Еремей Молчальник. Забытый Пророк

Глава 1

Свидетельства о жизни монаха Еремея Молчальника носят отрывочный характер. Попытки реконструкции его биографии затруднены из-за недостаточности верифицируемых данных. До нашего времени не дошло ни жития, ни четких свидетельств современников, ни признаков посмертного почитания — лишь скупые, тревожные отзвуки в фольклоре, ряд анонимных рукописей, датируемых XVII веком, да несколько археологических находок, косвенно указывающих на реальность этого человека.

* * *

Еремей был рожден около 1558 года в безымянной деревушке близ Великого Новгорода. Его отец, бортник, пал от руки опричников Ивана Грозного, во время ранних чисток, укреплявших власть царя. Была ли казнь вызвана мнимой провинностью или недостатком почтения, юный Еремей стал свидетелем жестокости, определившей его загадочный путь. Селяне шептались, что еще ребенком он видел «тени за гранью» — призрачные фигуры, говорившие с ним в сумерках, из-за чего односельчане начали сторониться его, считая его отмеченным то ли богом, то ли чем-то иным.

В шестнадцать лет, после пожара, уничтожившего его дом, Еремей исчез из своей деревни. Легенды гласят, что он нашел прибежище в старой землянке, связанной с дохристианскими капищами, усеянной костями и осколками глиняных идолов. Там, среди реликвий, он, как говорят, впервые услышал "голоса из-под земли", что впоследствии и привели его к монашеству.

Некоторое время он странствовал по Заволжью, посещая старообрядческие общины и руины языческих капищ, оставшиеся с дохристианских времен. Согласно неподтвержденным отчетам полевых исследований Павла Рыбникова, ныне хранящихся в фонде Российской национальной библиотеки, крестьяне Овиновского уезда, упоминаемого в малоизвестной рукописи из фондов РНБ, хранили предания о «немом пророке», что приходил в деревни и оставлял под иконами свитки, написанные на бересте.

Около 1580 года Еремей появился у стен безвестного скита на берегу Ладоги, приняв монашеский постриг. Его немигающий взгляд и способность предсказывать грозы пугали монахов, которые вскоре покинули обитель, оставив его в одиночестве.

Скит Еремея, сложенный из почерневшего камня, был окружен коварными болотами, где, как поговаривали, тонули даже птицы. Здесь Еремей и записал большинство из своих видений. Он писал их на берестяных свитках, используя уголь и кровь — свою или добытую где-то в лесу. Тексты, написанные в лихорадочном трансе, говорили о «звездах, падающих в пламени» и о «безликих королях». Слова его пророчеств были столь тревожными, что архимандрит Иоаким, ученый клирик, изъял и сжег большую часть его пророчеств, как богохульство. Однако Еремей заранее спрятал часть свитков в глиняных урнах, залитых воском. По преданию, некоторые из урн были зарыты им под фундамент своего скита, иные же затоплены в окрестных болотах.

Пророчества Еремея — фрагментарные и обрывочные, записаны будто в беспамятстве. Исследователи отмечают своеобразный ритм его текстов, в котором угадываются мотивы заговоров и языческих молитв. Физически Еремей был худощав и высок, лицо его измождено постом, а борода словно тронута инеем, хотя ему едва перевалило за сорок. Его глаза, как писали позднее, «будто пронизывали время», а пепельная кожа словно впитала Ладожские туманы. Связанный обетом молчания, он был способен одним лишь взглядом остановить и человека, и зверя. Местные рыбаки иногда подкармливали его, но боялись приблизиться, ибо “тень его не всегда повторяла его движения”. У рыбаков с Верхней Вычегды записан случай, когда он стоял у воды, “а отражение в реке пошло прочь”. К 1599 году Еремей исчез. Одни верили, что он растворился в болотах, став частью их вечного морока. Другие шептались, что он ушел «за грань», повинуясь тем самым “голосам”, что привели его в монахи.

