Илья Цымбал

Эреб

Глава 1

Все мирные нации счастливы одинаково, каждая воюющая - несчастна по-своему. Есть ли истина в этих словах? Я думаю, каждый счастлив по-своему, страдают же все одинаково. В радостном упоении текущего дня, проживая здесь и сейчас, в беззаботном “сечасье”, счастливые люди видят текущий момент во всевозможных тонах, полутонах и четвертьтонах бесконечного спектра цветов. Мы же, страдающие, различаем лишь красно-черный градиент. Для нас текущее мгновение - это вспышка боли, которая протянулась обжигающей струной из кровавой точки в прошлом в тьму отчаяния будущего.

Я сижу на террасе кафе и смотрю на перья августовских облаков, поджидающих сентябрь. Высоко носятся птицы, и небо баюкает мирной тишиной. Тут не летают ракеты, не разрывают тишину истребители, и воздух не полнится тревогой сирен. Вот она, столица, которая обрекает мой народ на страдания, вот она, столица, которая выжигает дотла все, куда смогла дотянуться, и вот она, столица, покоится под моими ногами - ногами почти мертвеца.

Обжигающий кофе скользит в желудок, но ничего, кроме холода, я не чувствую. Интересно, попадет ли кофеин в кровь или растворится в черном безумии, пожирающем мои внутренности?

Я закрываю глаза, прячась от нахального луча солнца. Неужели и ты, звезда, на стороне беспощадного зла? Почему так беззаботно светишь, греешь эти довольные лица? Мое лицо ты не греешь. Я чувствую холод. Я чувствую тысячи кристаллов льда, которые вгрызаются в кожу, рвут мышцы на части, пронзают кости и обжигают морозом душу. Да, этот холод пробирает до самых глубин. Во мне нет тепла. Только черная-черная желчь плещется в котле моего бытия, и этим ядом я напою тебя, мой враг, чтобы и ты погрузился в пучину страданий.

Шоколадный чизкейк поблескивает на солнце и ждет, когда его съем. Отрываю кусочек и погружаю в рот. Пищевой комок слизнем ползет в желудок, оставляя во рту сладко-горькое безразличие. Я помню время, когда любил это блюдо. Теперь же закидываю в свое тело еду, как закидывают покойников в крематорий. Мне бы продержаться несколько дней. Если повезет - неделю. Где-то в глубине разума то ли пессимист, то ли реалист шепчет, что умру уже сегодня.

Достаю телефон и смотрю на карту города. Пять геоточек, куда надо попасть. За день должен успеть. Путешествую налегке - со мной только рюкзак, где ютятся несколько пар кроссовок, наличка и поддельные документы. Я тру подушечкой большого пальца об указательный и средний, почти не чувствуя прикосновений - напоминание о том, что я несу в себе.

Рядом звенит девичий смех. Колокольчик, совсем юный, так похожий на смех Марины. Ах, Марина, Маричка, моя любимая девочка. И ты, Соня, Сонюшка, Сонечко моё теплое, сестричка моя ненаглядная. Где же вы теперь? В раю ли? В бесконечном ничто? Или превратились в ласточек? Присматривают ли за вами родители?

Ещё один глоток кофе обжигает горло и просачивается в холодную пустоту желудка. То ли от горячего напитка, то ли от воспоминаний, глаза наполняются слезами, и серая площадь, которую называют красной, дрожит, плывет, словно марево над раскаленной дорогой. Веки смыкаются и слезы катятся с уголков глаз. Мир исчезает, и снова я оказываюсь в кинотеатре воспоминаний, где крутится одна и та же лента - тот день, когда все началось.

Руки ныли от баклажек с водой. Две пятилитровки в одной руке, и две - в другой. Это ничего, это ничто по сравнению с тем, что испытывали солдаты на фронте. Мне повезло учиться на третьем курсе меда, куда я поступил, чтобы не разлучаться с Мариной. Куда бы я пошел, если б не она? Может, продолжил работать в салоне мобильной связи. Или оказался в земле на глубине полутора метров - то ли в окопе, то ли в могиле.

Телефон в кармане завибрировал и взвыл сиреной воздушной тревоги. Опять. Я посмотрел наверх. Не видно ли чего? В первые месяцы от подобного воя мы бросались в убежище - подвал девятиэтажки напротив нашего дома. Потом мы бросили забеги вниз и прятались в коридоре. Бомба могла настичь прямо во дворе, между домами, и изрешетить осколками по пути в бомбоубежище. А в коридоре тоже безопасно, конечно, если не прилетит прямо в окно.

Через несколько секунд по улицам прокатился рев воздушной сирены. Нарастая, протяжное УУУУУУУУ застыло в одной ноте на несколько секунд и, делая новый вдох, ненадолго снизило обороты, а затем снова в тревоге зашлось криком. Первые разы, когда я слышал этот звук, у меня неизменно всплывала в памяти сирена из “Сайлент Хилла”, и я ожидал появления пирамидоголового монстра с огромным мясницким ножом. Но к нам летели другие кинжалы - от монстров, гораздо страшнее пирамидоголового.

Я осмотрелся. Где бы укрыться? В двадцати шагах справа белела пятиэтажка. Нужно бежать туда, укрыться в подъезде - если повезет, дверь будет открыта. Вот так в небинарном гендерном мире, где искусственный интеллект создает фильмы, а в коллайдере рождаются частички бога, я искал укрытие от ракет, которые летели спасти меня от нацизма.

Я бросил бутыли с водой и помчался к зданию. Сирена все надрывалась. Наверняка, ракета упадет где-то вдали, но рисковать не стоило - сколько раз подобные надежды разрывали в клочья оптимистов.

Вот подъезд. Я подергал дверь. Закрыто. Побежал дальше. Снова закрыто. Забежал за угол дома. Вот оно! Дыра подвала зияла всего в нескольких шагах. Невероятная удача! Нырнул в спасительную тьму и пробрался вглубь подальше от входа. Внутри слепила темнота, внутренности дома дышали теплой сыростью. Я упал на землю и вдыхал, вдыхал, вдыхал затхлый воздух современного подземелья. В ушах отчаянно гупало сердце. Гуп-гуп-гуп-гуп-гуп. Снаружи продолжалось уууууУУУУУУУУУУууууууууу.

И тут взрыв. Страшный звук, будто раскат грома прямо возле входа. Я вжался лицом в пол. Сырой цемент холодил руки и лицо, но я хотел закопаться в бетон еще сильнее, хотел утонуть в том полу, хотел зарыться в него словно в землю, чтобы осколки меня не достали.

Куда прилет? В этот дом? Рядом?

Сердце кричало в мертвой тишине. Сирена еще раз всхлипнула и погрузилась в недолгий сон. Будут ли еще ракеты? Лежать или выходить? Я проверил телефон и подождал несколько минут. Ждал заветного сообщения “отбой воздушной тревоги”. Связь то появлялась, то пропадала. Яркость экрана резала глаза. Убрал телефон в карман. Тишина давила на уши так, что я слышал испуганное движение воздуха. Одиночество и неизвестность тяготили еще больше. Надеялся, с моими все в порядке.

Я встал на четвереньки, недолго так постоял, поднялся во весь рост и пошел к выходу. Снаружи солнечные лучи все также пронзали тишину, будто секундой раньше не играла безумная какофония войны. Я выглянул из подвала и не увидел никаких признаков взрыва. Перепрыгнул через несколько ступенек и вернулся к бутылям, которые ожидали меня там же, где их бросил. Впереди через несколько домов вился дым. Значит, куда-то попали. Однажды ракета упала прямо во дворе нашего дома, и от взрывной волны вылетели окна, но ничего не горело. В тот раз мы сидели в коридоре.

