Дзяды

Глава 1

Эта авантюрная идея родилась из стечения обстоятельств, пахнущих пылью и строительной грунтовкой. Ремонт в минской «двушке» вышел из всех смет и сроков, грозя перерасти в апокалипсис семейного значения. Перекантоваться у матери Алексея удалось лишь недели на три, дальше начались взаимные упреки и нервный тик. Нужно было куда-то съехать на полтора месяца. Хотелось бы верить, что только на полтора.

— У нас же есть эта… хата. Та самая, от тётки Павлины, — как-то вечером задумчиво проговорила мать Алексея, разливая чай. — Деревенский шарм, чистый воздух… Подумайте, ребятки. А хата хорошая, крепкая, печка, опять же, зимовать можно. Мне она после тёткиной смерти отошла, я, если честно, с похорон там не была. За свет только платила каждый год, это сущие копейки, понятно. А ездить не ездила. Далеко, одной неспокойно… Да и не тянуло меня никогда на эту деревенскую вольницу.

Алексей переглянулся с женой. Ирина приподняла брови.

— Хм-м... Знаешь, мам… — Алексей побарабанил пальцами и отодвинул ноутбук. — А почему бы и нет?

Кивнул утвердительно.

— Ремонт дурных денег требует, съём мы точно не потянем. А дистанционно я могу и оттуда работать. С интернетом вопрос решу. Опять же, смена обстановки… И главное, бесплатно. Поедем.

Последнюю фразу он, глядя на жену, произнёс твёрдо, озвучив уже принятое решение.

Ирина, уставшая от жизни на чемоданах, и хотела бы возразить: «Деревня? В октябре?», но мысль о собственном, пусть и ветхом притулке перевесила сомнения. Честно говоря, уживаться со свекровью в её маленькой двухкомнатной квартире становилось всё труднее, и лишних денег в самом деле не было. А тут всего полтора месяца в деревне, ну, пусть два. Зато сами по себе. Справимся!

Так и порешили.

Набрякшая забвением хата тётки Павлины стояла на отшибе. Заросла бурьяном по самые окна и выглядела безнадёжно одинокой. Ключ, вручённый матерью со словами «на, попробуй, может, и не подойдёт», с скрипом повернулся в замке.

Войдя внутрь, Алексей сдержанно выругался. Ирина, ступив на перекошенные половицы, сжала губы. «Крепкая хата», ну-ну… Обшарпанность и запустение были повсюду, и скудный искусственный свет, испускаемый маломощной лампочкой, только подчеркивал общее убожество. В дальней комнате лампочек в патронах не оказалось вовсе, но для первого впечатления хватило и уже увиденного. Ирина набрала полную грудь воздуха — и медленно выдохнула. Хотелось многое сказать, но она была мудрой женщиной.

— Ну что, вот и наше родовое гнездо, — с наигранной бодростью произнёс Алексей, озираясь по сторонам.

Ирина молча осмотрела закопченные стены. Просевшие полы тоскливо скрипели при каждом шаге. В остывшем зёве печи гнездился мрак.

— Гнездо, точно, — с горкой иронией вздохнула она. — Только аисты здесь вряд ли жили.

Едва переступив порог, их чёрный кот Цмок, городской меланхолик и диванный философ, повёл носом, и в нём мгновенно проснулся хищник. Он бесшумно проскользнул в дальнюю комнату, канул под кровать, и оттуда донеслось настороженно-вопросительное «мрр-ыыы?». Сложно было с ходу понять, доволен ли он.

Если кто и был в восторге от переезда, так это пятилетняя Алёнка. Она тут же ринулась исследовать заросли в саду. Её светлые, растрепавшиеся кудри, выбившись из-под яркой шапочки, трепетали на пронизывающем ветру. Чуть позже, полностью обнюхав дом, к ней присоединился и Цмок. Его всегдашнюю меланхолию и созерцательность как рукой сняло. Он до самого вечера скакал по сухой траве заправской белкой, фырчал, нервно взмявкивал и гонялся за хохочущей Алёнкой, а с приходом первых сумерек уселся на крыльце, не сводя пристального взгляда с подступающего к огороду леса.

Пока Ирина выметала и отскребала от липкой пыли и паутины две небольшие комнатки, Алексей открыл почти сросшиеся с окнами ставни и кое-как растопил печь. Вскоре в доме ощутимо потеплело, в старом сундуке нашлись допотопные ещё, но не перегоревшие лампочки, там что к первой своей ночёвке семейство Гончар немного обуютило одичавшую без людей хату.