* * *

Скит его сгнил, однако одна из спрятанных им урн сохранилась. В тысяча восемьсот семьдесят третьем году ее откопал кладник, искавший сокровища монахов. В урне, пропитанной и запечатанной воском, содержались хрупкие листы с молитвами, пророчествами и предостережениями, написанными на старославянском, но с примесью непонятных слов. Эти тексты и стали главным наследием Еремея.

* * *

Было и устное предание, передававшееся из уст в уста. В нем можно встретить образы из библейского Откровения, славянских языческих верований и крестьянского фольклора. Еремей говорит “о пришествии зверя с глазами, как у младенца”, о “железных людях, поедающих прах”, и о “тьме под ребрами земли, где спит изначальное Ничто”.

Пророчества Еремея, с их загадочными предостережениями о "тронах, построенных на лжи" и небесных знамениях, всегда считались угрозой для власть имущих. В годы правления Ивана Четвертого, паранойя царя подогревала охоту на инакомыслящих. Опричники, грозные слуги Ивана, получили приказ истреблять все, что могло подорвать его божественный авторитет. Летописи того времени, такие как поздние редакции Никоновской летописи, возможно, содержат искаженные упоминания о пророчествах, уничтоженных в свое время, а также упоминают чистки, направленные против отшельников и провидцев, чьи слова могли разжечь смуту. Пророчества Еремея, предсказывавшие «падение гнилых корон», вероятно, считались крамольными. Фрагменты указов XVI века из Москвы требовали уничтожения «богохульных писаний» в северных монастырях. Что, предположительно, касалось и текстов Еремея.

Однако селяне и мятежные монахи противились этим указам. Устные предания, позже записанные этнографом Павлом Рыбниковым и упомянутые в его полевых дневниках, ныне хранящихся в РНБ, рассказывают о крестьянах, тайно переправлявших отдельные Свитки Еремея, передавая их из рук в руки под покровом ночи. Пророчества передавались и в устной форме. Люди пересказывали их друг другу шепотом, как затаенные заклятия. Эти акты неповиновения отражали тихое сопротивление тирании Ивана. Как отмечает Новгородская летопись, свитки прятали в дуплах деревьев, под очагами или в безымянных могилах, а их хранители рисковали жизнью, веря, что защищают божественные откровения.

Спустя века, при Петре I, Русская православная церковь, подчинившаяся государству, возобновила попытки подавить мистические тексты, бросавшие вызов центральной власти. Духовный регламент Петра 1721 года, являвший собою не только административный акт, но и начало систематического контроля над религиозной жизнью, требовал строгого надзора за монастырскими архивами, а отчеты Синода упоминают проверки северных скитов на наличие «еретических реликвий». Разумеется, тексты Еремея не были основной целью Синода, но могли попасть под общую кампанию против старообрядческих писаний.

Имя Еремея, к тому времени порядком поблекшее, всплывало в докладах как «молчаливый еретик», чье слово еще имело влияние и тревожило умы. Страх государства перед его пророчествами сохранялся, ведь пророчества говорили о правителях, погубленных собственной гордыней — что было посланием, нежелательным в эпоху имперских амбиций.

Урна с уцелевшими Свитками Еремея, найденная в 1873 году, вызвала новый интерес к забытому пророку. Кладник, нашедший их, по местным записям — некто Григорий Добронравов, продал артефакты новгородскому антиквару, который передал их Императорской археологической комиссии. Свитки изучались учеными, такими как Дмитрий Ровинский. В своем отчете 1875 года, опубликованном в Журнале Императорского археологического общества, Ровинский описал берестяные тексты как «пронизанные апокалиптическим пылом», отметив их сходство с пророчествами старообрядцев, но более древнего происхождения.