Я поспешил домой, мне не терпелось рассказать о своем героическом пребывании в подвале. Сердце снизило обороты, но до спокойствия ещё далеко. Раньше мне не приходилось так прятаться. Я обогнул дом, за которым притаилась моя старая пятиэтажка. Прислушался к себе. Страшно ли мне? Мог ли умереть? Если бы ракета упала рядом, а я не успел в подвал? Эта мысль меня не пугала. Мне все время казалось, что меня ракета не заденет. Кого-то другого - да. Но не меня.

Вышел к своему дому и увидел, как он пылает. Середина здания полностью разрушилась. Целый подъезд будто сковырнули огромным пальцем. Мой подъезд.

Зрение возвращается ко мне, и я снова вижу перед собой ненавистную площадь. Даже в воспоминаниях смотреть на разрушенный дом нет сил. Я силюсь вспомнить, как мы баловались с сестренкой, как я щекотал её, и она хохотала; как я обнимал её, когда она плакала и искала успокоения в моих объятиях. Я пытаюсь ухватить воспоминания о тех днях, когда Маричка трепала мои волосы, а я целовал её шею и вдыхал вишневый аромат нежной кожи. Но всякий раз эти упоительные картинки ускользают от меня, подразнив лишь мгновеньем яркого воспоминанья.

Доедаю чизкейк и допиваю кофе. Пора идти. Пора сеять боль в стране коричневых закатов.

Я спускаюсь в метро. Немного кружится голова и тошнит, будто я перебрал с дешевым крымским портвейном. Ничего, недолго осталось терпеть.

Люди на платформе в ожидании поезда смеются, разговаривают, злятся, мирятся, ругаются. Черт возьми, ведь вы же такие, как и мы. Я будто стою в родной подземке. Да только у нас сейчас метро и дом, и школа, и больница. А здесь ни слова о войне. Для вас время течет так, словно ничего не происходит. Будто никто не умирает. Будто не рушатся дома. Будто не ломаются жизни. Где-то совсем недалеко гибнет мой народ. Черт возьми, да и ваш народ умирает! Страна чумы! Но вам плевать. И мне плевать на все. Я мертв. Я хочу, чтобы ваш мир сгорел в огне.

Меня мутит. Рот наполняется слюной. Живот вздрагивает, будто испуганный пес, и завтрак из перемешанного кофе с чизкейком рвется наружу. Я подбегаю к краю платформы и извергаю на рельсы черную рвоту. Несколько человек косятся на меня и отступают назад. Кто-то тычет пальцем. Я вытираю рот салфеткой и сплевываю на рельсы горечь. Рвота расползается внизу темным пятном, и меня прошибает холодный пот. Если металл сейчас растворится, и поезд сойдет с рельс, все пропало.

Едва уловимый ветерок дует в лицо, и из черной норы туннеля вырывается стальная змеиная морда. Она взвизгивает тормозами и замедляет ход. Кабина достигает конца платформы и останавливается. Надеюсь, колеса не вляпались в мою рвоту и смогут доехать до следующей станции.

Вместе с потоком людей я заползаю в вагон, словно червь в гниющее брюхо. Борюсь с тошнотой. Держать в себе. Не вырвать. Не вырвать. Не вырвать. Я знаю, как с этим бороться. Нужно закрыть глаза и снова увидеть фильм, где умирает все дорогое мне, и где умираю я.

Я застываю в десятке метрах от дома, чувствуя на лице жар огня. Вот он мой третий этаж. Это же наш бежевый диван. Вон кухня, я узнаю её по новым обоям. Внизу, в груде обломков, я вижу ольховый шкаф Марички. Языки пламени лениво лижут мебель. Над домом вьются пыль, пепел и дым. Никто не кричит. Никого нет рядом. Мой взгляд рыщет по руинам и выхватывает из хаоса разрушений маленькую ручку. Она торчит из-под плиты, серая, присыпанная пылью и мусором. А вон недалеко очерчено чье-то лицо.

Пальцы разжимаются, и бутыли с водой падают вниз. Я не чувствую, как руки тянутся к лицу, проводят по глазам и застывают у рта. Кто-то фотографирует меня (да откуда ты взялся!?), и это фото разносится по соцсетям. Уже потом, через несколько дней я вижу фотографию, где стою перед домом и прикрываю рот руками. Я сдерживаю немой крик, и глаза мои широко распахнуты. На лице пляшут кроваво-оранжевые отсветы пожара, который огненным демоном танцует над моей головой. “Вот он крик нашего народа. Его никто не услышит, но он простирается сквозь километры и года. Мы никогда не забудем вашей подлости, “братья”” - так подпишут фотографию.

Не знаю, сколько я стоял, но в какой-то момент выхватываю телефон и звоню родителям. Вы в курсе, что наш дом разбомбили? Прямо наш подъезд целиком. Поедем жить на дачу теперь. Да что же вы трубку не берете? Нет связи. Я звоню Марине. Тоже нет связи. Что ж такое. Наверное, вы все спрятались в подвале в доме напротив. Наш-то подвал не работает. Туда никто никогда не ходит. Не знаю почему, просто все знают, что туда не нужно соваться.

Я бегу к девятиэтажке, и голова вдруг взрывается вопросом. На мгновенье в глазах темнеет, и сердце останавливается, или же время застывает так, что я замираю в моменте между сердцебиениями. Вас же не было там, в доме? Мама, папа, Сонечка, Маричка, где вы? Вы ведь в подвале? Да, да, никак иначе. Прочь мысль о… Не думать! Не думать. Не думать… Я гоню мысль о том, что мы давно не спускались в подвал после сирены. Что даже в коридор мы не всегда выходили. Нет, нет, нет. Не сегодня, не в этот раз.

В подвале несколько человек. Я никого из них не знаю. Они не из нашего дома. Родителей здесь нет. Конечно же, и Сонечки нет. И Марички.

Бегу обратно к дому. Слышу сирены пожарных и скорой. Я останавливаюсь в нескольких шагах от здания. Несмотря на отсутствие сильного пламени, от дома пышет жаром. Запах костра, запах горелой пластмассы. Легкое потрескивание и больше ничего. Как можно разрушить такой дом? Ведь он из камня и металла. Какая свирепая сила может его снести? Я пытаюсь рассмотреть детали, но мир расплывается перед глазами. Лицо пышет жаром, и я не понимаю - то ли от огня, то ли от страха. Я хочу увидеть, что здесь нет моей семьи. Пусть все умрут, но только не моя семья. Не Маричка.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и тащат назад.

- Ты что - дурной, сгореть хочешь?

Чьи-то слова. Чьи-то лица. Машины. Пожарные. Скорая. Не понимаю. Где все мои люди, которых я люблю?

Слышу: “он в шоке”. Это про меня, да? Вот я сижу на носилках. Молодой парень в бордовом хиркостюме светит мне в глаза фонариком.

Да убери… все норм, - слышу свой голос. - Острая реакция на стресс.

Голова моя отяжелела, в ней будто надулся пузырь, и вот он лопнул, выплюнув наружу грязную горячую жижу. Она захлестнула меня, закружила, высыпала сотню мыслей, образов, вопросов. Что же вы наделали? Что же вы натворили? Я не знаю, кто эти вы, но проклинаю их. Мама! Папа! Пожалуйста, придите, найдите меня. Ох, больше нет сил терпеть. Огромное и тяжелое, вязкое и мучительное облако навалилось на меня, и я упал на кушетку. Что-то ужалило в ягодицу, тьма окутала со всех сторон и унесла меня в темное забвение медикаментозного сна.

