Эхо прошлого

Вырезанный.

Наступил тёплый летний вечер. Впервые за несколько месяцев я решился прийти на ту самую площадку, на которой в последний раз увидел её. Мне вспомнилось, как мы стояли рядом и я смотрел на неё, закутанную в шарф и стоящую в тёплом светлом пуховике. Длинные русые волосы тогда блестели из-за падающих снежинок под светом фонаря. Её улыбку в тот день я не забуду никогда.

Я подошёл к площадке. Она была огорожена красно-белой лентой, обставлена желтыми ржавыми заграждениями, и, судя по всему, её хотели снести. Слёзы сами наворачивались на глаза. Единственное, что осталось от неё - и то хотели уничтожить, лишить меня этого.

Я робко прошёл между заграждений, отодвинув их в стороны, и увидел полуразрушенную территорию: некогда стоявшая рядом с песочницей беседка лежала несколькими деревянными досками на земле, качели были оторваны, а их основание одиноко возвышалось надо мной. Нетронутыми остались только лавочки, стоявшие в каждом углу площадки. Я подошёл к одной из них - относительно недавний слой коричневой краски уже поблёк. Рядом с ней лежала порванная газета, на которой значилась дата месяцем ранее. Соседняя скамейка была окрашена в красный цвет. Каждая покрашенная из них будто стирала из воспоминаний моменты моей жизни.

Я подошел к другой паре лавочек. Одна из них точно также была окрашена - на этот раз в синий цвет, хотя и тот уже успел облезть. И лишь последняя из них утихомирила мое горе: она была всё прежнего фиолетового цвета. Я сел на неё. Провел рукой по поверхности досок, по всем шероховатостям, и нащупал их - наши инициалы, вырезанные перочинным ножом, подаренным ею, в последний день нашей встречи.

Я провёл на лавочке всю ночь не смыкая глаз.

4:20. Мои глаза закрывались под тяжестью век. В последний раз открыв глаза, я увидел её снова - её улыбку, русые волосы, длинные ресницы и карие глаза. Она протянула свою руку к вырезанным на лавочке инициалам и погладила их. Я улыбнулся.

Лишь ближе к утру мое сознание успокоилось, позволив мне забыться вечным сном.

В 9:11 следующего дня меня нашли рабочие. Приехавшие медики констатировали факт смерти. У меня остановилось сердце. Никто так и не понял, что оно разбилось в тот день, когда её не стало.

А на моём лице все также была застывшая в 4:20 улыбка.

Невысказанный.

Над городом поднялось туманное, серое, промозглое утро. Осенняя красота сошла на нет с началом ноября. Я оглядела полузакрытыми глазами комнату: за несколько дней безвылазного пребывания дома моя комната превратилась в свалку. Всюду виднелись скомканные листы бумаги всевозможных цветов, на столе стояло с десяток кружек, уже покрывшихся чайным налётом. Из одного конца комнаты в другой было практически невозможно пройти из-за мусора, скопившегося на полу. Я устало, почти безнадежно зевнула.

Я не спала уже несколько суток. Мои глаза слипались, но я вновь запивала усталость зеленым чаем, в надежде, что хоть тот, пусть немного, но взбодрит меня.

И всё это было ради одного. Ради письма, лежавшего на столе среди кружек, ручек и прочих канцелярских принадлежностей.

Я несколько ночей не спала в попытках написать идеальное письмо, такое, которое не оставит равнодушным моего друга. И вот, спустя множество бессонных ночей, я написала его. Мне оставалось только решиться и отдать заветное письмо с признанием.

Завтра. Я отдам его завтра.

С этой мыслью я с трудом добрела до кровати и мгновенно провалилась в небытие.

Прошло, наверное, более суток, прежде чем я открыла глаза: еще бы, бессонные ночи сыграли здесь свою роль. За окном было на удивление солнечно. На часах, стоявших на тумбочке около кровати - 14:27. Я встала.

Аккуратно обходя горы мусора, я дошла до зеркала: выглядела я ужасно. Под глазами - синяки, кожа казалась слишком бледной, волосы спутанны и собраны уже как несколько суток в небрежный пучок, который на данный момент казался неаккуратным.

