Эпизод первый. Высшая раса

Глава 1

Сольмар продолжал ползти, как ему казалось, в направлении базы. Пустыня злорадно скрипела, глумясь над своей слабеющей жертвой. Охлаждающая система скафандра вышла из строя, и ничто уже не могло защитить представителя Высшей расы от раскаленных лучей. Тот, кто недавно с гордостью именовал себя хозяином космоса, теперь медленно жарился на песке покоренной планеты.

Внутри скафандра Сольмар промок так, словно купался в океане, но эта жидкость, липкая и соленая, только усугубляла мучения. Он вновь и вновь безрезультатно взывал к базе. Светило жгло миллиардами лазеров, еще немного – и белки его организма свернутся, не выдержав колоссальной температуры.

Еле-еле взобравшись на верхушку очередного бархана, Сольмар огляделся. Впереди высилась груда валунов, под которой угадывался темный провал, спасение от смертоносного пекла. Забарахтавшись, он сполз вниз по склону, вот только сил добираться до цели больше не оставалось.

Зная, что никто не услышит, Сольмар позволил себе тихонечко заскулить. Дикари в подобной ситуации начали бы молиться богам, однако Высшая раса давно избавилась от предрассудков, и Сольмару некого было просить о помощи. Не в силах смотреть на далекие, слишком далекие камни, он уронил голову, и прозрачное забрало шлема окончательно зарылось в песок.

Вместе с сознанием пришли боль и ощущение холода. Возле лица Сольмара маячили маленькие босые ступни, и он пристально вглядывался в них, стараясь сообразить, что происходит. Наконец одна из ног приподнялась, и темно-коричневые пальцы с обкусанными ногтями толкнули его щеку.

– Как ты им’я? – прозвучал откуда-то сверху странный вопрос.

Сольмар с трудом перевернулся на спину. На него смотрела девчонка лет десяти, нечесаная, загорелая до черноты, едва прикрытая змеиной шкуркой.

– Как ты им’я? – требовательно повторила туземка и опять слегка пнула его. – Как ты им’я?

До крайности измученный, Сольмар не мог понять, чего она добивается. В другое время близость дикарки и тем более ее прикосновения вызвали бы острую гадливость, но сейчас все было безразлично. Сомкнув пылающие веки, он хрипло прошептал:

– Уйди…

Его бесцеремонно взяли за волосы.

– Ты в’исша’я раса н’ет. – Детский голосок звучал сурово. – Ты лич’инка каку’ю п’ечь в угл’е.

– «Ты не Высшая раса, – вдруг осознал солдат смысл сказанного, – а личинка, запеченная на углях».

От оскорбления в нем всколыхнулось бешенство:

– Обезьяна!

Приподнявшись, он попытался схватить ее, однако туземка легко увернулась от его неуклюжего порыва. Потеряв равновесие, Сольмар рухнул лицом вниз и снова погрузился в беспамятство.

Назвав себя Высшей расой, они завладели половиной обитаемых миров и продолжали неуклонно продвигаться вглубь космоса. Низшие народы склонялись перед ними из благоразумия или сломленные превосходящей силой.

Они являлись верхом человеческого совершенства, соблюдая разумную меру как в жестокости, так и в благородстве. А значит, по праву пользовались благами природы, позволяя остальным питаться крошками с роскошного стола.

Когда Сольмар очнулся, над пустыней уже сгустилась темнота. Пещерку освещали лишайники, насыщенные фосфором, нагретые за день валуны отдавали тепло. Девчонка сидела поодаль и, напевая, растирала что-то на плоском камне. Возле стены валялась освежеванная тушка ящерицы, время от времени туземка отщипывала от нее куски и с наслаждением отправляла в рот. При виде этого Сольмара затошнило.

Почувствовав его взгляд, девчонка повернула голову.

– Зм’е’я шкура, – сказала она серьезно. – Плохо. Надо много дн’ей. Потом хорошо.

Сольмар скрипнул зубами: дикарка превращала идеальный язык Высшей расы в безобразную тарабарщину, а он не имел возможности заткнуть ее мерзкую пасть.

Девчонка оторвала у ящерицы лапку и показала ему:

– Хот’еть?