Я вздрагиваю от резкой остановки состава. Вместе с пассажирской массой меня несет вперед и назад, словно черноморскую волну. Выныриваю из воспоминаний и смотрю в черное окно вагона. Поезд стоит в тоннеле, свет тускнеет оранжевой полутьмой, и люди отрываются от книг и телефонов, озираясь по сторонам. Молодая женщина передо мной уперлась локтями в колени и с шумом дышит.

- Мы задохнемся тут, не могу дышать… оооой!

У нее начинается приступ панической атаки. Наверное, я бы мог успокоить её, поговорить с ней, её жалостливый голос взывает к моей человечности. Я знаю, что с ней ничего не случится, но хочу, чтобы она задохнулась здесь, упала на пол и корчилась в муках, царапала поломанными ногтями пол и билась головой о холодный пластик. Я хочу, чтобы этот тоннель обвалился и придавил всех огромными плитами, точно так же, как придавило плитами все дорогое мне.

- Женщина, да успокойтесь вы, ничего не случится, - объясняет приземистый усатый мужчина слева от меня.

Я скрежещу зубами оттого, что в тошноте сводит скулы. Рот наполняется слюной. Тошнота накатывает с новой силой. Я тру пальцы друг о друга, будто горстью соли посыпаю салат, кожа там бесчувственна, и если присмотреться - с подушечек исчез узор, словно я шпион, лишенный отпечатков.

- Скорее всего, впереди поезд задержался, вот мы и застряли тут на пару минут, - продолжает объяснять рот из-под усов.

Я отворачиваюсь и упираюсь в чью-то худую спину в светлой куртке. Под языком судорожно сжимаются мышцы, из живота рвутся то ли остатки завтрака, то ли желчь, я наклоняю голову и сплевываю горько-холодную массу. Черная слизь летит вниз и приземляется на пол, расползаясь темной кляксой.

- Что… - выдыхает усач и умолкает, глядя на пятно у моих ног.

Он замирает, плечи его опускаются, веки наполовину прикрывают глаза, и весь мир сужается до одного маленького пятнышка на полу. Мужчина сомнамбулой волочит ноги ко мне.

Свет в вагоне становится ярким, и состав трогается. Люди колышутся в сторону, противоположную движению. Кто-то передо мной наступает на рвоту и размазывает ее по полу. Усатый вздрагивает и усиленно моргает, пытаясь понять, что с ним произошло. Это наваждение мне хорошо знакомо.

Моя рука тянется под куртку, чтобы дотронуться до живота и проверить, не прожгло ли его насквозь. Живот пока цел. Как долго я смогу еще ходить? Холод в животе переползает на поясницу и бока. Хорошо, что я не чувствую боли.

Поезд останавливается на станции, выплевывая пассажиров и проглатывая новую порцию людей. Сейчас несколько человек вынесут из метро на своей обуви мою рвоту, а вместе с ней - нечто особенное. Они оставят это на улицах, в магазинах и принесут домой, а ночью, когда все будут спать во время очередной бомбежки наших домов, на местных улицах расцветут смертоносные бутоны, семя которых я привез в подарок. Сейте же эти семена справедливости, сейте! Время пришло.

Я выхожу на следующей остановке и направляюсь к торговому центру. Сегодня здесь много людей. Много детей. Они ни в чем не виноваты, и я ищу искру сожаления в своем сердце, но кроме бесконечной тоски и боли ничего не нахожу. Есть ли искра сожаления у тех, кто убил мою сестренку? Тлеет ли уголек сострадания у тех, кто поощряет убийц, не обращает внимания или просто закрывает глаза?

Я прохожу сквозь металлоискатель, он устало пищит, охранник так же устало машет рукой - проходи быстрее, не задерживай.

Внутри шумно и светло. Мне хочется найти место потише, и после недолгих блужданий нахожу небольшое кафе с одним посетителем. Заказываю кофе и сэндвич. Есть совсем не хочется, но желудок нужно наполнить. Черная пустота внутри требует пищи. Черная пустота пожирает клетку за клеткой. Холод добирается до груди и бедер. Я проверяю свое тело, скользя пальцами по животу, чувствуя упругость кожи, но каждый раз ожидая нащупать пустоту. Еда немного замедляет процесс поглощения, поэтому я запихиваю в себя сэндвич и проталкиваю его глотком кофе. Мне хочется прилечь на кровать и немного поспать, тело гудит как после тяжелой работы, а мысли в голове копошатся кишечными амебами. Мне нельзя уснуть, потому что это может быть последний сон, но веки смыкаются сами, и картины прошлого снова терзают воспоминаниями.

Я отказался опознавать тела то ли из трусости, то ли из желания оставить надежду - если не видел, значит не было. Справку о смерти родителей и сестры мне выдали на основании результатов ДНК экспертизы. Маричка погибла тоже, я узнал от её родственников.

Первые несколько недель после бомбежки я жил в общежитии, где собрались такие же серые тени, как и я. Кто-то в шутку называл его домом на холме с привидениями.

Меня направили на психологическую реабилитацию. Два раза в неделю я должен был посещать психолога. Я почти ничего не ел, много спал от транквилизаторов, не видел снов, ни с кем не разговаривал и ничего не чувствовал. Я силился найти в себе крупицу переживания, но болезненное бесчувствие окутало меня прочной паутиной апатии. Ни одна эмоция не коснулась моего сердца, и молодая психолог называла это психической анестезией. Порой, говорила она, душевная боль настолько сильна, что разум предпочитает отключить любые чувства, спасаясь от боли в безэмоциональном вакууме. Правда, когда я смотрел в бесцветные глаза психологини, на тени у переносицы и согбенные плечи, мне хотелось ответить, что не может больной лечить больного. Сколько таких, как я, прошло сквозь её разум? Отцы и матери, утратившие детей; дети, ставшие сиротами; любимые, разлученные смертью; солдаты, поломанные в кровавой бойне на нуле. Судьбы, сожженные беспощадным огнём кровавого молоха. Разве можно хоть когда-то оправиться от этих потерь?

Однажды бессмысленность психотерапии меня пронзила особенно сильно, и я ушел прямо перед началом сеанса. Выбросил все таблетки и решил посмотреть, что со мной будет. Спустя несколько дней ко мне вернулось первое чувство - тревога, разбавленная гневом. Потом пришла настолько горячая грусть, что мне хотелось умереть, лишь бы не знать эту жизнь без любимых людей. Порой меня вновь одолевало безразличие, и я мог часами лежать на кровати, изучая серые разводы на потолке. Эта смесь эмоций угольками тлела в груди и, вспыхивая, будто от порывов ветра, посылала в разум ядовитые мысли о смерти.

Сначала мне захотелось уйти на фронт. Я пришел в военкомат и попросил, чтобы меня отправили на ноль - туда, где люди сгорают в огне войны, словно полена в топке. Но военком, выслушав мою историю, покачал головой и предложил вернуться через пару месяцев.