Предварительный химический анализ, проведенный в 1880 году в Санкт-Петербургском университете, основывался на косвенных данных, таких как состав чернил и состояние бересты, подтвердил возраст Свитков, датировав чернила на основе крови серединой XVI века, что совпадало с эпохой Еремея. Результаты, хранящиеся в Российском государственном историческом архиве (Фонд 796), разожгли споры об их подлинности. Некоторые отвергали их как подделку, однако другие, как фольклорист Иван Сахаров, утверждали, что они отражают подавленную мистическую традицию, подобную другим текстам, запрещенным при Иване четвертом. Пророчества, расшифрованные и частично переведенные к 1883 году, публиковались ограниченным тиражом из-за их тревожного содержания.

Сохранившиеся тексты пророчеств Еремея были изучены британским антикваром и фольклористом XIX века Эдмундом Кроуфордом (Edmund Crawford), малоизвестным исследователем, изучавшим русские апокрифические тексты во время своего путешествия по Российской империи в 1889-м году. Они упоминаются в его монографии ‘Shadows of the North’ (Лондон, 1894), изданной малым тиражом в 200 экземпляров. Книга практически неизвестна широкой публике. До наших дней дошли лишь единичные ее экземпляры, сохранившиеся в частных коллекциях.

В советскую эпоху Свитки были забыты, хранясь в закрытых фондах Эрмитажа, так как их антиавторитарный подтекст противоречил государственной идеологии. Впрочем, известна история советского филолога и библиофила Леонида Виленовича Савотеева (1891–1963), который в 1930 году, работая в Ленинградском государственном университете, занимался сравнительным анализом апокрифов и старообрядческих текстов и набрел на упоминание «Свитков Еремея Молчальника». По воспоминаниям коллег, Савотеев был захвачен находкой, однако в начале 1931 года, доцент кафедры, чье имя не сохранилось, написал на него донос, обвиняя Савотеева в «скатывании к религиозному мракобесию». Вскоре филолога вызвали на «беседу» в Ленинградское управление ОГПУ. Следователь потребовал прекратить работу, угрожая арестом. Исследуемые Савотеевым материалы были изъяты и отправлены в спецхран, а его заметки исчезли. На партийном собрании факультета, декан объявил исследования Савотеева «идеологически вредными». После чего тот полностью прекратил свои изыскания, переключившись на преподавание грамматики.

Лишь в 1990-х годах исследователи, такие как Марина Волкова, вернулись к ним, связав их образы со славянским фольклором и раннехристианскими апокрифами в своей публикации "Мистики Севера" 1998 года. Она упоминает, что некоторые ученые считают тексты Еремея подделкой, возникшей в Смутное время для укрепления старообрядческого сопротивления.

По слухам, те, кто изучал Свитки, отмечали их странную особенность: тексты как будто изменяются со временем. Некоторые исследователи, в частных беседах, утверждали, что видели в них события, которых в прежних списках не было — словно пророчества обновляются вместе с бедами, грозящими людям. Это, скорее всего, выдумка. Но именно это породило маргинальный культ Еремея (также Еремий в южнорусской традиции) среди мистиков и староверов XX века. Староверы почитали Еремея как «страдальца великого, иже запечатал уста свои дабы не сказать мерзостей времени». Однако ему не поклонялись, как какому-нибудь святому. Скорее, его боялись — как предвестника грозных событий, сохраняя память о нем, как ключ от замка на двери, которую лучше не открывать. Говорят, что "Еремей возвращается в каждый век, когда близок пожар". Имя его вышивали на крестах, но никогда не произносили вслух.

После 1930-х годов упоминания о Еремее почти исчезают. По слухам, в 1937 году в Архангельске был арестован краевед Семен Бабушкин, собиравший материалы о «Молчальнике». Его архив пропал в том же году. В 1962 году студент-филолог из Ленинграда писал о находке обрывка свитка в одной из заброшенных изб под Вытегрой, но вскоре стал отрицать этот факт.

Сейчас рукописи, приписываемые Еремею, хранятся в частных коллекциях, монастырских ризницах и спецхранах. Однако, "Свитки Еремея", кроме тех, что найдены в урне Григория Добронравова, не проверялись на подлинность. Вероятно, многие из них — подделки XIX века.