Сольмар не удостоил ее ответом. С аппетитом обглодав косточки, туземка вернулась к своему занятию, и пещеру снова заполнил мерный стук.

Прислушиваясь к боли, он постарался оценить масштаб повреждений. Вся поверхность тела горела, будто погруженная в вулканическую лаву, – вероятно, кожа намертво прикипела к материалу скафандра. Чтобы проверить безрадостную догадку, Сольмар пошевелился, скосил глаза… и обнаружил, что абсолютно наг. Как улитка без раковины. И скафандр, и белье, бывшее под ним, исчезли бесследно.

Едва сдержав вопль ужаса, он свернулся в комок. Даже самый хитроумный палач не смог бы выдумать более страшной пытки: культурный человек, представитель Высшей расы нагишом перед дикаркой!

Впрочем, одного немыслимого унижения девчонке показалось мало. Она подошла к Сольмару с чашкой, полной какой-то жижи, и быстрым движением размазала эту грязь по его лицу. В первый миг солдат оцепенел, а ощутив, что руки туземки бесстыдно шарят по телу, стал отбиваться с отчаянием раненого тигра. Однако в конечном итоге силы Сольмара иссякли, и он оказался покрыт вонючей субстанцией с головы до пят.

Пустынная, лишенная цивилизации планетка не представляла для них особого интереса. Три базы и сотня человек гарнизона – вот все, что оставила здесь огромная армия. От местных жителей Высшая раса не получала ни пользы, ни вреда. Поначалу аборигены регулярно появлялись около баз, а затем исчезли. Куда именно, никто не выяснял.

Девчонка не желала оставлять его в покое. Когда жижа высохла, она зажала голову солдата между коленей и принялась камешком счищать с его лица твердую корку. Ощущения были далеки от приятных, но теперь Сольмар не сопротивлялся. Одним издевательством больше, одним меньше…

Получив возможность открыть глаза, он хмуро взглянул на дикарку.

– Знать – ты лич’инка, – строго сообщила она, ткнув в Сольмара пальцем. – Вс’егда знать. Пон’ять?

Он чувствовал себя куском жареного мяса в соусе с приправами. Уж куда понятнее…

– Унгаа! – Девчонка сопроводила слово торжественным, явно ритуальным жестом. – Унгаа в’исша’я раса. Унгаа хот’еть – ты жить. Унгаа хот’еть – ты ум’ер’еть. Унгаа сил’ны’е, бол’ш’е никто, тол’ко унгаа. Пон’ять?

– Нет, – устало ответил Сольмар.

– Унгаа вс’е знать, вс’е слышать, вс’е вид’еть. В’езд’е. – Она благоговейно понизила голос. – Унгаа хот’еть наказать ты: унгаа д’елать бол’шой-бол’шой в’ет’ер. Хот’еть ты ум’ер’еть. Потом хот’еть н’ет. Наказать – да, ум’ер’еть – н’ет. Дать жить ты. Унгаа в’ести ты с’юда. Унгаа сказать мн’е помочь ты. Я д’елать как унгаа хот’еть.

Сольмар процедил:

– Никто тебя не просил заниматься моим спасением.

Девчонка посмотрела ему прямо в глаза.

– Унгаа сказать мн’е. Я л’юбить ты н’ет. Я хот’еть ты ум’ер’еть. Ты плохой, ты ум’ер’еть – хорошо. Как други’е. – Она вздохнула с искренним сожалением. – Унгаа хот’еть дать жить ты. Я д’елать как унгаа хот’еть. Вс’егда д’елать как унгаа хот’еть.

– Другие… – Голос Сольмара дрогнул. – Тебе известно, что с ними?

– «Ну вот, – мелькнуло в голове, – я задал туземной соплячке вопрос, ниже падать уже просто некуда…»

– Унгаа тол’ко знать, – был ответ.

Они привычно летели клином, один катер впереди, четыре по бокам. Каждая машина вмещала тонну груза, который следовало доставить на соседнюю базу, все пилоты знали маршрут наизусть. Скафандры защищали людей от палящего зноя и превращали поход в приятную прогулку. Пустыня лежала вокруг, словно гигантская желтая скатерть, мирная, безобидная, сонная. Обманчиво дружелюбная.