Днями я стал бродить по городу, терзаясь вопросом, что делать дальше и как жить. Меня тянуло к моему дому, но я боялся туда подойти. Ко мне вернулись сны: то я скатывался на дно огромной воронки, где меня поджидало огромное насекомое; то я сидел в комнате с родителями и вдруг слышал гулкий рокот самолетов, сбрасывающих на наш район бомбы. Однажды мне приснилось, как я лазил по обломкам дома и услышал голос Марины - она просила достать её из-под завалов. С тех пор я подолгу не мог заснуть и спал несколько часов в сутки. В одну из бессонных ночей я выскользнул из общежития и прокрался к своему дому. В ночи он выглядел не так страшно и очертаниями походил на огромного медведя, уснувшего на поляне. Я нырнул под предупредительную ленту и забрался на плиту, приваленную к внешней стене. До жути захотелось найти мою любую вещь. Справа и слева чернели обломки плит и стен, покоилась покрытая пылью и сажей одежда, громоздились кастрюли, сковородки, фрагменты мебели и игрушек. Когда-то детские пальчики ласкали этих плюшевых медвежат, а милые голоса звенели смехом и плачем, но теперь все превратилось в пепел и груду мусора. Из нашего подъезда никто не выжил. Мне казалось, что не выжил и я.

В ту ночь я сидел на плите, пока ноги и руки не окоченели. Своих вещей не нашел. Еще немного посидел на развалинах дом, думая о том, что если сейчас прилетит ракета, я не буду прятаться, и приму этот удар как благословение.

Я спустился по плите вниз, и у самого края поскользнулся на пыльном бетоне, упал в сторону, в груду обломков. Надо мной поднялось облачко пепла и пыли, в нос ударил запах гари, в горле запершило. Я встал на четвереньки и откашлялся. Какая ирония сломать здесь шею. С этой мыслью я поднялся, и вдруг полетел вниз. Попытался схватиться за плиту, которая вдруг оказалась у меня перед глазами, но лишь коснулся ее кончиками пальцев, и улетел под землю, словно в разинутую пасть ада.

Я упал на ровную твердую поверхность. Тут же учуял запах сырости и земли, лицо окутала прохладная влага. Я подсветил телефоном. Наш подвал. Всего лишь подвал. Кожа покрылась тысячами иголочек, но не от холода. Легкий огонек тревоги обжег грудь, и мне пришлось приложить волевое усилие, чтобы не убежать оттуда. Посветил назад. В нескольких шагах обрисовался темный четырехугольник двери. Смогу ли открыть её? Если снаружи дверь привалило, то единственный выход отсюда - дыра сверху, через которую я провалился. Наверное, я смогу допрыгнуть и зацепиться за край, но вот хватит ли сил подтянуться? Если выбраться не получится, то придется сидеть до утра и потом звать на помощь. Телефон заряжен на 70 процентов, а вместо связи - перечеркнутая антенна. Необходимость просидеть в подвале отозвалась холодком в спине. Почему так тревожно? Может, потому, что дом мог обвалиться и придавить меня? Я посмаковал эту мысль, но картина моего раздавленного тела меня не пугала. По-настоящему страшила картина безрадостного будущего, и умереть под развалинами дома не такая уж плохая участь. Но что-то тяготило еще, отчего мне хотелось оказаться подальше отсюда. Что-то здесь, рядом со мной. Почему все избегали этот подвал? Когда прорвало трубы, сантехник отказывался идти один. Когда зашла речь об оборудовании убежища, все единогласно решили прятаться в доме напротив.

Я посветил перед собой. Вдали по-над стеной змеились трубы. Под ними чернел пол. А может, пола и не было? Там покоилась огромная черная поверхность, настолько черная, что поглощала тьму вокруг. Она мирно лежала там, где должен быть пол, и её бесконечная чернота начала баюкать меня. Холод и дрожжь ушли, по телу разлились тепло и усталость.

Если подойти поближе, все тревоги уйдут. Уже не будет боли, и горечь потерь растворится в этом спасительном чуде. Только подойти ближе. Только слиться с этим источником. Не будет ночных кошмаров, не будет улыбок родителей во сне и звонкого хихиканья Сони. Марина не будет звать на помощь... Ох, Марина, Мариночка! В груди так больно защемило, и предательская мысль о блаженном забвении растворилась в новом приступе душевной боли.

О! Как я подошел сюда, вплотную к черной луже? Я посмотрел под ноги. Носки моих кроссовок касались странной темной жижи. Секундой позже на меня нахлынул страх, и я отскочил назад, едва не упав. Посветил вниз. Кончики обуви зияли такой же темнотой, как и лужа передо мной. Я скинул кроссовки и внимательно осмотрел стопы - не дотронулась ли до них эта жидкость? Пальцы целые. Я посветил на кроссовки - там, где жидкость их коснулась, зияла дыра, а по краю ободком змеилась гипнотизирующая тьма. Я попятился назад, ожидая, как черные щупальца вылезут из этой дряни и утащит меня вниз.

Я подбежал к двери и навалился плечом. Полотно заскрипело и медленно отодвинулось. Ударил плечом и еще отвоевал сантиметр. Я продолжал бить, пока светлый прямоугольник выхода не стал достаточно широким, чтобы я мог пролезть. Выбрался из подвала и босиком побежал в общежитие. Всю дорогу казалось, будто в спину вот-вот вгрызется что-то черное, мерзкое, страшное и утащит на дно странной бездны. Но ничего не случилось. Я вернулся в общежитие и сразу забежал в душ. Вещи сложил в мусорный пакет, плотно завязал и выкинул. Кто знает, с чем я контактировал? Может, это химическое или биологическое оружие? В этой войне, как и любой другой, ничем не брезговали, а свод “правил ведения войны” звучал неуместной сатирой под осколками бомб.

Я упал на кровать и закутался в одеяло. На меня навалились усталость и сонливость, которых я не помнил уже несколько недель. Что же я увидел? Нужно было снять на телефон. Хотя бы сфотографировать. Может быть, это вещество было в ракете, которая разрушила мой дом? Новое химическое оружие? Я уснул в догадках, и проспал до утра без сновидений.

Я блюю на пол в блестящей туалетной кабинке на втором этаже ТРЦ. Холодная жидкость выплескивается на темный кафель черным пятном. В груди и во рту ширится холодок. Во рту легкое покалывание, на несколько секунд все немеет как после укола у стоматолога. Я вытираю губы, язык и небо салфеткой. Черные следы на белой бумаге медленно расползаются в стороны, пожирая плоть салфетки. К ночи эта бумага превратится в бесформенную черную жижу, которая медленно растечется по туалету. Я обильно смачиваю обувь в черной рвоте, смачиваю там же несколько салфеток и выхожу из туалета. Одну салфетку выкидываю в мусорку, две другие - раскидываю по углам огромного холла. За мной тянутся темные следы, похожие на комья осенней грязи. Люди наступают на эту грязь и несут на подошвах дальше. Капли маленькой смерти разносятся по всему ТРЦ, оттуда едут в автобусах, машинах, электричках.

Я обхожу несколько этажей, захожу в магазины и на подземную парковку. Украдкой поглядываю на подошву, не растворилась ли она. Пора менять обувь. Я снова закрываюсь в туалетной кабинке и натягиваю запасные кроссовки на толстой подошве. Старые кроссовки выкидываю в мусорку снаружи. Когда заберут мусор, мои гостинцы поедут на свалку и тоже там прорастут во что-то ужасно-прекрасное. Жаль, не узнаю, во что именно.

Холод внутри живота становится все больше, растекается вниз до промежности и вверх до груди. Мои внутренности плавятся. Это происходит быстрее, чем я ожидал. Успею ли в следующий город? По плану мне нужно посетить еще пару мест здесь, но, может, стоит сразу рвануть дальше? Хватит ли того, что я оставил здесь? Пожалуй, съезжу еще в один район.

