Эпитафия

Глава 1

Эпитафия.

Я пишу это своим надрывом, находясь в небольшой квартире с желтыми обшарпанными стенами, еле освещенными белым экраном ноутбука и засвеченным небом Петербурга. Погода всегда имело большое значение для меня. Не знаю почему я до сих пор не переехал, оставшись здесь после окончания университета. Именно поэтому эти строки выплевываются из меня, когда во дворе мокрая, от постукивающего дождя, корка льда отсвечивает свинцовой луной. Весь отрезок моего существования, который сложно назвать жизнью, можно описать одним словом – конфуз. Осознание, что так в будущем я буду описывать свои годы закралось мне достаточно рано, но никак положительно оно на мне не сказалось, а лишь начало усиленно кормить моё самолюбие (Ведь если когда-то начать действовать, то у меня все получится, не так ли?). Прямо сейчас пепельница на подоконнике, напичканная белыми окурками, явилась мне головой улыбающегося ребенка. Видимо, нужно завязывать с опиатами. Хотя бы на время. Я не любитель подобных вещей, обычно моя бурная фантазия порождает просторное поле для эскапизма, но когда реальность через чур настойчиво напоминает о себе, то приходится прибегать к радикальным мерам. Сколько же раз я обещал взять под ответственность свою жизнь… Но уже поздно. Я все плыл, плыл и плыл по течению страхов и сомнений, и вместо выправки на берег всеми силами грёб назад, боясь сместиться с того места, откуда меня снесло. Редкие, но обильные и неправильные приемы пищи превратили меня в детского пластилинового человечка с круглым, напоминающим яйцо торсом и чудовищно тонкими по сравнению с ним конечностями, которые обычно делают из спичек или же зубочисток. Сейчас уже я понимаю, что пришел к тому, что имею сейчас благодаря своему душевному маятнику, если можно вообще так выразиться. Я всегда разрывался между наслаждением моментом и отказом от этого, во благо обеспеченного будущего. Постоянное чувство будто я что-то упускаю, что все мои идеи не стоят никаких начинаний растворяло мягкие ткани моего эго. Только сейчас, как никто другой, начинаю понимать, что неправильное решение всегда лучше бездействия, ибо нахожусь сейчас, как и любой грузик маятника в конечном итоге – меж конечных положений, к которым стремился, не зацепившись ни на одном. Долгие поиски первопричины моего экзистенциального конфуза не давали мне никаких плодов. Но вот неделю назад я встретился со своим старым знакомым по университету, который всю жизнь посвятил антропологии. Мне всегда было это интересно, поэтому при случае я всегда просил своего товарища просвещать меня. Под стать случаю, он буквально пару дней назад вернулся с раскопок в районе Ладоги и с его лица не сходила гордая улыбка, которую обычно можно наблюдать у родителей новорожденного ребенка. Сотни страниц волной хлынули из его портфеля на кофейный столик, словно мелкая рыба из распоротого брюха сытого синего кита. Я стал с детским интересом рассматривать бумаги под теплый, от радости скачущий голос моего друга. Обрывки научного текста смешивались вместе с рассказами про древних северян в нечто удивительно теплодушное и великое. Я бы подольше хотел растянуть это мгновение, может за неимением желания выходить из теплой кофейни, аромат внутри которой пробуждал желание жить, а может из-за осознания, что подобных приятных моментов не предвидится в ближайшее время. Мой гедонизм резко прервал случайный снимок, попавшийся среди стен бесполезных слов. На нём был запечатлен камень с нанесенными символами, которые с попыткой прочтения складывались в какую-то фразу, вызвавшую у меня паралитический ужас, берущий корни из глубоко закоксовавшихся мест моего подсознания. Внезапно включился прожектор и закрутилась лента моих воспоминаний. Перемотка остановилась на раннем детстве, когда я жил у бабушки с дедушкой в небольшом поселке в Крыму, находившемся между холмами недалеко от берега моря. Орешник, дуб, разные кустарники и виноградные лозы, переплетавшие железные каркасы, сделанные вдоль троп, густо раскинулись на территории всего участка, расположившегося в низине. В углу этой хлорофильной гущи мостился небольшой дом из серого ракушечника, с шатровой шиферной