Ниже представлены сохранившиеся слова Еремея, так, как они были записаны из находки 1873 года, в переводе на более современный язык:

В век, где люди забыли правду. А послания стали говорящими, Но слова в них пустыми. В век, где кузнецы сковали железные колесницы, Запрягаемые блискавицею, Но мысли людей сделались гладки, как поверхность воды в безветрие.

В тот самый век земля отвергла ложь, И из земли той встал человек, Подобно грибу после грозы, И записал слова, что говорила ему земля.

Не голосом, но болью. Не разум его принял ту боль, Но сердце, изъеденное тишиной. Слова те не для разума человека, Ибо разум есмь глина с примесью лжи. Слова те обращены туда, Где спит первозвук. Где первый страх дремлет. Где крик, что еще не знает своего имени.

Шепот паутины Войдет за завесу лжи, И в шепоте её — путь к Вратам, За коими Судия Вершит свой суд над властвующими страхом.

Ветер принесет эхо из Пустоты, Где нет ни дня, ни ночи. И станет оно клеймом для трона, Воздвигнутом на гнили лжи.

Человек тихий С глазами цвета болота, В год, который никто не ждет, Получит власть, Но не захочет отдать.

Падет сладкий пепел На крыши спящих, Там, где течет Ока. Но не прогремит гром, Не вспыхнет зарево, Лишь воздух наполнится Духом предательства. И будет тот пепел — Как проклятие гордецу, Что кормит ложь — Вместо хлеба.

На бреге Москва-реки падет глашатай свободы, И кровь его прольется в трещины трона, Обнажив гниль, сокрытую ложью.

Под четырнадцатым знаком Свершится то, Что долго зрело в тени. Грянут шаги железа, Дрогнет земля под грузом гордыни. И начнется путь крови, Уходящий за горизонт. Но те, кто сеяли сталь, Пожнут пустоту.

Харлужный кречет Рухнет в бесславии. Ветры, что несли его ввысь, Ударят его о земь. И музыка его стихнет, Но эхо её будет биться В куполах лжи.

В ледяной клети, Под оком полуночи, Рука человека с Черным Лицом Погасит светильник, Несущий свет. И имя его станет мерилом вины для тех Кто пил из чаши молчания.

Злато почернеет И обернется прахом, И сила истает в немощи, В тот час выйдет из тени Слепой Судия. И слепы глаза его, но видят правду, А слово его станет ценнее злата.

Тем, кто пил вино за столом властителя, И алкал кровь с золотых чаш его, После смерти не будет пристанища. И станут пеплом между мирами, И ветры разнесут их стоны по полям без травы, Где нет ни птиц, ни зверей.

Из северных льдов Придет шепот, что будит спящих. И взглянут они в небо И узрят знамение — небесного хищника, Что более не сможет взлететь.

Дважды прогремит гром Над рекой, что омывает престол. И явится Предвестник с очами, что видят конец Алого царства.

Башни ослепнут от собственного света, И встанет Рой из земли. И жала его Вонзятся в тех, Кто пил кровь людскую.

Тот, чьи кисти ткали свет, Получит ключ от кладязя Бездны И отворит кладязь Бездны, В час Пасхи. И выйдет из кладязя Безымянное. И возгласит оно гласом громким, Слышимым во всех концах земли.

Дважды упадет звезда, Когда Бездна раскроет очи. И те, кто взглянут в неё, Восстанут против владыки С сердцами, полными пепла и гнева.

Стяг, сотканный из лазури, падет в грязь, Но из слез и пепла восстанет вновь. Тени полей, пившие кровь невинных, Отвернутся от алчных лжецов, Земля, напоенна железом, Возденет стяг к небу, И свет его возвестит день, Рожденный из скорби.

Из зеркал, украшающих залы, Выйдут тени минувшего. И укажут они на круг избранных, Что будет разорван.

Дважды дрогнет земля И заговорит Бездна. И те, кто услышал её узрят истину, И отринут пастыря, Что вел их, как скот, на заклание.