От раздумий становится тяжело, мысли будто обретают вес и превращаются в огромный мешок, который нужно перенести с места на место. Я сажусь на скамейку, гляжу на часы и прикрываю глаза. Вздрагиваю от шума и с трудом разлепляю веки. Прошло двадцать минут, хотя я всего на минуту закрыл глаза.

Из ТРЦ выбегают люди. До меня доносятся обрывки фраз.

- Какая-то отрава…

- Ты видел что с ним случилось?..

- Говорят, там что-то утекло из системы охлаждения…

Я заставляю себя встать со скамейки и ухожу с остальными прочь от ТРЦ. Кажется, началось. Ростки моих семян прорастают быстрее, чем я ожидал. Спустя несколько минут вдали звучат звуки сирен. Протяжное завывающее уиииииииуу-уиииииииуу. Надеюсь, этот сладкий звук вы будете слышать все чаще.

Я спускаюсь в метро и еду в другой конец города. Огромный шумный парк. В такую солнечную погоду там должно быть много людей. Зря я обвиняю тебя в предательстве, Солнце. Сегодня ты мой помощник. Твое приветливое тепло выманивает людей, словно змей из нор. В парке я сажусь в небольшом кафе и заказываю кофе с булочкой. Запах кофе, ванили и свежего хлеба раньше манили меня, теперь же дарят отвращение. Но мне снова нужно чем-то рыгать. Я проглатываю еду и смотрю на безмятежную толпу людей. Как похоже на мой город, пока туда не пришли злобные монстры в человеческой шкуре. Монотонный шум толпы и теплый ветерок баюкают меня, сладко-цветочный запах окутывает голову, веки тяжелеют, и мелькает мысль - проснусь ли я снова?

Через две ночи я вернулся на руины своего дома. Снял со спины рюкзак, проскользнул в подвал и прикрыл за собой дверь. Запах сырости и затхлости я встретил словно старых знакомых. Я включил фонарь, и холодный белый свет встретился с неуютностью мертвых стен. В солнечном сплетении снова полыхнул огонь, разлился по рукам и ногам и приказал унести тело прочь. Как будто тело что-то знало, а я никак не мог взять в толк, чего же мне бояться? Я заставил себя пройти вглубь и увидел страшное. В свете фонаря очертилась огромная черная лужа. Слово “лужа” пришло в голову само, хотя ничего общего с водой эта субстанция не имела. Она была настолько черной, что свет фонаря умирал в ней, едва коснувшись поверхности. Как будто я светил в бездонную пропасть, где зарождалась тьма. В прошлый раз я едва не вступил в неё, и теперь с опаской держался на расстоянии. Таилось в ней что-то манящее, баюкающее, влекущее росяночным ароматом смерти. Чем дольше на неё смотрел, тем быстрее очищалась голова от любых мыслей, и оставалось только одно желание - подойти поближе, отдаться на волю спасительной тьмы, раствориться в ней и стать частью её.

Меня спасали воспоминания о семье и Маричке - боль заставляла оторваться от гипнотического влияния черного вещества. В тот вечер я попытался исследовать субстанцию, бросая в неё разные предметы. Все вещи бесследно исчезали в этой пропасти, не издавая ни всплеска, ни ряби, не реагируя никак. Мне показалось, что за два дня границы лужи расширились, но точно я сказать не мог, поэтому у самого края прочертил мелом линию и решил вернуться еще через два дня.

Через два дня линии не стало - жидкость продвинулась вперед, медленно пожирая подвал. Что будет, когда она доберется до стен? Дом обвалится? Засыпет ли он эту напасть или утонет в ней, как и все остальное? Находилась ли эта штуковина здесь все время или прилетела с бомбой? Потолок над лужей был целый, поэтому вряд ли она пролилась сверху. Возможно, оно находилось тут все время, под землей, а взрыв что-то проломал в основании дома, и жидкость выплеснулась наружу.

Следующие несколько дней я приходил в подвал, экспериментировал с веществом и записывал на видео свои изыскания Мне удалось выяснить, что предметы, погруженные в эту штуку, обрезаются будто идеально заточенным лезвием, но на краю среза остается немного черного вещества. Если такой предмет ненадолго отложить в сторону, черное вещество распространялось дальше, как плесень. Ночью я вынес немного жижи на улицу и оставил несколько капель на земле. В течение дня оно никак не изменилось, но за ночь увеличилось в размере, поглотив часть тротуара. Мне пришлось выдолбить кусок асфальта вокруг черной субстанции, чтобы вернуть все обратно в подвал.

В один из дней я сидел на сыром полу и смотрел в подвальную жижу, вспоминая семью. Счастье, которое я принимал как данное, уже никогда не обласкает меня теплом. Каждая картинка из прошлого обжигала грудь волнами печали и выдавливала слезы. Сколько бы я не представлял свое будущее, я видел лишь тьму, подобную той, что лежала перед моими ногами. Интересно, если отдаться на волю черной жижи, почувствовал бы я боль? Душевные страдания позволяли избегать гипнотическое действие вещества, но если не думать о прошлом и забыть на миг обо всем, то подвальная тьма с легкостью баюкала разум. А мог ли я тронуть эту жидкость и не повредить руку? Что если можно контролировать не только этот странный гипноз, но и физическое воздействие?

Я протянул руку и прикоснулся к поверхности кончиками указательного и среднего пальцев. Кожу окутал легкий холодок, я отдернул руку и поднес к свету. Подушечки пальцев почернели, словно в них поместились две маленькие бездны. Большим пальцем я растер пятна в надежде скатать вещество, как грязь, но вместо этого “заразил” и третий палец. Некоторое время не мигая смотрел на три микробездны на коже, гадая, стоит ли отрубить фаланги, чтобы эта штука не съела меня целиком. Ведь если позволить ей это сделать, то уйдёт боль и мучительное осознание бессмысленности жизни. Будущего без семьи и любимой девушки не существовало, ничто не принесло бы радость, так зачем растягивать муку? Той ночью я мог позволить бездне сожрать меня. Просто ничего не делать и сидеть там до тех пор, пока не исчезну.

Взрыв. Пожар. Запах гари. Все мертвы.

Несмываемые страшные образы непрошенными гостями ворвались в разум, и я отскочил на несколько метров назад. Лужа снова меня загипнотизировала. Я выхватил салфетки и тщательно стер с пальцев черное вещество. Под бешеное сердцебиение осмотрел пальцы и убедился, что на них ничего не осталось. Вместе с тем исчезли папиллярные линии кожи - те самые линии, которые используют для дактилоскопии. Черное вещество съело часть моей кожи. Я не чувствовал боли, только небольшое онемение. Наверное, смерть внутри этого вещества безболезненна - прохлада и забвение. Какое ужасное оружие могло бы из этого получиться. Вот бы несколько капель этого вещества доставить в тыл врага.

Детский смех вырывает меня из липкой дремы, я возвращаюсь в кафе и щурюсь от яркого света. Маленькая голубоглазая девочка дергает маму за руку, тычет в меня пальцем и говорит, что дядя уснул. Какой милый детский голосок, услада для ушей. Что может быть прекраснее детей? И разве они в чем-то виноваты? Вот эта девочка неужели заслуживает будущее, которое я принес в своем чреве? Если она умрет по моей вине, могу ли я считать себя победителем? Отомщу ли я? Моя сестричка, такого же возраста, погибла, ничего не зная о политике и тех вещах, которые ей приписывает ослепленный пропагандой народ. Что если папа этой веселой девчушки отдал приказ разбомбить мой дом? Повинно ли дитя?