Должно быть, словом «унгаа» девчонка называла песчаную бурю. На этой планетке бури возникали внезапно, и даже сверхчувствительные приборы Высшей расы оказались не в состоянии предсказывать их.

– «Неудивительно, что аборигены обожествили пугающее явление природы», – решил Сольмар.

Девчонка, казалось, прочла его мысли.

– Унгаа бол’шой в’ет’ер н’ет. Унгаа д’елать бол’шой в’ет’ер. Хот’еть – д’елать, хот’еть – н’ет. Унгаа сил’ны’е, в’исша’я раса.

– «Ясно, – угрюмо подумал солдат, – очередные великие духи».

Туземка ушла в свой угол и, покопавшись там, вернулась с ломтиками сырого мяса и чашкой какой-то жидкости.

– Есть, – сказала она, усаживаясь рядом с Сольмаром.

Похолодев в предчувствии нового насилия, он плотно стиснул зубы и замотал головой. Не обращая внимания на протест, девчонка принялась крошить мясо в жидкость, создавая своеобразное пюре.

– Ты скоро быть плохо, – сообщила она буднично. – Унгаа идти. Близко. Я уж’е слышать унгаа. Оч’ень плохо ты быть скоро. Надо силы.

Закончив приготовления, дикарка взяла чашку в правую руку, а пальцами левой зажала солдату нос. Через некоторое время, задохнувшись, Сольмар схватил воздух ртом, и вязкая мерзость тут же полилась ему в горло.

Буря разметала катера в одно мгновение. Пространство исчезло за стеною бешено крутящегося песка, стороны света, верх и низ прекратили существование. Ураган обрывал ремни безопасности, выхватывал беспомощных человечков из кресел и, победно завывая, кружил и кружил их в буйном хороводе.

Сольмар бредил. Ему чудилась пустыня – безбрежное песчаное море. Он брел, шатаясь от усталости, без направления, без цели, просто для того, чтобы хоть что-то делать, хоть куда-нибудь двигаться. Звезда метала с неба огненные лучи, которые прожигали скафандр насквозь, причиняя жестокие страдания. В этом мире представитель Высшей расы являлся нежеланным гостем и чувствовал, что пески следят за каждым его шагом подозрительно и враждебно.

В очередной раз запнувшись, Сольмар упал. На нем скрестились миллиарды взглядов, среди которых не было ни сочувственных, ни равнодушных, ни дружеских. Его рассматривали с пристальной брезгливостью, как уродца в древнем Театре Ужасов, как досадную и жалкую ошибку природы.

Налетевший ветер сорвал с Сольмара шлем. Натиск чужого внимания стал невыносимым, и он не выдержал, малодушно закрылся руками. В ушах загремели, словно горный камнепад, голоса, мужские, женские, детские, похожие одновременно на шелест песка и на вой бури, на грохот морских штормов и на журчание ручья, на стрекот сверчков и на змеиное шипение. Собрав остатки мужества, Сольмар поднялся.

Он стоял на гигантской ладони и, осознав это, едва не лишился чувств, но, в конце концов, совладал со слабостью. Сотрясаясь в первобытном страхе, животная часть его существа стремилась пасть ниц перед Силой, покориться, но гордость Высшей расы противилась этому.

– Ты дерзок и глуп, как и все твое племя. – Ураган, вырвавшийся из пасти великана, чуть не сбил Сольмара с ног. – Мы унгаа! Любая душа, человеческая ли, звериная, принадлежит нам. Наша воля есть Закон, и Закон есть наша воля.

Барабанные перепонки грозили лопнуть от ужасающего рыка. Закрывая уши руками, Сольмар прокричал:

– Над Высшей расой нет божеств! Мы сами себе боги и хозяева!

Великан сотрясся от хохота, исполинская ладонь под солдатом заколыхалась, словно твердь во время землетрясения.

– Твое племя пришло на чужие земли и думало, что будет жить здесь по собственным законам? – В оглушительном реве унгаа звучала насмешка. – Запомни, все в этих землях повинуются нам. А те, кто противится, гибнут.

