Эрцих-Скраббс

Глава 1

Создания Ночи… конечно, все от них без ума. Как же, благородные вампиры, брутальные оборотни, похотливые демоны, тьфу. Страхи мельчают вместе с их носителями. Скорее всего, дело в дефиците йода. Или гемоглобина, или чего там еще не хватает их махоньким мозжечкам? Впрочем, я не знаток человеческой физиологии, пусть другие ковыряются. Мой удел – тонкие материи.

Бывая в ваших городах, каждый раз ловлю себя на желании проорать стихи бродяги Постумонте:

Белое, сучка, ты можешь надеть, В дорогие нырнуть кружева, Окунуть свою ножку в атлас, Но куда денешь бесстыжие глаза?

Их коснусь я губами, И выковыряю навахой, Чтобы не ходила, сучка, с другим.

Что, не нравится мой перевод с фриульского? Ну, как умею. И лучшего вы не найдете. Постумонте горланил свои жестокие поэмы на портовых улицах Брамы-Альи, а бородатые флибустьеры смеялись и бросали мелочь в оловянную кружку. Городок сожгли испанцы в шестнадцатом веке. Сейчас на его месте воет ветер и волны омывают пушечные ядра, облизывая их бока, как сахарные головы. А я, я почему-то вижу в них детские лица. Никто не пожалеет о Браме-Алье, об этой вонючей дыре, и меньше всего я. Почему? Там не было детей – одни контрабандисты, проститутки и куча канав, принявших в свое грязное лоно все, что породили первые двое, от нечистот до плодов другого рода… Впрочем, я не люблю это вспоминать. Не считая, конечно, Постумонте, веселого и улыбающегося. Я буквально жил этим мальчиком.

Я Эрцих-Скраббс. Это мои имя, должность, звание и биологический вид – если что-то из перечисленного имеет для вас смысл. Вообще мне нравится людская способность давать названия. Это как делить на части неизвестное, чтобы стало еще неизвестнее. В итоге никто ничего не понимает, зато все при деле: надувают щеки и изводят друг друга. Впрочем, почему бы нет, все лучше, чем мучиться вечным голодом, скрываясь на обратной стороне сумерек. Чем быть мной.

Сидя у ступеней, уходящих в вечную тьму, я иногда разговариваю с Временем. Он молча улыбается, поглаживая пальцами мою морщинистую плоть, облизываясь на нее, как ребенок на леденец. И морщин становится больше. Но я не сержусь, не хочу обижать своего единственного собеседника. Кроме того, у меня есть Мерцающий сад.

С щелкающего языка Повелителей Бездны мое имя переводится «Пожирающий детские глаза», но это не точный перевод. В Бездне про глаза знают едва ли больше, чем про человеческие потроха, уж поверьте. Как-то я дошел до Леса Тысячи Младых, до кошмарных каменных изваяний, и меня окликнул юный Бог Древности. Он сказал «Не мешай любоваться мертвыми звездами, Крысиный король». Сказано точно: нечто шебуршащее в темноте паучьми лапками, готовое высосать всю радость, выцарапать из глаз изнутри, – короче, эрцих-скраббс.

Уберите брезгливое выражение. Шарахаться по кустам в поисках бесхозных младенцев – удел беззубых стариков и молодых отморозков. Хотя, признаться, я не всегда был столь щепетильным. Были времена, когда скраббсы правили открыто, им поклонялись. Жрецы кричали «Молох, ушебти ешамай!», и я благосклонно принимал жертву. Это было золотое время, веселое и честное, всем хватало еды. По пыльным улицам бегало много детей. Люди были плодовитее и меньше страдали от надуманных сущностей вроде гуманизма. Как я уже говорил, вы слишком любите давать имена, особенно тому, чего не существует.

Потом пришел Идущий по Воде, и храмы, некогда затмевающие солнце, обратились в прах. Люди вынесли быков Баала, внутри которых сладко вопили жертвы, убили жрецов, приводивших детей. Настали запустение и тлен… Но, между нами, я тоже умею ходить по воде. Спросите об этом смешливого юнгу из Мерта Скьявола, превращенного мною в живой скелет. В смерти мальчика обвинили русалку, но Ладисласа выпил я, мне он поверял свои маленькие тайны. Теперь я умею свистеть, имитируя боцманскую дудку, и знаю имена целой кучи звезд, которых не увижу, пока землю не поглотит Бездна. Переживи он плаванье, в мире стало бы на одного великого астронома больше. Но тогда Мерцающий сад не досчитался бы пурпурного дерева, горящего неугасимым внутренним пламенем. И старик Время приходи бы реже, а я люблю его визиты. Время – желанный гость, даже в Бездне.