От этих вопросов в груди все сжимается, сердце болит. Мне хочется плакать. Я встаю и ухожу, чтобы не смотреть в большие голубые глаза. Мою сестру не спрашивали, хочет ли она жить, так почему же я должен задаваться этим вопросом? Говорят, совершая месть, человек становится вровень со своим врагом, а прощая - превосходит его. Но можно ли отбиться от врага гуманными пощечинами, когда он клыками рвет твою плоть? И можно ли прощать виновного, если цель его - смерть прощающих? Моя разум и сердце слабы, но я выбираю месть. Смерть за смерть. Вы сами уничтожили во мне новозаветное сострадание. Я стану языческим огнем, который сожжет эту землю дотла.

С трудом выхожу из-за столика и плетусь к туалету. Там блюю на пол и повторяю все то, что сделал в торговом центре. Прохлада внутри тела разливается от промежности до груди, ходить становится все тяжелее. Я бреду по парку в кроссовках, измазанных черной рвотой, раскидываю салфетки с черной жижей и думаю о том, существует ли рай. Если да, то вряд ли туда попаду. Как же выглядит ад? Там правда плач и скрежет зубов? Или картины, подобные полотнам Фра Анджелико, - плод буйной фантазии богобоязненных монахов? Если ада нет, то я превращусь в пыль вселенной, если же есть - приму его с радостью, потому что рай на небе во время пекла на земле подобен пытке.

Я спотыкаюсь и падаю, едва не целуя асфальт. Кажется, переоценил свои силы, и вряд ли смогу добраться до следующего города. Ко мне подбегает молодая девушка и помогает мне встать. Она с сочувствием спрашивает, не нужно ли вызвать врача. И вот её-то я хочу убить? А хочет ли она убить мой народ? Что думает она о войне? И думает ли о ней вообще? Хороший ли ты человек, если твоя страна убивает другую страну, а ты продолжаешь пить шампанское на празднике жизни?

Я бормочу слова благодарности и ухожу в глубь парка. У меня нет сил отвечать на эти вопросы. Немного брожу по красивым ухоженным дорожкам, греюсь под солнцем, а холод внутри продолжает расползаться по телу. Пожалуй, сил хватит на еще одну поездку в другую часть города. Выхожу из парка к дороге и высматриваю такси.

Напротив меня останавливается белый фургон, дверь отъезжает в сторону, двое человек в камуфляже и масках выскакивают из недр машины и затаскивают меня внутрь. Меня бросают на пол, дверь закрывается, и я вижу перед собой две пары черных туфель и джинсы.

- Едем в контору, - звучит надо мной мерзкий писклявый голос.

Неужели такие голоса бывают в жизни, а не только в кино? И как таким голосом можно командовать?

Машина трогается. Я вздрагиваю, когда в правый бок упирается берц одного из камуфляжных.

- Добегался, террорист? - этот голос басовитый, на мой вкус, поприятнее.

Интересно, на какие детали обращаешь внимание в экстремальных ситуациях. Что мне с их голосов?

Один из возможных сценариев, о которых я думал перед поездкой, как раз так и заканчивается - меня ловят силовые структуры. Хотя не ожидал, что это случится так быстро. У моего путешествия в любом из вариантов один исход, но несмотря на это, страх липким потом стекает по коже, а сердце очередью стреляет в груди. Умирать совсем не страшно, но я боюсь боли. Прислушиваюсь к холодку внутри меня - он уже касается плеч и бедер. Пальцы правой руки трутся друг о друга, и от этого трения мне становится немного легче.

Я бьюсь головой о пол, когда машина скачет по неровностям дороги. Меня мутит, но я держусь. Не хочу тратить свой обед на металлический пол этой машины. Приберегу десерт для “конторы”, куда меня везут.

- Какой же я террорист? - бормочу я в пол. - Я сын народа, который страдает от террористов.

Холодная жесткая подошва придавливает мой затылок к металлическому полу, и мне приходится широко открыть рот, чтобы глотнуть воздуха.

- Что ты буровишь, тварь? - третий голос напоминает мне мой собственный.

- Голову не трожь, - пищит первый голос, обутый в туфли. - Нам еще его показывать.

Ботинок соскальзывает с моей головы и впивается в левый бок. От боли в ребрах перехватывает дыхание, и спустя несколько секунд я начинаю кашлять. Лишь бы не блевануть сейчас.

Писклявый голос сообщает мне, что я попал на камеры в торговом центре. Он продолжает пищать, что мне нужно с ними сотрудничать, что нет смысла отверчиваться, что чем скорее я сообщу им имена своих подельников, тем лучше.

- Соня, Мария, Андрей и Светлана, - отвечаю.

- Фамилии, адреса!

- На 1м кладбище, секция номер три.

Некоторые время в машине тихо, потом в правый бок врезается носок ботинка. Еще раз, и еще раз. Кашляю. Держаться. Не выплеснуть наружу.

Машина останавливается, меня выволакивают наружу и под руки тащат в небольшое трехэтажное здание. Видимо, с черного входа. А может, в таких заведениях все входы черные. Мы проходим через турникет мимо мужчины в темно-синей форме. Он устало кивает, ненадолго задерживает на мне скучающий взгляд и что-то записывает в тетрадь.

- Давайте его в допросную. По ногам, по корпусу отработайте, мы придем через 10 минут. Чтоб живой остался!

Сердце так ухает в груди, что я слышу свист в ушах. Я готов умереть, но не хочу физических мучений. От страха холодный пот покрывает спину, стекает с подмышек по бокам.

Меня тянут по лестнице на второй этаж и ведут по длинному узкому коридору. Мы проходим мимо застекленного плаката с лозунгом “Через войну к миру”, где под текстом сереет длинная ракета. В плакатном полузеркале я вижу своё отражение - худое вытянутое лицо цвета ненастного неба.

Меня заталкивают в небольшую комнату. Внутри пахнет хлоркой. С потолка свисает тусклая лампа на тонком шнурке, и угрюмый оранжевый свет отражается от потертого линолеума с бурыми пятнами. В углу темнеет небольшой стол и три стула. Меня подводят к середине комнаты, и тут же лупят по голеням ногой. Я падаю, но не успеваю уткнуться лицом в пол - меня подхватывают чьи-то заботливые руки. Они же укладывают меня на пол, и через секунду по левому бедру прилетает удар такой обжигающей силы, что вся задняя поверхность ноги немеет. Я охаю, но чувствую, как страх отступает. Здесь меня ждет конец, и боль - словно красивая женщина, которая целует меня на прощание в лоб.

- Какие же вы идиоты, - хриплю я. - Схватили террориста, который раскидывал биологическое оружие и…

Еще один удар по другой ноге и тут же - по пояснице. Ох! Больно. Огонь опаляет спину, но холод, снедающий изнутри, быстро тушит этот мучительный пожар. Надеюсь, они не слышат стон, который я пытаюсь задавить.

- А теперь вы меня приводите сюда, без костюмов защиты, - продолжаю я, когда снова могу говорить. - Вы уже все заразились от меня. Так что похер, бейте.

- Да пиздит он, - пробасил слева от меня.

Справа тишина.

- Не знаю, позвони Костюкевичу и скажи. Пусть сам решает.

- Ладно, бля.

Ботинки удаляются от меня. Хлопает дверь. Из коридора гудит бас, но слов не разобрать. Хлопает дверь. Тяжелые шаги приближаются. Будут бить опять? Я пробую напрячь пресс, но сил на это не хватает.