крышей и темно-коричневыми ставнями. Жаркие летние дни тянулись размеренно. Я то и дело что ходил с дедом на рыбалку, помогал ему с делами по дому, а также со стороны наблюдал за тем, как он управлялся со своей пасекой, которая живописно стояла на холмике среди акаций, недалеко от дома. С бабушкой по утрам мы делали обход всей живности: гнусных индюков, бархатистых утят и цыплят, нервных куриц, задиристых петухов, уток, которые сами себе на уме и пару, как мне казалось давно уже мертвых свиней. В обед, когда мои родичи отправлялись на заслуженный отдых я уходил вглубь участка, чтобы в тишине и любимом мной уже тогда уединении открывать новых для себя насекомых. Если такие обнаруживались, то весь вечер уходил на поиски их названий в книге с описанием местной фауны. Кроме того, тогда у меня была своя традиция – провожать день сидя на поржавевших, поросших вьющемся сорняком железных воротах. Мне сильно нравилось созерцать вереницу милых южных домишек в цвете недозревшей малины, тянущихся вразброс до высокого холма на западе, за которым утопало изнеможденное солнце. И вот однажды, мне приснился сон, который навлек бы ужас на взрослого человека, не то что на такого мальца. После своего обряда прощания с великим светилой, отужинав слабосоленой селедкой, вареной картошкой и овощным салатом, я сразу отправился в свою комнату – меня внезапно начала одолевать сильная усталость и исподтишка подкрадывающаяся тошнота. Вся мебель в моей обители была деревянной – кровать на ножках, простой стол и стул с орнаментной резной спинкой. Двери в моей комнате не было. Тканевой завесы тоже, как и любой другой. Лиловый лунный свет из окна, за которым рос громадный орешник, словно прожектор освещал лакированные половицы и недавно штукатуренные толстые стены. Я долго не мог уснуть. Уже дедушка прошел неспешным, практически сомнамбулическим шагом по коридору из кабинета в свои покои, а я все продолжал замутненным взглядом рассматривать потолок, спутываясь в единое целое со свежевыстиранным одеялом. Сознание начало не спеша растворяться в пространстве и в конечном счете я уснул. Внезапно, я проснулся, как тогда казалось, среди ночи со странным чувством предвкушения чего-то плохого. Было почему-то очень темно. Эта тьма будто бы космологически обволакивала все вокруг. Ничего нельзя было разглядеть. Это ощущение очень схоже с тем, что возникает, если уткнуться в подушку с закрытыми глазами. Резко, будто по кнопке «вкл./выкл.», исчез наглый лунный свет вместе со светом лампы, стоящей на столе в пристройке, освещение которой еле доходило сквозь окно в стене напротив входа в комнату. За входом в мою комнату начали вырисовываться световые пятна, которые становились все больше и желтее, а в конечном счете их тень приняла форму дребезжащих, скачущих острых языков. Кто-то шел со свечой, но я точно знал, что этот некто не мой родственник. По мере увеличения тени меня все сильнее выворачивало на изнанку от страха. Ко входу в комнату подошла объемная и высокая фигура, наклонилась, чтобы не задеть проем, и не спеша, но уверенно двинулась во внутрь. Драпированная по плечам, немного потрепанная черная мантия с длинными острыми рукавами, объемным свисающим капюшоном, тканевая маска без каких-либо отверстий, погнутый старомодной подсвечник в ладони с длинными тонкими пальцами –все это заставило меня во всю драть свою глотку до боли. Но никакого звука не последовало, только тихое задыхающееся шипение, которое вряд ли можно было услышать и в 5 метрах от меня. Я оцепенел от осознания своей беспомощности. Мне хотелось переместиться куда угодно, любой ценой, только бы не испытывать то, что я переживал тогда в этой комнате. Фигура подошла к моей кровати и резко застыла, наклонив голову в мою сторону. Попытки заговорить с темным, будто сошедшим с полотен Штука, героем не увенчались успехом по той же причине, что и не удалось закричать. Но убивающее бездействие неизвестного продлилось недолго. Внезапно, из покрытой головы сточными водами полилась незнакомая, грубая, леденящая душу речь на незнакомом мне языке, чем-то напоминавшей мне древнегерманский, предложения на котором периодически зачитывал мне дед, во