Сольмар как мог надменно вскинул голову.

– Я не боюсь умереть, чудовище!

– Да, – неожиданно подтвердил унгаа, и что-то в его тоне заставило солдата содрогнуться. – Твои соплеменники боялись смерти, нелепой и бесславной смерти, и в наказание за дерзость мы дали им такую смерть. Ты же боишься позора, и потому мы караем тебя жизнью. Жизнью в бесчестье. – Сознание Сольмара вдруг заскользило в пустоту, и последняя фраза полетела ему вдогонку, будто комок нечистот. – Отныне ты станешь одним из тех, кого презираешь, и гибель будет убегать от тебя, как бы сильно ты к ней ни стремился.

Он открыл глаза. В пещерку проникал дневной свет, девчонка сидела рядом, поджав ноги.

– Всего лишь галлюцинация… – прошептал Сольмар, не ощущая, однако, ни уверенности, ни облегчения. – Приступ лихорадки…

Глядя на него, туземка улыбалась.

– Унгаа сказать ты важны’е слова. Хороши’е слова. Т’еп’ерь ты знать. Вс’егда знать. Пон’ять. Д’елать как унгаа хот’еть!

Ее физиономия сияла от неподдельного счастья.

Длинным, бесконечно нудным караваном тянулись дни. В утреннее и вечернее время, когда еще не наступал палящий зной или пронизывающий ночной холод, девчонка отправлялась охотиться. Теперь Лалангаа – так звали маленькую дикарку – приходилось добывать больше пищи, а кроме того искать компоненты для жижи, которой она продолжала лечить Сольмара.

Засыхая, грязь трескалась и отваливалась вместе с лоскутами обожженной кожи. Но изводила солдата не боль, ему приходилось получать и более серьезные ранения, а мысли о приговоре унгаа. Оставаясь один, он до хрипоты бормотал проклятия в адрес непрошеных судей, а по возвращении Лалангаа замыкался в злом молчании.

Организм Сольмара привыкал к местной диете. Несмотря на юный возраст, туземка проявляла поразительное умение выживать в столь суровом краю и редко возвращалась без добычи. Она радовалась, когда удавалось принести Сольмару какой-нибудь деликатес, например, змеиные яйца или сочных муравьев. А он хотел, чтобы девчонка заблудилась в пустыне и позволила ему умереть от голода. Лалангаа нравилось кормить Сольмара с рук, а он мысленно желал ей встречи с гадюкой: чем дольше дикарка заботилась о нем, тем бесповоротнее становилось унижение.

Он проснулся резко, будто от удара, сел, тревожно огляделся по сторонам. Лалангаа лежала в углу, хотя, судя по освещению за порогом, давно пришло время охоты. Сольмару было трудно дышать, он чувствовал непонятный, беспричинный страх, сердце стучало, по лбу стекал пот.

– Унгаа скоро д’елать бол’шой в’ет’ер, – сказала дикарка и опустила голову на сложенные руки. – Н’ел’з’я идти. С’егодн’я отдыхать.

Глубоко вздохнув, Сольмар снова улегся. Неужели он действительно ощущает приближение песчаной бури? Ведь на подобное не способна даже установленная на базе современная аппаратура. Солдат мельком взглянул на Лалангаа. Естественно, что она знает об опасности, чутье наверняка присуще всем обитателям пустыни, от рептилии до аборигена. Но почему он? Только ли потому, что однажды побывал в эпицентре урагана? Или это – очередная насмешка духов? Признак того, что Сольмар «становится одним из тех, кого презирает» не только внешне, но и внутренне?

Туземка завозилась и позвала:

– Сол’мар. – Он притворился спящим, однако безмолвие не смутило Лалангаа. – Знать, ты красивый т’еп’ерь. Как ран’ш’е н’ет. – Она довольно щелкнула языком. – Совс’ем-совс’ем красивый.

От острого приступа тоски солдат едва не завыл: слова девчонки растравили и без того кровоточащие раны. «Красивый»?! От ожогов и загара его когда-то белоснежная кожа приобрела коричневый цвет, волосы отрасли и висели космами, появились – о, ужас! – усы и борода, недопустимые для представителя Высшей расы. Его прикрывала лишь набедренная повязка из кожи змеи, которую Сольмар, как самый настоящий дикарь, задушил голыми руками. Теперь высушенная голова рептилии красовалась над входом, а внушительные змеиные зубы Лалангаа носила в качестве амулета. Поигрывая ими на досуге, девчонка не уставала цокать языком, показывая, как она гордится охотничьими успехами Сольмара. Неужели же, неужели его погибшие товарищи боялись смерти больше, чем ЭТОГО?!

Снаружи все яростнее бушевал ветер, и, в конце концов, пришлось завалить вход. В пещерке потемнело, лишайники, уже потерявшие прошлый запас света, начали борьбу с сумраком. Заскучав, Лалангаа достала мелкие камешки, служившие ей подобием музыкального инструмента, и принялась выстукивать простенький ритм. Тук-тук, так-так-так, тук-тук, так-так-так, тук-тук… Прислушиваясь к этой безыскусной музыке, Сольмар закрыл глаза и представил, что находится в казарме, на цивилизованной планете, а за окнами жилого корпуса шумят деревья и мерно стучит летний дождь…

Он давно забыл, что можно получать от сна такое безграничное блаженство, и, пробудившись, с удивлением обнаружил, что улыбается. Без всяких на то причин Сольмар чувствовал себя умиротворенным, почти счастливым. Приподнявшись на локте, он обвел взглядом пещерку и вдруг подумал, что здесь уютно. Камешки Лалангаа аккуратно лежали в углу, три чашки – солдат не раз порывался спросить, откуда у пустынницы деревянная посуда, – стояли на выступе стены, как на полке. На полу – мозаика из плоских голышей, какие встречаются только на речном или морском берегу. По-видимому, маленькая туземка далеко не первая владелица этого опрятного, заботливо устроенного жилища...

Он, точно рачительный хозяин, вынес лишайники под закатные лучи, чтобы они вновь напитались светом. Расчистил порожек, заметенный песком во время бури. Поймал ящерку, которой вздумалось забраться в пещеру, ибо даже маленькая добыча никогда не бывает лишней... Лалангаа не появлялась.

Утекали часы. Хако – так на местном языке называлась звезда – опустилось за горизонт, пустыню окутал мрак и воздух начал стремительно остывать. Сольмар в смятении бродил вокруг валунов, прислушивался к малейшему шороху, до боли вглядывался в темные барханы. Хорошо зная, как опасен ночной холод, туземка всегда возвращалась до заката. Следовательно, сегодня что-то случилось. Что-то скверное.

– Лалангаа! – Крик захлебнулся в тишине, словно рыбак в океанской пучине. – Лалангаа!

Он впервые звал девчонку по имени. Пески устремили на солдата миллиарды невидимых глаз, настороженных, оценивающих, ждущих продолжения.

– Лалангаа, где ты?!

Он никогда не воспринимал туземку как полноправного человека со своими чувствами, мыслями, со своим прошлым, не спрашивал, почему она живет одна и что произошло с ее родителями. Возможно, когда-то они пропали точно так же – уйдя на охоту, а малышка ждала и ждала их возле жилища. Ночь за ночью, день за днем…

Сольмар удалялся от пещеры кругами, обыскивая каждую впадинку, каждый холмик. Чужие взоры следили за ним с усмешкой, ветер, казалось, шептал ехидные фразы.

– «Не ты ли желал девчонке заблудиться, повстречаться с гадюкой, утонуть в зыбучих песках? Разве не рад ты теперь исполнению мечтаний?»

– Я не хотел гибели Лалангаа, – прошептал он в ответ. – Я был зол, я ненавидел все на свете, в первую очередь вас, проклятые монстры, и ее за то, что исполняла вашу прихоть. Но на самом деле я не хотел…

Сольмару стало по-настоящему страшно. Насколько далеко могут зайти духи в стремлении указать ему на недостойные мысли? Неужели настолько, чтобы из-за банальной мести отнять жизнь у ребенка, который искренне предан им, который бесконечно верит в их мудрость? Ребенка их собственного племени?

Холод пронизывал до костей, валуны давно скрылись из виду. Сольмар шарил руками по песку, ожидая и одновременно боясь найти неподвижное тело. Из груды воспоминаний внезапно всплыли последние слова Лалангаа. Кем считала его маленькая туземка, грубого, равнодушного, озлобленного пришельца, который не замечал и не ценил ее усилий? До разговора с унгаа Сольмар был для нее плохим человеком, достойным смерти, одним из многих чуждых людей. А после? Чему она радовалась в тот день? Не тому ли, что одиночество наконец-то закончилось? Что появился кто-то, о ком можно заботиться, с кем можно поговорить, на кого можно опереться? Кто-то взрослый, сильный, даже красивый… Сольмар почувствовал себя виноватым. Он-то так и оставался скотиной, но бедное дитя пыталось видеть в нем только хорошее…

Странный звук заставил солдата вздрогнуть.

– Лалангаа! – В темноте послышались всхлипы. – Лалангаа!!!

Сольмар наткнулся на детскую фигурку, худые руки обхватили его шею, однако сразу же бессильно соскользнули.

– Лалангаа, тебе больно? – Он поспешно ощупал ее в поисках травмы. – Ты ранена? Укусила змея?

Девчонка продолжала тихо, беспомощно плакать.

– Н’ет…

– Замерзла?

– Ага…

Подняв туземку с ледяного песка, Сольмар устремился обратно к пещере. Лалангаа лежала в его объятиях безвольно, словно тряпичная кукла, по-видимому, она слишком ослабла, чтобы добраться до жилища самостоятельно. Но почему? Что довело выносливую, закаленную обитательницу пустыни до такого состояния? Не яд, не раны… Может быть, страх? Ее что-то напугало? Пролетавший мимо катер или установку для поиска ископаемых дикарка вполне могла принять за зверя. И бежать от него до тех пор, пока не упала в изнеможении…

Они оба продрогли и грелись, прижавшись к теплым стенам. По распухшему от рыданий лицу Лалангаа по-прежнему катились слезы.

– Ну довольно уж, хватит реветь. – Вместе с облегчением к солдату пришло раздражение. – Рассказывай, что случилось?

– Я т’ер’ять… – ответила она, шмыгнув носом. – Там…

– Заблудилась?

– Н’ет… Я идти, идти, идти дал’еко. Потом вид’еть – т’ер’ять… Искать, искать, искать… – Рот девчонки скривился в беззвучном плаче. – Искать, искать, искать долго… Потом стать т’емно… Найти н’ет… Совс’ем-совс’ем т’ер’ять…

Сольмар ощутил законный гнев: он волновался, представлял самое худшее, а она, видите ли, лазала по ночным пескам в поисках какой-то ерунды, даже не пищи!

– Ну что, что ты могла потерять?! – вопросил он в сердцах.

– Зм’е’я зубы…

– Что еще за бред? Какие зубы?

На детском лице появилось выражение глубочайшего горя.

– Ты ловить бол’ша’я зм’е’я, дать мн’е зубы… Я т’ер’ять… Они дать хороша’я охота ран’ше… Я искать долго-долго, найти н’ет…

Вот в чем дело, наконец, понял Сольмар. Лалангаа рыдала над своей утратой так безутешно, что у нее не осталось сил на обратный путь, чуть не погибла из-за пустяка, маленькая туземная дурочка…

– Ладно, давай спать, – сказал он сердито.

Съежившись, девчонка следила, как солдат укладывается в противоположном конце пещеры. Не выдержав ее тоскливого взгляда, Сольмар отвернулся. Утешать? Погладить по голове, пообещать, что добудет ей другие клыки, не хуже потерянных? Это уж слишком. Сегодня он и так был чересчур мягкотел, перешел все разумные границы…

Хако медленно восходило на небо, оживляя мир ласковым утренним теплом. Возле пещеры обнаружился след, свежий, еще не занесенный ветром, значит, змея, причем довольно крупная, не успела уползти далеко. Чувствуя на себе любопытные взоры унгаа, Сольмар проворчал:

– Ну, что уставились? Должен же я вернуть ей эти распроклятые зубы.