Ладно, сказал пока не трогать. Давай посадим.

Меня ставят на ноги и тащат к столу. Почти не чувствую живот. Смотрю вниз, не вывалились ли кишки из огромной дыры. Пока никаких признаков нет, да я и не уверен, остались ли там кишки. Меня усаживают на стул и отходят к двери. Боятся заразиться или всегда так далеко отходят?

Смотрю на поцарапанную поверхность темного стола. Сколько же ты повидал пыток? Сколько слез и капель крови тут пролилось? Глаза прилипают к черной точке на столе, и я не в силах противостоять этому притяжению. Будто засыпаю с закрытыми глазами, и точка со столом растворяется в тумане воспоминаний.

Вещество из подвала поглощало все, что в него попадало, и даже сознание стремилось раствориться в черной жиже. Только большой эмоциональный всплеск позволял без вреда смотреть на гипнотическую поверхность. Подвал под обломками моего дома стал для меня ночным убежищем, где я часами экспериментировал с веществом. Я доводил себя до эмоционального исступления и научился без последствий окунать руки в черную жижу. Я говорил ей о своей боли и кричал на неё, я ронял в неё слезы, сопли и слюни, и она молча принимала мою печаль, храня мёртвое спокойствие. В некоторые моменты мне казалось, что я могу общаться с ней: посылать эмоциональные импульсы и получать ответ.

А бомбы всё падали на наши головы, дома превращались в руины, человеческие жизни - в слезы и скорбь. Всю страну усеяли ракетные язвы, поля напитались кровью, больницы полнились калеками, а города тонули в страхе и ненависти к “братскому” народу. Страшное слово “война” стало обыденностью, сродни эпидемии, которой вначале все так страшились, а после свыклись как с неминуемой данностью бытия.

Я собрал все деньги, которые остались на счетах родителей. Сначала хотел пожертвовать на нужды армии или отдать волонтерам, но передумал. В один из дней чуть не потратил все на алкоголь и наркотики в желании забыться вечным наркотическим сном, но рука провидения или голос разума остановили меня. Я тонул в серых буднях безысходности, в непреодолимом отчаянии и боли, все падая и падая вниз в пропасть то ли депрессии, то ли реальности. Мне хотелось умереть, уйти от обжигающего страдания, от невыносимой муки в груди.

Однажды ночью в подвале, когда я смотрел на манящую черную лужу, я почувствовал в голове толчок - будто мысль обрела форму и силой ткнула в кости черепа. Такая простая мысль.

Ведь я могу пронести немного черной жижи на территорию врага! При умелом подходе её можно там размножить так, что вся территория утонет в этом всепоглощающем черном болоте.

На оставшиеся деньги я купил поддельные документы и заплатил людям, которые взялись меня перевезти через границу.

В ночь перед отъездом я сидел у темной лужи и внушал ей помочь мне, внушал поехать вместе со мной и не убивать раньше времени. Как параноик, я посылал мысли вниз и думал, не сошел ли с ума, сидя в подвале и заключая мысленный контракт с черным веществом. Вдруг я обезумел уже в тот день, когда стоял перед моим горящим домом? Вдруг я лежу в доме скорби в бреду и вижу этот безумный сон? Как отличить реальность от вымысла, если и то, и другое - продукт одного и того же? Я не мог ответить на этот вопрос и продолжал делать задуманное, не видя разницы в обоих вариантах.

Я выбрал плотный полиэтиленовый пакет. Срезал волосы с головы и тела и измельчил в порошок. Эту пыль смешал с клеем и покрыл им пакет изнутри. Так получилась ловушка для черного вещества. Если у меня выработалось что-то вроде иммунитета, то частички моего тела должны ненадолго удержать вещество в пакете. Наливая жидкость, я не знал, сработает ли затея. У меня не было никаких доказательств и аргументов, что должно получиться. Сумасшедшая идея безумца. Я просто набрал в пакет черную жидкость и некоторое время наблюдал. В течение нескольких минут пакет оставался целым. Возможно, мой “контракт” с этим веществом, действительно, заключен. Осталось все это проглотить.

Я тщательно завязал пакет, смазал его маслом и в течение получаса запихивал все в желудок, запивая водой. Несколько раз меня терзали рвотные позывы, и я представлял, как пакет рвется, и черная масса съедает меня изнутри, растворяя органы, мышцы и кости. Но все получилось. Пакет с чернотой уместился в желудке и не порвался.

Я запланировал электронную рассылку видео экспериментов в подвале - через три дня в пять разных журналистских изданий попадет моя история. Больше меня ничего не держало в городе.

Ждите, дорогие братья, поехал к вам разгонять тоску.

Холод расползается внутри, я то ли сплю, то ли умираю. Разноцветные мушки летают вокруг меня, и запах их крыльев напоминает аромат полевых цветов, которые любила Маричка. Я вижу её совсем близко, она полупрозрачная и смеется, дразнит меня, манит пойти за собой.

- Аллё, блять!

Щеку обжигает удар. Или пощечина. Видение пропадает, мушки разлетаются в стороны, и я снова сижу в тусклой комнате за старым столом. Напротив сидит высокий худой мужчина и прожигает меня серыми колючими глазками, будто верит, что его взгляд может испугать. От переносицы до бороды растягивается белая маска с красным фильтрующим клапаном.

Да пофиг, - я хриплю, мне с трудом удается выдавить слова.

Слабость пронизывает каждую клетку тела, мне приходится напрягаться изо всех сил, чтобы сделать вдох. Теперь я - сосуд. Черная жидкость растеклась по телу, заполнила артерии и вены, растворила внутренности и ждёт, когда же выплеснется наружу, растопив кожу. Жаль, я не увижу, как эти люди погибнут в чреве ненасытной субстанции.

Что пофиг? - пищит напротив меня мужчина.

Этот же писклявый голос ехал со мной в машине. Наверное, тот самый Костюкевич.

На маску, она вам не поможет, Костюкевич.

Предлагаю тебе все добровольно рассказать, и ты не будешь страдать, - пищит голос, игнорируя обращение к нему по фамилии.

Слышу его второй раз в жизни, но будто улавливаю нотки неуверенности. Или страха?

Иначе мы разделаем тебя на кусочки, и все это время ты будешь в сознании.

Хорошо, - выдыхаю. - Только один вопрос.

Мне приходит в голову, что я могу вызвать рвоту прямо сейчас. Исторгнуть из себя черную массу, чтобы это писклявое недоразумение в гипнотическом трансе утонуло во тьме субстанции. И эти мордоворотные опричники последовали бы туда же. Пусть вся страна с её ракетами и танками утонет в этом черном дерьме, а уцелевшие остаток жизни проведут в мучительном мировом изгнании.

Какой вопрос? - прищурился писклявый.

- Давно тебе яйца прищимило, что у тебя такой голос?

Слева кто-то хмыкает и сразу же откашливается. Писклявый открывает рот и что-то говорит, но я не слышу его.

Я засовываю два пальца в рот и толкаю их как можно глубже в горло. Блаженный рвотный позыв сотрясает живот, и холодная густая жижа с ревом выходит наружу. Черная рвота выплескивается на стол и частично на писклявого. Он вскакивает и пятится назад, стул опрокидывается, и мужчина летит назад, не удержав равновесие.

- Что это…

Я поворачиваю голову влево, хоть мне и стоит это огромных усилий. Двое здоровых мужиков смотрят на стол и несмелыми шагами идут ко мне. Оно манит их. Чувствуют ли они свою гибель или пребывают в блаженном гипнотическом экстазе?