Спали, правда, тревожно. Улеглись вчетвером, все на огромном, привезённом из города надувном матрасе, который при каждом движении покачивался и слегка подкидывал не только того, кто пытался перевернуться на другой бок, но и всю компанию заодно. Старый дом жил своей потаённой жизнью: вздыхал, скрипел, шуршал чем-то на чердаке. За окнами тихо потрескивал сухостой, словно там кто-то бродил в ночном дозоре.

Цмок не выдержал и ушёл на печь. Чихнул несколько раз, повозился и затих. Устроился, надо думать, в тепле и с куда большим комфортом, чем хозяева.

Алексей уже клял себя за эту авантюру: притащил семью чёрт-те куда, не удосужившись проверить, как тут обстоят дела. Ирина молчала, глядя сухими от злости глазами в непроглядную деревенскую тьму.

Потом пришёл тихий дождь, накрапал по оконным стёклам что-то утешительно-колыбельное, и все наконец-то забылись чёрным сном без сновидений.

Утром закрутили обычные хлопоты. Алексей нашёл в сарае тупую косу и стёртое точило, отбил, чертыхаясь, лезвие и подрубил сухой бурьян, освободив проход от калитки до крыльца. Ирина возилась в доме, прикидывала, на сколько им хватит растворимых каш, пюре и супов. Осваивать готовку в печи ей совсем не хотелось. Хорошо хоть, мультиварку с собой прихватила, и в доме электричество есть. Свекрови спасибо, что платила, а то весело бы им тут зажилось с такой-то близостью к природе.

Ближе к обеду, припадая на левую ногу, к ним пришкандыбала бабка Ульяна, единственная ближайшая соседка. Принесла парного молока и, окинув хозяев и хату цепким взглядом, распевно проговорила:

— Ну як, управіліся, папарадчылі ўсё? На Дзяды ж, мусіць, застанецеся? Тады трэба стол зрабіць, у цёткі Паўліны заўсёды правільны стол стаяў.*

Алексей и Ирина растерянно переглянулись, уловив лишь отдельные знакомые слова. Увидев их озадаченные лица, бабка Ульяна вздохнула и, помолчав, заговорила снова: медленнее, уже на упрощённой «трасянке», стараясь донести суть до непонятливых городских.

— Дзяды — гэта… дзень прэдкав. Паминальны. Прыдут яны к хаце, нада их добра устрециць.

Ирина быстро уловила идею. Улыбнулась, обращаясь больше к Алексею:

— А, это местный Самайн, что ли? Почти Хэллоуин.

Бабка Ульяна сердито насупилась, её сморщенное лицо стало похоже на высохшее лесное яблочко.

— Вой жа, якия неразумныя... Мы тут вашага Самана ци Хэловуна не ведаем, — отрезала она стальным голосом. — У нас тутака Велесава ноч! Дзяды гэта не чуды-юды нейкия. Дзяды кажны год прыходяць. Галодные.

Она перевела на них серьёзный взгляд и проговорила, чеканя каждое слово:

— Пакуль Дзяды не пройдуць, з зямли у хату ничога не нясиця и стол для их накройце. Каб яны у этым годзе спакойныя были. Чуеце? Абавязкова трэбу паставце. Ваша хата з краю, з вас спрос асабисты.

Рациональный и совсем не склонный к мистике айтишник Алексей сдержанно кивнул. Сравнение с Хэллоуином и вовсе убедило его, что это все просто местный фольклор, не более чем деревенские суеверия. Водить хороводы вокруг снопов (или вокруг чего там пляшут эти одержимые бабки?) в его планы точно не входило.

— Спасибо, бабушка, непременно учтём, — ласково, как психиатр, проговорил он, мысленно составляя список действительно важных дел.

Разумеется, предупреждение старухи сразу же растворилось в ворохе забот: протопить печь, разобрать вещи, стряхнуть десятилетнюю пыль. Не до обрядовых плясок было.

Алёнка, открывшая для себя деревенскую свободу, ничего и знать не знала о заботах родителей. Гоняла по улице на детском велосипеде, играла в саду, устраивая «секретики», строила из сухих палочек шалаши для своей Барби. Цмок везде следовал за ней по пятам, добровольно подрядившись в няньки. Хотя солнце по-прежнему пропадало за пеленой туч, после ночного дождя неожиданно потеплело, и Ирина была только рада, что дочка заняла себя и совсем ей не докучает. В деревенской жизни начали прорисовываться существенные преимущества.

Найти свистульку Алёнке помог Цмок. Кот надолго завис у старого, наполовину сгнившего пня в конце сада. