Элька

Глава 1

Мы тогда жили на Туполева, недалеко от школы. Наша квартира была на первом этаже, а их — на четырнадцатом, самом последнем. Мы-то сами тихие были, да и нам никто не мешал. А вот на многочисленное семейство с последнего этажа то и дело жаловались. То они затопят соседей на три этажа вниз, то пьянки-гулянки у них с утра до ночи, то драки и дебоши. Несколько раз и полицию вызывали из-за них. Они были шумными, проблемными, скандальными, и весь подъезд их терпеть не мог.

Как-то раз мы с детворой вышли во двор на детскую площадку. День был очень солнечным и тёплым, даже, пожалуй, жарковатым для апреля. Катюха сразу же ускакала к подружкам, что зависали на качелях. Егорка принялся ковыряться в песочнице. Я уже хотела приземлиться на скамейку, с которой был лучший обзор, чтобы следить за своей детворой, когда заметила неподалёку Эльвиру. Я подошла к ней поближе.

Как всегда непричёсанная, с торчащими во все стороны чёрными лохмами, в жёлтом застиранном платьице, девочка сидела на вкопанной в землю покрышке и ковыряла пыльный камушек носком сандалии.

— Элечка, привет. Как дела? — поинтересовалась я.

Девочка подняла голову, взглянула на меня и вежливо ответила:

— Здравствуйте, Ирина Дмитриевна. Нормально.

Голос у неё был невыразительный и тусклый.

Я осторожно присела на соседнюю покрышку. Ночью общедомовой чат едва не вскипел от накала страстей. И виной тому, как всегда, была пятьдесят четвёртая квартира. Очевидно, отец семейства, Иван, опять воспитывал свою многострадальную жену: из квартиры неслись брань, женские крики, плач и вопли детей, звон бьющейся посуды и тяжёлые удары, словно что-то снова и снова падало на пол. Приехавший среди ночь наряд полиции долго колотился в дверь их квартиры, потому что звонок у них давно не работал. В итоге буйного папашу увезли почти на рассвете под слёзные причитания жёнушки.

Эльвира была в семье четвёртой. Самый старший, семнадцатилетний парень, названный в честь отца Иваном, то и дело где-то пропадал. Старшую девочку звали Наташей, а вот имя третьей я никак не могла запомнить, как и имена младших детей, которые всюду носились стайкой, как воробьи. Они для меня сливались в сплошную массу озорных карих глаз, темноволосых макушек, облупленных смуглых носиков и ободранных коленок. Я не могла отличить их друг от друга и даже не знала их точное количество. Шестеро или семеро? Младший был ещё крошкой и катался всюду в коляске-трости; его по очереди нянчили сёстры, передавая из рук в руки, словно живую куклу.

Двенадцатилетняя Эльвира отличалась ото всех детей, которых я знала, включая моих собственных отпрысков. Она не бегала по улицам, подобно сверстникам, не принимала участия в общедворовых играх, была спокойной и тихой. Я ни разу не видела, чтобы она играла с подружкой, да и были ли у неё вообще подруги? Она сторонилась даже собственных братьев и сестёр. При этом моя дочь, которая была на два года младше Эли, говорила, что девочка учится отлично, директор даже называл её гордостью школы.

Часто я видела, как Эля в задумчивости сидит на сломанной карусели, или на скамейке (если она бывала не занята выпивохами, играющими в карты стариками или такими, как я, мамашами).

Такой же задумчивой Эля была и сегодня. Она словно погрузилась в себя и едва обращала внимание на мир вокруг. Потом вдруг она взглянула на меня прямо. Чёрные огромные глаза блестели на худощавом лице.

— А хотите, я расскажу вам тайну?

— Тайну, Элечка? Какую тайну?

Девочка умолкла. Я тоже сидела тихо. Какую-такую тайну может ребёнок доверить тётке-соседке, которая только и делает, что здоровается при встрече и порой угощает булочкой, шоколадкой или бутербродом, а время от времени приносит матери вещи своих детей, что стали им малы?

Глянув по сторонам, словно кто-то мог подслушать, девочка чуть подалась ко мне и напряжённым шёпотом сказала:

— Нарисованную мелом дверь можно открыть, если очень-очень сильно захотеть.

И тут я совершила самую ужасную глупость, какую только может совершить взрослый с доверенным ему детским откровением: я выпучила глаза и насмешливо протянула:

— Чего-о?

Эля отпрянула от меня. Блеск тёмных глаз померк, словно её глаза были окнами, которые только что наглухо захлопнули ставнями.

— Ничего, — едва слышно сказала она. — Я пошутила. Это такая игра.

Потом она встала с колеса, отряхнула жёлтое платье и со словами «Мне пора домой, до свидания» ушла в подъезд.

Больше я не видела Эльвиру. Она пропала без вести. Никто не знал, как. Никто не понимал.

Несколько месяцев спустя приклеенные на столбах и остановках объявления о поисках пропавшего ребёнка истрепались и выцвели. Я думала об Эльвире, обнимая и целуя своих детей или лёжа в кровати перед сном. Я думала о ней, пока пила кофе. Думала о ней, сидя на работе. Думала о ней, стоя в очереди в магазине. Сначала я думала о ней каждый день, а потом — всё реже и реже, пока однажды, закрутившись в делах, погрязнув в рутине, не перестала вспоминать её совсем.

Убирая в прихожей, я решила навести порядок в ящиках невысокой тумбочки. Там вечно накапливался хлам — чеки, бумажки, игрушки или сор, притащенный с улицы детьми. Всякие красивые камушки и прочее. Я раскладывала всё это, большую часть найденного отправляя в мусорку. И наткнулась на старую коробку мелков. Картон порвался, из уголка сыпалась цветная пыль. Мела внутри осталось мало, в основном лишь какие-то кусочки, остатки с лета, когда ребятня часами разрисовывала асфальт.

И вдруг я вспомнила Элю. Её образ появился перед глазами чётко, словно я смотрела на фотографию. «А хотите, я расскажу вам тайну?»

Взяв кусочек жёлтого мелка, я вышла на лестничную клетку, тускло освещённую оранжевой лампочкой. Было уже поздно, почти наступила ночь. Воровато, то и дело замирая и озираясь, я нарисовала на подъездной стене высокий, ростом с меня, прямоугольник. Пририсовала изогнутую дверную ручку и добавила маленькую замочную скважину. Отступила на шаг. Сердце моё колотилось сильно и часто.

«Нарисованную мелом дверь можно открыть, если очень-очень сильно захотеть».

Кончиками пальцев я коснулась дверной ручки.