время чтения младшей и старшей Эдды. С каждым звуком время замедлялось, будто бы специально, словно мне пытались намекнуть, что я упускаю что-то важное. Эти древние звуки смешивались в одну непонятную массу и казалось, что это никогда не закончится. «Лы дам фур хам» – произнес в конце 3 раза незнакомец, повышая интонацию раз за разом, и резко замолк. Недолго простояв, он развернулся и прежним шагом удалился из комнаты. Тут я подрываюсь весь мокрый от пота, в прилипшей пижаме, с чувством облегчения. Это был сон. Комната светилась в крепких объятиях солнца – время близилось к обеду. Такой опыт не мог не сказаться на моем поведении, поэтому оставшийся день прошел в расспросах бабушки и дедушки. Я пытался забыть обо всем, но те повторяющиеся фразы, которые особым тоном произнес тот человек, или же, как мне казалось – существо, не давали мне покоя. Мне казалось, будто это послание, которое я просто обязан расшифровать. Следующие несколько месяцев прошли в изнурительных поисках хоть какой-нибудь информации. Журналы, энциклопедии, словари, учебники, статьи, монографии, отчеты с тематикой оккультизма, лингвистики северных языков и смежных тем были необходимы мне как потребность в воздухе, воде и пищи. Все к чему я мог получить доступ – я получал. Я терроризировал всех, чтобы добиться своей цели – близких, их знакомых, чужих людей и в особенности сотрудников сельской библиотеки, которые были в самом деле высоко компетентными людьми. Некоторые из них действительно желали мне помочь и вкладывали в это свою душу. Но моя одержимость вскоре стала сильно пугать родственников, именно поэтому мне был перекрыт доступ к получению новых знаний, а старые не привели хоть к какому-то успеху. Отсутствие успехов и несколько телесных наказаний в связи с попытками возобновления поисков заставили меня смириться и забыть об этом. Все бы так и кануло в лету, но именно эту финальную фразу, которую произнесла укутанная фигура в сне из детства, либо по крайней мере очень схожую с ней, мне удалось непонятным образом узнать и прочесть в документах моего друга. С лица моего товарища, которому будто вкололи конскую дозу стимуляторов, стало сходить напряжение, хоть и его глаза по-прежнему боязливо смотрели на меня, что было неудивительно, ведь неизвестно сколько времени я пребывал в состоянии подобно гипнотическому. Уверив товарища, что со мной все в порядке, я стал его расспрашивать насчет надписей, обнаруженных во время раскопок. Оказалось, что вся найденная письменность была неизвестным ранее диалектом финского языка, на котором говорили в небольшой изолированной деревни на северо-западе от Ладожского озера. Думаю, со стороны я походил на настоящего безумца, именно поэтому и не последовало отказа, когда я стал умолять своего друга запросить перевод нужной мне фразы у их штатного палеографа. Следующие дни прошли в изъедающем сознание ожидании. Я не мог и не хотел делать ничего, кроме как маниакально смотреть на открытую в телефоне переписку, ожидая сообщение с результатом перевода. К счастью, крайне редкие приемы пищи и практически отсутствие свежего воздуха сильно ослабили мой организм и я часто погружался в бредовый сон, за счет чего время бежало быстро. Вечером третьего дня от нашей встречи я получил перевод той самой трижды сказанной фразы, который я не осознавая ждал всю свою жизнь. «Ты всегда будешь помнить обо мне.» – вот что значила фраза, которую я запомнил из речи укутанной фигуры из того самого сна. Паззл сложился. Эти слова оказались пророческими. Всю свою жизнь я боялся что-то упустить, именно поэтому хотел получить абсолютно всё. И свободу, и деньги, и счастье, и признание, и любовь, и воспоминания – список можно продолжать бесконечно. Страх «не успеть» никогда не отступал от моих пят, а я все выбирал, что же мне важнее и чем мне заняться, вместо того чтобы просто делать что-то и жить как могу, я как крыса, накрытая раскаленным тазом, метался в агонии из стороны в сторону. Вот таким образом я и жил все время, действительно помня о ней… О смерти. Но сколько мне еще осталось? Надеюсь, что хватит, для того, чтобы прожить этот остаток так, чтобы перед кончиной не сожалеть ни о чем.