Писклявый лежит на полу. Темное пятно расползается на его груди, съедая пиджак и одежду. Там, где должна быть кожа и ребра, зияет дыра. Он еще дышит, но судорожно, прерывисто. Маска то вздымается, то опадает над его ртом, словно парус, уносящий эту лодку в последнее плаванье.

Я отодвигаюсь от стола и встаю со стула. Ноги тут же подгибаются, и я падаю на правое колено, будто в клятве престолу. Слабость пронизывает все тело, и глаза закрываются, словно я не спал несколько суток. В ушах шумит и тело кажется неподъемным. Но я еще могу что-то сделать. Я должен встать и выйти отсюда. Голова кружится как после первой пьянки, ноги дрожат, и комната скачет перед глазами в безумном вальсе. Я встаю на обе ноги, несколько секунд стою в пьяном шатании и, обретя равновесие, иду к выходу. Мои последние шаги. Смерть шепчет: “уже, уже, вот сейчас” - но я убеждаю её, что ещё не время, что скоро, но не теперь. Ноги, эти переплетения металлических жил, так тяжело тащить, но буду идти до конца, пока не упаду в пропасть небытия. Мне так легко дышится, воздух будто минует рот и нос и попадает прямо в трахею. Такой ли всплеск чувствуют перед смертью?

Я распахиваю дверь и выхожу в коридор. Сюда меня привезли как пленника, но выйду я свободным. Последний выход. Шарк, шарк, шарк. Тащу ноги по коридору.

Слева открывается дверь. Из кабинета выходит высокая девушка в облегающем зеленом платье. Она немного старше меня. Темные волосы убраны в хвостик, на лице совсем немного макияжа. Люблю такой типаж. При других обстоятельствах мог бы ей улыбнуться. Наши взгляды встречаются. Ее глаза округляются, рот вытягивается в букву “о”, из горла вырывается хриплое “ахххх”, и тонкие руки взметаются к лицу. Неужели я уже такой известный террорист, что навожу страх одним своим видом?

Она выбегает из кабинета и останавливается перед входом в комнату для допросов. Я слышу писк, который должен был превратиться в крик, но он тонет в гипнотическом влиянии того, что она видит в комнате. Её плечи опадают, руки плетьми опускаются к ногам, и тело в зеленом платье втягивается в нутро допросной.

Я прохожу мимо плаката с ракетой и вновь вижу своё отражение. Нижняя часть лица отсутствует, вместо носа, рта и подбородка зияет черная дыра. Какое гротескное зрелище. Вот почему так легко дышится. Черная субстанция начала свой пир. Я не чувствую ни боли, ни страха, ни возбуждения. Хочется сделать еще несколько шагов, чтобы донести своё тело туда, где есть люди, где смерть моя расползется священной чумой среди пожирателей мира и адептов войны.

Шага за шагом я дохожу до лестницы и, вцепившись в перила, начинаю марш вниз. Нет, не марш - крестный ход. Ступенька за ступенькой. Вот пролёт между этажами. Я вижу внизу ещё один коридор. Оттуда доносятся голоса. Кто-то смеется. Звонит телефон. Хлопают двери. Я несу вам бомбу в ответ на ту, что вы послали на мой дом.

Топ, топ, топ. Шарк, шарк, шарк. Вот он первый этаж. Проходная, через которую я прошел, но уже не вернусь назад. Таков мой путь. Упасть здесь в последнем рывке. Я вижу отрывки из прошлого. Маричка наклоняется ко мне, и её губы щекочут мою шею. Сестричка, солнышко моё маленькое, сидит у меня на коленях и прижимается к груди, когда усталая мама кричит на неё, а я обнимаю её в желании уберечь от всех бед и проклятий этого мира. И вот ступени конторы вновь врываются в сознание, вытесняя картину прошлого. Губы, что щекотали мне шею, сгорели в адском пламени ракеты. А моё солнышко, которое я так хотел уберечь, угасло под обломками дома, разбитого братским народом. Смотрите, братья, вот я иду в ваш дом и несу вам свой долг. Вкусите мою боль и мою ненависть. Смотрите, как всполыхнет ваш мир.

Я выхожу в коридор и останавливаюсь, держась за стену.

- Блядь!

Мужчина в светлых брюках и голубой рубашке тычет в мою сторону, повторяет как заклятие (или молитву) одно слово и пятится назад. Блядь! Блядь! Блядь! Из проходной выбегает дежурный и смотрит на кричащего. Он разворачивается назад и видит меня. Усталое выражение, с каким он меня встречал, слетает словно надгробная пыль под порывом ветра. Глаза округляются, и он бросается в свою маленькую проходную, откуда тут же выскакивает с пистолетом. Я улыбаюсь, хотя знаю, что на месте рта зияет черная дыра, и никто не увидит мой оскал.

- Стоять! Стоять!

Из другого кабинета выходит женщина в сером пиджаке и дымчатой юбке ниже колен. Её волосы затянуты в тугой хвост, рот сжат в тонкую бордовую полоску, а глаза по-хищному щурятся. Какую же рептилию она напоминает? Может быть, варана или крокодила?

Я переставляю ноги, опираясь о стену. Еще несколько маленьких шагов к выходу.

Служащий стреляет. Две вспышки. Два грома. Меня толкает назад, стена подпирает спину. Я опускаю голову и вижу, как из груди бьют две черные струи. Нет ни боли, ни страха. Всего лишь усыпляющая слабость, нарастающая с каждой вылитой каплей яда из моего тела.

Я сползаю по стене и полулежа наблюдаю, как смесь моей крови и черной субстанции растекается по полу, приковывая взгляды людей. В коридоре все замирает. Тишина.

- Он привел с собой тьму, - кто-то шепчет из служащих.

Женщина в сером пиджаке теряет всю свою хищность и вялыми шагами шаркает к луже тьмы, излившейся из моего тела. Она подступает все ближе, и правая нога наступает в эту чернь. Стопа вязнет будто в болоте, и левая нога следует вслед за правой. Женщина с безразличием смотрит на свои ноги, медленно погружающиеся в черное пятно на полу.

Служащий, который в меня стрелял, опускает руку, и пистолет падает на кафельный пол со звуком, похожим на выстрел. Он вздрагивает и машет головой. До меня доносится что-то несуразное из его рта, то ли ругань, то ли возглас. Он бежит к женщине, по колено увязшей в полу. Хватает её за талию и тащит назад. Наверное, он ожидал, как будет тащить её из трясины, но она без усилий отрывается от пола, и они оба падают назад. Её юбка задирается, обнажая обрубки ног с черными пятнами вместо колен. Женщина пытается что-то сказать, озираясь по сторонам. Она пытается встать, культи ног упираются в пол, и она заваливается на бок. Снова пытается встать и смотрит вниз.

Её крик пронзает тишину коридора, и присутствующие пробуждаются от гипнотического влияния черной субстанции. Они бросаются к выходу и, расталкивая друг друга локтями, выбегают наружу. Служащий, который стрелял в меня, пытается стряхнуть с себя капли черной жидкости, но она прилипает к его рукам и расползается по одежде. Он бежит вслед за остальными.

Картинка начинает расплываться перед глазами, и звуки превращаются в отдаленное эхо. Я не чувствую своего тела и вижу, как растекается черный туман. Тьма забвения идет за мной. Во мне нет больше печали и зла, только смертельно хочется спать. Чернота затягивает взор.

Меня больше нет.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге