Эшафот

Глава 1

Серый день, низкие, дождевые тучи над домиками, двух и трехэтажными, с маленькими окошками и горбатыми черепичными крышами. Два остроконечных шпиля мрачного и старого католического собора, уносящихся своими черными крестами в рваное небо. Ветер. Сильный ветер и холод. Осень. Желтые листья на каменной мостовой, листья под ногами, листья в воздухе. Мертвые листья над живыми…Главная площадь города заполнена толпой. Здесь все: простолюдины и аристократы, дамы в длинных, старинных платьях и чепцах, господа во фраках и цилиндрах, всякий другой сброд в чем попало. Еще здесь много военных в треуголках со своими барабанами и длинными ружьями за спинами. Черные, выше колен ботфорты, белые рейтузы, зеленые, с красными отворотами мундиры. Толпа напряженно гудит, солдаты молчат, электричество в воздухе… Мертвые листья над городом, смерть в облаках… Пока еще в облаках, пока еще она не спустилась вниз и не приблизилась к ним настолько, что ее можно будет увидеть. Потрогать - это вряд ли, смерть недотрога, а вот посмотреть, поглазеть на нее - это да, это пожалуйста, этого сегодня сколько угодно…

Узкая, наспех сколоченная лесенка, деревянные, скрипучие ступеньки, ведущие наверх, запах сырого дерева. Белые носочки туфель, поочередно выглядывающие из-под подола длинного платья, осторожно ступающие на эти самые ступеньки, самые последние, похоже, ступеньки в ее жизни. Последние…но оступаться все равно не хотелось. Надо бы было приподнять подол этого шикарного бордового платья спереди для пущей уверенности, чтобы случайно не наступить на его край и не упасть, но она этого не делала, предпочитая держать свои руки скрещенными на груди под черной накидкой, чтобы хоть как-то согреться. Было очень холодно, и она сильно замерзла, пока ее сюда везли по выложенным из булыжников узким улочкам, да еще и в какой-то железной клетке, запряженной двумя пегими кобылами. У нее уже зуб на зуб не попадал, а спектакль все не заканчивался. И платье это идиотское, злилась она, в каком только сундуке его откопали? Платье ее и в самом деле было не из нашего времени, такие двести или триста лет назад носили, такое же древнее по типу , как и у тех простолюдинок, что столпились на площади внизу: ребра стянуты корсетом, не вздохнуть не выдохнуть, а само оно уж слишком было широко снизу и очень уж узко в талии. Солома из повозки, прилипшая к подолу, бордовый цвет, оживляющий серость, черная накидка, покрывающая все это трауром.

С каждой последующей ступенькой узница все выше и выше над теми, кто остался на площади, с каждой следующей секундой она все от них дальше и дальше. Еще не мертвая, но уже и не живая. Еще несколько скрипучих ступенек и лестница заканчивается. Один военный в своей странной форме сопровождает ее спереди. Взгляд ее задерживается на его шпаге, своим острым концом касающейся подола ее аристократического платья. Еще двое военных с ружьями, оглядывается несчастная. Те, что позади, почему-то стараются не встречаться с ней взглядом, сознательно глядя куда-то выше ее головы. Солдаты уже не молоды, жизнь и смерть повидали и это задание сопровождать ее, похоже, не доставляло им особого удовольствия. Но они ¾ люди подневольные, приказали, вот и сопровождают. Вот и последняя ступенька, ее ножка в изумительной туфельке касается помоста. Доски и здесь скрепят, ветер рвет ее русые волосы, забирается своими ледяными щупальцами ей под платье, пронизывает ее тело своими многочисленными колючими иголками.

- Что это? - шепчет испуганно она, до нее, наконец, начинает доходить, что вокруг нее происходит что-то странное. - Господа, что это вы здесь задумали?

Тишина. Ее не слышат. Все здесь заняты своим делом. Она одна только без дела стоит, непонимающе смотрит на всех, и вопросы задает свои глупые. Стоит на этом помосте и пялится… То на тех внизу, кто себя не пожалел в такой осенний холод и приперся сюда лишь затем, чтобы поглазеть на нее, то на этих, что рядом с ней по долгу службы, кто будет ее казнить. Она ловит на себе их ответные взгляды, но все равно пока еще ничего не понимает. А может быть уже и понимает, скорее всего, что понимает, но все равно пока еще не верит во всю эту, разыгрываемую вокруг нее комедию. Тучи на мрачном небе вдруг расходятся и на секунду, всего на какую-то одну секунду появляется маленький диск солнца. Появляется и тут же исчезает, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы его теплый луч успел коснуться ее холодной щеки, а может быть и души. Все здесь против нее, оно одно только «за». Зато оно ¾ это солнце, все остальное в ее жизни уже не имеет значения и это она, кажется, уже понимает, начинает понимать.

Эшафот, что может быть страшнее? Страшная догадка пронзает ее сердце, что это не кино и это не спектакль, а этот на скорую руку сбитый помост, на котором она стоит - далеко не сцена, и что все здесь происходящее, происходит с ней на самом деле. С ужасом для себя она вдруг понимает, что и эшафот этот настоящий, и гильотина эта, в центре его воздвигнутая, тоже, оказывается настоящей, и рядом с гильотиной плетеная большая корзина с усланным соломой дном, в которой скоро, очень даже скоро будет, по-видимому, валяться ее отсеченная голова с широко открытыми, но ничего уже не видящими глазами. А стоящий спокойно чуть в стороне от этого гениального изобретения смерти человек - это самый настоящий палач, ее палач, в своем остроконечном колпаке с вырезанными дырками для глаз. Был тут ксендз в длинной рясе с большим крестом на груди и замусоленным молитвенником в своих старческих, трясущихся руках. Все здесь, оказывается, было настоящим. Седые, развивающиеся на ветру редкие волосы, печальный взгляд священника, явившегося сюда, чтобы успокоить ее душу. Он, наверное, считает себя последним, кто стоит между этой приговоренной и небом. Но он ошибается, последним между этой несчастной и всем остальным стоит палач, именно он отправляет души смертников к ангелам.

- Все в руках божьих, молись грешная, - бормочет еле слышно пожилой служитель культа. ¾ Он все простит и примет тебя в свое царствие, кайся…

Зачем каяться, если она ничего не совершила? Но она все равно кается и молиться. Слова молитвы срываются с ее языка и уносятся в небо. Вот только слышит ли их тот, кому они предназначены? Без сомнения, слышит! Физиками уже доказано, что все, даже самая мелочь, любое действие или поступок, имеющие место быть, тут же становятся известными во всей вселенной, в самой отдаленной ее точке. Ничего не спрячешь, ничего не скроешь, все мы у него как на ладони, со всеми своими грехами, тайнами и отвратительными поступками. Она молится, но слова сами по себе. Сознание же ее все еще продолжает искать хоть какую-то зацепку, за которую можно было бы зацепиться в этой жизни. Ищет и…не находит.

- Теперь целуй, - ксендз протягивает к ее пересохшим губам серебряный крест. Но она не реагирует. Монах не настаивает, на все воля божья, значит ему так угодно. Три раза он покрывает обреченную крестным знаменем и отходит. Все, его тяжелая миссия выполнена, долг исполнен, грехи все отпущены. Господи, за что, приговоренная понимает, что это все, это конец, за что ты меня убиваешь? Чем я тебя прогневала? Она обводит возбужденную толпу мутным взглядом. Слезы… Слезы страха и отчаяния в ее глазах, слезы полного неверия и непонимания происходящего. За что, Господи…Будьте вы все прокляты, шепчут ее губы, все, все…»

Офицер осторожно снимает с ее плеч черную накидку, которая хоть как-то согревала ее до сих пор на этом ледяном ветру. Смертница нервно оглянулась, и на какое-то мгновение их взгляды встретились: ее молящий против его пустого и холодного. Совсем юноша в мундире поручика смотрел на нее и, как ей вдруг показалось, ухмылялся. Нет не губами, но только взглядом. И даже не взглядом, а… Но нет, это ей только показалось, этого не могло быть. Ему-то она что сделала? Такое невинное и красивое лицо… Женщина пристальней впилась взглядом в его бесчувственные глазки. И вот оно…снова! Снова безобразная ухмыляющаяся маска вместо лица с черными пустыми глазницами вместо глаз и изуродованными гнилыми зубами… череп без кожи под офицерской треуголкой. И тут ее осенило… Господи, да это же сама смерть в обличье юного офицерика стояла теперь за ее спиной и скалила ей зубки! Глаза в глаза, жизнь против смерти… Последние сомнения развеялись. Все здесь происходящее - это все реальность, все это так и есть. Все смертны, но никто в это не верит, пока смерть сама не заглядывает им в глаза всей своей бессмертной отвратительной сущностью.

Вот так, все просто и банально! Всю жизнь человек чего-то ждет, к чему-то стремится, переживает, страдает, а потом, когда, казалось, все уже достигнуто и все горести позади, когда жизнь, наконец, поворачивается к нему своей самой лучшей стороной, за спиной у него, как оказывается, уже прячется смерть…

Офицер тем временем снял с ее плеч накидку, и несчастная осталась только в одном своем сногсшибательном платье. Ветер холодными своими противными лапами тут же принялся лапать уже ее обнаженные плечи, бесстыдно забираясь к ней под корсет. Но она всего этого уже не чувствовала. Вся она превратилась в одну мысль, что это все…Не пройдет и минуты как ее голова окажется в этой мерзкой корзине. Ее голова, не чья-то там, а именно ее, но уже отрезанная плюхнется туда на ее соломенную подстилку. Все разойдутся по домам, а ее, такую красивую…раздельно, по частям понесут на кладбище. Хорошо, если на кладбище, а то и просто закапают где в канаве, все на этом и закончится. Была такая Анна… и нет ее больше. Страх, жуткий, не человеческий сковал все ее тело. Боже мой, шептали ее губы, а ноги уже сами сгибались в коленях, дай мне силы! Дай мне силы не пасть перед этими скотами в грязь лицом. Не дай им, Господи, молящий взгляд к небу, насладиться моим позором и своим триумфом. Господи, дай мне силы вынести все это… Господи… прости меня, как я прощаю их, не ведающих, что творят. Господи, за что? Чем я заслужила такую страшную участь?

Барабанная дробь врезалась в уши, пронзила душу. Палач помог ей встать на колени и приклонить голову, затем запрокинул на затылок ее волосы, обнажая шею и… падающий с высоты нескольких метров тяжелый нож с шумом рассек воздух. Гул облегчения и восторга из тысячи глоток в толпе. Осень, ветер, мертвые листья над мертвыми душами…

-Держись, милая, - услышала она, пока еще ее голова принадлежала телу, его хриплый бас возле самого своего уха и горестно усмехнулась. Один человек во всем мире сейчас был на ее стороне, и тот…по иронии судьбы ли, по закону ли подлости, как хотите, оказался ее палачом.

Боли не было, а под конец и страха, державшего все это время ее в своих жутких объятиях, тоже не стало. Ничего не осталось, совершенно ничего, кроме полной апатии и безразличия к своей собственной участи и кроме серого неба, застывшего в ее неподвижных, таких красивых и таких несчастных голубых глазах.

И снова только это серое, странное небо над головой, только оно одно, никого и ничего более. Серый снег, серое небо, серый мрак… Серый мрак ― юный Марк. Монотонное тиканье часов на стенке: тик-так, тик-так… Сердце, вырывающееся из груди, стучащая в висках кровь, сама голова, раскалывающаяся от боли… Зато и первая радостная мысль: жива! У мертвых головы не болят. Провела рукой по шее и убедилась, что та цела. Вздох облегчения. Больная голова, следовательно, тоже была на месте. Нервный смешок из горла: все на месте, жива… просто крыша поехала… Все очень просто, ничего не было! Толпа зевак, кружащихся в дьявольском хороводе вокруг эшафота! Ее только что казнили и…помиловали! Ничего не было? Веселится и ликует весь народ. Было, не было…

Стук в висках, наконец, прошел, зато отчетливо стал слышаться скрип ступенек. Подсознание все еще продолжало жить своей жизнью. Ничего не было? Теперь она уже видела себя со стороны, медленно поднимающуюся в этом странном одеянии по этим самым ступенькам, ведущим ее к… Увидела и тут же, тряхнув головой, постаралась избавиться от навязчивого видения. Ничего не было! Хорошо бы… Постепенно в голове стало проясняться. Усилием воли Анна заставила себя думать не о том, что ей только что привиделось, а о том, почему это случилось. То, что она, конечно, была сейчас жива, радовало, но то, что дальше жить ей придется с перекошенной крышей, это ее радовало уже не очень. Она вдруг сообразила, что находится в горизонтальном положении и смотрит на потолок. Вот оно…серое небо. А может, меня уже нет? Я умерла, и меня больше нет, а все, что я сейчас вижу и пытаюсь вспомнить, это всего лишь бредовые видения моей отрубленной башки, валяющейся в той дырявой корзине и неизвестно зачем доставленной в эту комнату. Шутка самой понравилась. Анна оперлась локтями о пол и стала потихоньку приподниматься. Села…снова помотала головой, чтобы еще раз убедиться, что та на месте, но тут же снова чуть не потеряла сознания от резкой боли, пронзившей ее своими стрелами. Без преувеличения было ощущение, что мозги под черепной коробкой перевернулись, борная машинка прошлась по обнаженным нервам… Боль, взрыв, вот оно, сотни разлетающихся в разные стороны черепных осколков - самое точное определение ее состояния, пограничного состояния между жизнью и смертью…