Чья песня так изысканно тонка, Плетет кто пряжу в островершьи крыш, Средь зелени печальна и легка – Лишь я и солнце слышим эту тишь?

С любимой ликом спутать бы был рад, Но ты лишь виноград.

Узнали? Впрочем, откуда… это ранний Постумонте, еще до встречи со мной. Эту канцону он написал в девять лет, болтая ногами, сидя у окон молодой блудницы. Тростинку Клару зарежет ее дружок, чернобородый баск с безумным взглядом. Это устроил я и вытянул потом из мальчика все жилы, каждый лучик света его трепетной поэтической души. Зато в моем саду сейчас растет прекрасный черный виноград. Любуясь ажурным плетением его веток, я порой забываю, из какого мрака сосут силу эти колючие корни. Стихи Постумонте звучат внутри моего шишковатого черепа, и этого мне хватит на эту вечность.

Распятый пришел, осветив полмира своим сиянием, и мы, скраббсы, разбежались кто куда. Лично я решил, на мой век хватит и детей, их внутреннего света, вечной незамутненной радости. Я не жадный, умею делиться и растягивать удовольствие. В славянских деревнях меня называли Одноглазое Лихо, изображали в сказках высоким и сухим стариком без одного глаза. Все это враки, глаз у меня больше семи, просто они смотрят в сумрак Бездны, а значит, невидимы. Не одну деревню я обрек на медленное умирание, высосав свет жизни. Пепел мертвого очага до сих пор волнует мое сухое сердце, заставляет тепетать чуткие красные ноздри.

Об одном из своего рода я узнал, подслушав разговор в придорожной пивной в Нижней Саксонии. Двое мастеровых, потея и шаркая деревянными сабо, обсуждали случившееся в Гаммельне. Высокий молодой человек выманил из города всех крыс. А когда мэрия не заплатила – увел с собой всех детей. Смельчак, ничего не скажешь, прыгнул к алтарям. Он хотел разом вернуть Золотые времена, эпоху Баала и Молоха, но думаю, надорвался. Не повезло, Боги Бездны обглодали его кости, смакуя, как маковую соломку.

Забавно, что мастеровые не упомянули глазной повязки. А еще они соврали про крыс: ни один скраббс не причинил бы вреда братьям. Крысы – это святое. Развеселившись, я всю дорогу пугал людишек, воя из кустов, так что один из них вернулся в Гроденбург седым: дурак принял меня за болотного вурдалака.

А что по поводу одного глаза, то об этом мог бы поведать босоногий Галко, сын Брола из Ворской Штетины. Но не поведает, потому что мне тогда пришлось прорываться сквозь дождь Повелителей Времени и я был голоден, как волк. Вернее, волколак – так об этом потом скажут родителям. Свет малыша был как сотня ламп, от звуков пастушьей свирели пускались в пляс деревья. Даже колдовские дубы, чьей древней силы я побаиваюсь и сейчас, стояли молча, изредка поскрипывая в такт. Галко Бролев мог стать вторым Орфеем, силой своего искусства отвести Цербера от врат ада и выпустить в дальний космос новых аргонавтов, но ему выпал жребий познать тайну моего единственного глаза: я им ем, это мой рот.

За неуменую жадность я был наказан. Мое тело исторгло съеденное при переходе, и Мерцающий сад остался без чудесной синей розы. Своим пением она смиряла бы обитателей мрака, шевелящихся под каменными ступенями, как неупокоенные мертвецы. Я хочу покрыть ступени нежным мхом, но для этого нужно найти стройного тихого юношу, мечтательного, играющего на валторне, и высосать его досуха, превратив в пьяницу или семейного тирана, а лучше и в того, и в другого: лишившийся света лишает света других. Может, у вас есть такой на примете?

Вторая встреча с подобным мне произошла в Дрездене. Слушая болтовню торговцев с Поварского рынка, присевших отдохнуть, я узнал о могучем эрцих-скраббсе по прозвищу Мышиный король, держащем в подчинении целый город. Ликованию моему не было предела: неужели вернулись золотые времена? Мои лапы так дрожали, что я даже высунулся из тени. Увы, речь шла всего лишь о сочинении Гофмана, какого-то пьяницы из Кёнигсберга.

Впрочем, слушая дальше, я понял, что не ошибся. Герои путешествуют в сказочные земли: Миндальные ворота, ступени, песочные столбы, Марципановый замок. И все это под предводительством одноглазого часовщика. Несложно узнать скраббса, отправляющего детей к алтарям, в Лес Тысячи Младых. Но этот переход давно закрыт, сумерки уже не те, стабильности нет. Покойся в струях времени, Мышиный король, я поставлю за твое здоровье свечу из собачьего сала. Пусть вкусный синий дым стелется среди бесплодных грядок.

Я живу на другой стороне сумерек, в развалюхе из колючего дерна. Надо мной, подобно бешенной карусели, вертится мир с мельтешащими человечками, а внизу и наверху – клубится Бездна. В ее пепельных тенетах ворочаются во сне те, чье внимание лучше не привлекать. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Одаренный ребенок, взрослый, смотрящий вверх, доброе, отзывчивое сердце – все это светит в ночи не хуже лампы кладбищенского сторожа. Ну а свет приманивает сущности из Бездны. С другой стороны, он же и отталкивает. Пока горит свет, создания ночи будут держаться приличий. Лишь я, обитатель сумрака, могу шептать из теней.

О себе я предпочитаю думать как о селекционере, гурмане. А для вас у меня один совет: будьте проще, станьте как крысы. Не вы создали этот мир, не вам его и познавать. Оставьте гордыню, притушите фитиль. Не нужно стыдиться своей низменной природы, мы все взрослые люди. Ну или не люди, как в моем случае. Ваши предки веками жертвовали детей Молоху, откупаясь от мрака, да вы и сейчас, сегодня, делаете ровно то же – просто другим способом, опосредованно, не так грубо.

Когда свет исчезнет, воцарится предчувствие Бездны. Все произойдет быстро – города испуганно вздохнут и лопнут кровавым пузырем, и земля завоет голосом последних матерей. В окнах зашевелится тьма, на пути бегущих встанут безглазые Слуги Праха, и неиссякаемый поток потечет к черным от крови жертвенникам, потому что все перестанет иметь смысл. Разум, с которым вы все так носитесь (вернее, делаете вид), превратится в смутное воспоминание, в наивную детскую сказку про фей. Йо, Шубнигуррат, хултае иссум!

В этот момент люди перестанут быть людьми, а темные небеса обратятся в крылья того, чье имя я стараюсь не произносить даже в мыслых. Глупый свет наконец-то умрет. Многих из вас это не должно пугать, ведь с тушением света вы и так чудесно справляетесь, сами. Каждый день я вижу улучшения: медленно, но верно.

Когда я нахожу талантливого ребенка, сперва пугаю: из шкафа, из-под кровати, шепчу, прихожу во снах. Да, я питаюсь его страхом и отчаянием, но говорю ему правду: музыка, звучащая внутри тебя, не стоит и гроша, самый ничтожный не обернется, услышав ее. Неужели ты думаешь, что тебя вспомнят через сто лет, а даже если и вспомнят – что тебе с того? Живи здесь и сейчас, кусай, размножайся, помечай территорию. Главное – не свети.

Шепчу отцу: «Негодник отбился от рук, он не уважает тебя, думает, что он лучше… Для друзей ты пустое место, их дети выгрызут из жизни свое, а твой будет рисовать глупые картинки, насвистывать пустые мелодии, смотреть на звезды… Кто ты, если не неудачник? Покажи мозгляку, как должен себя вести настоящий мужчина… Заодно приголубь супругу, даром, что ли, она увивается вокруг своего недоноска?...»

Берусь за мать: «Два спиногрыза: сын, мочащийся в постель, и бестолковый муж с вечными авралами на работе… А может, не на работе? Может, за гаражами или вообще… молодость проходит, живи для себя… Разве ты не достойна того, чтобы тебя возили в лимузине, дарили дорогие подарки, а он что?... Нет, такой сын нам не нужен».

От меня не спасет крест или чеснок, мне не нужно разрешение, чтобы переступить порог. Я всегда рядом, шевелю паучьими лапками. Мне нравится Интернет и другие сети. Если бы вы знали, в какие бездны тянутся их пурпурные корни. Иногда я даже жалею, что у вас всего два глаза. Цифровое пространство – мои новые сумерки. Я к ним еще только приспосабливаюсь, но уже зарастил дорожку плотоядными фиалками. Да, это далеко не Постумонте, но все же будет кому отгонять трупики Нерожденных. Свет постепенно меркнет, мир захватят те, кто всегда и при любых обстоятельствах выгрызет свое. Прям как мои любимые зверьки.

Когда в города придет Бездна, мой сад останется единственным светом, и мы со стариком Время славно повздыхаем, сидя у мертвых камней. Жертвенник у Леса Тысячи Младых вчера светился синим, а из-под жертвенника доносилось козлиное блеяние, от которого у меня застряслись поджилки. Позже в окно заглянул Собиратель костей, щуря на меня пустые глазницы. Неужели возвращаются золотые времена?

Станьте как крысы, и мы чудесно поладим. У меня в избушке прекрасная коллекция детских лиц.

30 окт. 2026 г.