В час, когда оживут тени, Разверзнется твердь земная, И восстанет из Пустоты — Древнее, что старше звезд, И падут гордец, и идолы его.

Пятеро призовут Безликое И взойдет Оно на трон земли. Пятеро принесут клятву, И будут служить Ему.

Когда солнце сольется с луной, Пять теней обретут голос. И в том голосе — Новый Закон, что запечатает ложь И вырвет её прогнившие корни.

Когда звезды отвернут от земли лик свой, Бездна поглотит всё, Что воздвигнуто ложью. И встанет новый рассвет И новый день, что никогда не узнает ночи.

Как бы там ни было, историчность фигуры Еремея Молчальника подвергается сомнению серьезными исследователями. Вот выдержка из предисловия к неопубликованной монографии профессора А. Г. Сыромятникова (РГГУ, кафедра истории религий) «Феномен “Еремея Молчальника”: от фольклора к массовому психозу», 1996 год:

«В последнее десятилетие к фигуре так называемого “пророка Еремея” наблюдается устойчивый интерес — как со стороны религиозных маргиналов, так и в среде популярных оккультных изданий. При этом источниковая база представляется, мягко говоря, сомнительной.

Так, обнаруженные “свитки” демонстрируют очевидное влияние текстов западноевропейской апокалиптики XVII–XVIII веков, включая трактаты, которые в России на тот момент, согласно известным архивам, не циркулировали. Происхождение имеющихся в наличии свитков вызывает сомнения. Есть основания полагать, что большинство из них не принадлежит к XVI веку, являясь более поздними копиями — без надежной датировки.

Также заслуживают внимания многочисленные противоречия в “жизнеописаниях” Еремея. В одних источниках он представлен как безмолвный подвижник, в других — как одержимый истолкователь, говоривший “огнем изо рта”. Упоминание о “кровавой траве, что растет на чернилах” свидетельствует, скорее всего, о литературной стилизации, заимствованной из черносотенных журналов конца XIX века.

Тем не менее, феномен Еремея интересен как пример конструирования национального мифа в условиях исторического кризиса. В нем можно увидеть сплав страха, мессианства и тоски по глубинным мыслям.

Любопытно наблюдать, как фигура “Еремея Молчальника” продолжает проникать в разнообразные культурные слои. Пророческие тексты, приписываемые ему, перепечатываются не только в эзотерических альманахах, но и в “серьезных” журналах, под видом исследований апокрифов, утраченных источников или даже под видом “народной метаистории”.

Я полагаю, этот феномен следует рассматривать в контексте пост-правды: в условиях, когда истина перестала быть критерием общественного суждения, тексты вроде Свитков Еремея обретают особую силу. На фоне разрушения привычных нарративов — исторических, идеологических и научных — пророчество Еремея, с его архаичной ясностью и пугающей определенностью, воспринимается как смысл, подобный которому не найти в каких-то других источниках.

Именно поэтому я убежден, что тексты “Еремея” являются не столько пережитком фольклора, сколько симптомом культурной тоски по четко определенному, по несомненному, по утвержденному. Люди устали от споров — они хотят откровения.

Возможно, образ Еремея Молчальника — не более, чем зеркало: чем пристальнее в него смотришь, тем яснее видишь свое отражение в нем.»

* * *

В октябре 2013 года анонимный пользователь Форума Исторического Портала, онлайн-площадки, посвященной популяризации истории, опубликовал пост с названием "Забытый Пророк". К его посту прилагалась размытая фотография берестяного свитка с единственной надписью на старорусском языке, сделанной углем: "Кто мене шукае, той себе найде". Пост собрал 47 комментариев за два дня. Участники форума спорили: одни называли находку “подделкой”, другие требовали скан в высоком разрешении, а пользователь Мамай56 утверждал, что видел похожий свиток в детстве, в доме своего друга, в деревне Палтога. Но "боялся трогать, потому что он пах гарью". Вскоре модератор форума удалил тему с формулировкой "не соответствие требований к источникам".