боялись даже дышать. И причина была более чем серьёзной.

- Значит, используем сверхсекретные разработки для игр? - шипел Гитлер, бешено сверкая глазами и зубами. - Причем вражеских игр? Я, значит, думаю, что они спят и видят, как победить Россию, а они не спят и видят... черт те что!!!

Мюллер, физиономия которого уже опасно побагровела, не выдержал и с шумом выдохнул. Фюрер немедленно воспользовался промахом подчинённого, подскочил к нему вплотную и гневно вперился в глаза начальника полиции:

- Вот вы, Мюллер, ответьте мне: как это называется?

- Квест... - как-то неестественно пискнул Мюллер.

- Что ещё за квест?! Что это за рожа на меня глядит с вашего экрана? Фу, прямо как у какого-то подмосковного тракториста... Чего смотрите? Я слушаю!

Мюллер обречённо сгорбился, мысленно махнул на себя рукой и пустился в объяснения.

- ...а во время второй миссии, если вы ему не помешаете, он находит подходящий путь по городу, - тыкал он пальцем в экран, - и тогда сможет на допросе через два экрана правильно ответить про этот чемодан...

Вопреки ожиданиям подчинённых, Гитлер понемногу заинтересовался рассказом. Через некоторое время он совсем успокоился, сел за клавиатуру и начал стучать по кнопкам одним пальцем. Мюллер суетился вокруг и подсказывал, фюрер вяло отгонял его, но к советам прислушивался.

- А потом будут говорить, что мы всей ставкой не справились с одним русским шпионом, - вполголоса заметил Шелленберг, наблюдая за тщетными усилиями усатого коротышки. - И он станет героем.

Кальтенбруннер согласно кивнул и добавил:

- Вот увидите, про него ещё фильм снимут.