Я выглянула в окно и посмотрела на небо. Солнечные лучи ласково грели моё лицо, пока я, прикрыв глаза, наслаждалась столь редкими минутами спокойствия. Когда я открыла глаза, боковое зрение уловило тревожный синий свет, исходивший с нижних этажей. Я нахмурилась и опустила взгляд вниз: ужас настиг меня моментально. Около моего подъезда стояло несколько машин экстренных служб, в том числе и реанимация. Я жила на 3 этаже, что позволило рассмотреть ситуацию детальнее. Отчего-то моё сердце тревожно забилось, будто бы предостерегая меня, но я всё равно стала пристально смотреть вниз. Через две минуты, которые казались мне вечностью, медики из бригады скорой помощи вынесли тело: короткие чёрные волосы, шрам на правой ладони и пепельно-серая куртка заставили меня замереть. Мне было достаточно этих деталей. Я поняла, что это был за человек. Это был адресат моего письма. Мои руки дрожали, всё тело прошиб холодный пот. Я не могла дышать.

Спустя день я узнала, что он погиб из-за халатности пьяного водителя: водитель на полной скорости заехал во двор, а моего друга, проходившего мимо, снесло машиной. Врачи сказали, что умер он мгновенно.

Через два дня я положила письмо ему в гроб.

Потерянный.

Понедельник. Летний зной пробирал до самых костей с раннего утра. Я с трудом открыл глаза. Первое, что я увидел - серая листва за окном. Нет, это была не иллюзия и не игра света. Листва действительно была серой.

Я медленно встал и начал изучать предметы интерьера, которые должны были быть более чем цветными, но отчего-то были единым серым полотном - будто вся моя комната стала вдруг заделана бетонными плитами. Прошло несколько часов, и мне стало трудно вспомнить реальные цвета вещей - лишь оттенки серого приходили мне на ум.

Монохромный мир навевал грусть и безразмерную печаль, отчего мне казалось безнадежным само мое бытие. Я ходил по комнате в недоумении. Моя жизнь казалась мне однотонным полотном: можно сказать, жизнь назвать жизнью было нельзя - лишь нелепое существование и выживание, борьба с самим собой и извечные поражения.

Наступила ночь: ветви за окном кружились чёрными призраками, а темнота накрыла весь город будто бы вороньим крылом. Вся моя комната погрузилась во мрак. Я медленно забылся тревожным сном, а всю ночь мне снились кошмары.

Наступил следующий день. Оттенки серого постепенно сливались в единый стальной цвет, а мой разум забывал различия в этих тонах, что уж говорить о других цветах. Я их попросту не помнил.

В один момент мой взгляд уловил еле заметное сияние. Так блестело на солнце лезвие ножа, лежавшего на кухонном столе. Именно тогда мой разум очистился, и в голове возник единственный верный путь, истинно правильный.

Я подошёл к зеркалу с ножом. Взвесил его в руке и огляделся: мир не изменился. Затем я посмотрел на себя - я оказался точно таким же, тусклым, непонятным, серым. И я начал действовать: резким движением руки я воткнул остриё ножа себе в глаз, прокручивая лезвие в глазнице снова и снова, крича от боли. И только боль в моём мире осталась яркой. Даже кровь, вытекающая из глаза, была серой.

Я проснулся от неожиданно жестокого сна и нервно протёр глаза кулаком, поморгал и огляделся.

За окном шелестела серая листва, а рядом с кроватью лежал окровавленный нож. Всё лезвие ножа было покрыто кровью.

Но кровь была ярко-алой.

Я зажмурился и через время приоткрыл один глаз. Кровь стала серой.

Разбитый.

Температура поднялась внезапно: цифры на градуснике расплывались. Я лёг на кровать. Меня прошиб пот - ледяные капли стекали по моему лицу, исчезая в одеяле и подушке. Окружающий мир будто бы растворялся и плавился. Я закрыл глаза, надеясь, что лекарство, выпитое ранее, подействует, и температура спадёт, но с течением времени мне становилось всё хуже.

Первая галлюцинация пришла с кашлем.

Я услышал чей-то голос, высокий, женский. Я находился дома один, поэтому с удивлением распахнул глаза: надо мной стояла высокая блондинка с собранными в конский хвост волосами. Я не мог различить её лица, лишь ярко накрашенные алые губы, растянувшиеся в пугающей ухмылке. На ней была стандартная одежда для врачей и медсестёр - белый халат, пошитый точно по фигуре. Я не мог понять её слов - словно тысяча голосов говорила в унисон.

Я попытался встать и оглядеться, но что-то будто бы держало меня, мешая мне двигаться: мое тело отказывалось меня слушаться.

По ощущениям, я находился в больнице, а именно в палате. Даже запахи здесь были «больничные»: пахло хлоркой и спиртом. Я мог смотреть исключительно в потолок: тот был покрыт узором трещин, а по нему бегали тени. Рядом со мной, где-то с левой стороны, пищал кардиомонитор. Но в комнате, где я должен был находиться, не было никаких медицинских аппаратов.

Снова подошла врач-блондинка: в руке у неё была ручка и записная книжка. Она смотрела на меня, и, будто не видя моих открытых глаз, бормотала себе под нос, записывая что-то в блокнот. Я пытался подать хоть какой-то знак: двигал глазами, отчаянно дёргался и даже пытался крикнуть - но крик будто бы застрял в моей голове, и, словно отражаясь от зеркал, он раздался с десятикратной интенсивностью. Мне казалось, что моя голова еще чуть-чуть - и лопнет от давления звука внутри. Я закрыл глаза, надеясь, что всё это просто плохой сон, (но почему тогда всё было столь осязаемым, таким реальным?). Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание: белые стены, крики, маска на лице… нет. Это было слишком давно.

Я чувствовал себя так, будто я падаю, и всё никак не могу остановиться.

Я снова открыл глаза, но передо мной была уже не больница: потолок был целым, неразборчивый голос врача и звук кардиомонитора стих, даже запахи исчезли. Пальцы вдруг дернулись сами, будто кто-то неведомый отпустил невидимые путы. Я пошевелил рукой, и что-то упало с кровати. Через секунду раздался треск разбитого стекла.

Я повернулся и посмотрел на пол: на нём лежал разбитый ртутный градусник. Голова гудела, но я почему-то знал, что нахожусь в реальности.

Грешный.

Церковь на окраине города встретила меня резким холодом. Сквозь витражи лился искаженный цветными стёклами тусклый свет. Небо казалось тяжёлым и переливалось сине-багровыми лучами.

Я пришла в эту церковь, влекомая голосом свыше, будто сам Господь дал мне знак прийти в это древнее, забытое всеми место.

Я двинулась дальше. Мои шаги громко отдавались в пустоте необъятного пространства здания. Здесь царила тишина, которую не хотелось нарушать даже дыханием. Я, перекрестившись, помолилась перед иконой. Но что-то всё равно не давало мне покоя: было в этой гнетущей атмосфере пустоты нечто ужасающее. Я повернулась и прошла к алтарю не поднимая глаз. На моих плечах будто бы лежали тяжелые свинцовые руки, которые придавливали своим весом к земле, а появившийся из неоткуда ветер попытался сдернуть с меня покоившийся на голове платок. Я оглянулась в поиске источника ветра и закричала: перед моим взором будто бы раскинулась картина распятия Христа. За алтарем возвышался крест, на котором было прибито ржавыми гвоздями тело высокого исхудавшего мужчины. Его внешний вид поистине напоминал божественный. Из ран на руках и ногах сочилась алая кровь. По всему телу появлялись все новые ссадины: будто бы фантомные руки теней избивали страдальца. В церковной темноте тело распятого излучало алый свет.

В следующую секунду все загорелось. Огонь был везде: будто бы сам ад снизошел на церквушку и одарил её своим проклятым пламенем. Я кричала: огонь перекинулся на моё тело. Сначала загорелись руки, затем огонь подступил к горлу, сжимая его своими когтистыми руками всё сильнее. Последнее, что я увидела - повернувшаяся в мою сторону голова распятого. Его черты предполагались быть благородными, но там, где должно было были лицо, зияла пустота, будто кто-то вырвал саму суть святости из тела. Мне казалось, что сам Люцифер пришёл лицезреть агонию грешника.

Темнота.

Моё тело так и не нашли. Церковь в глуши будто исчезла с лика земли. Лишь слухи о сгоревшей с «нечистями» церквушке ходили между местными, пугая детишек в соседних деревнях.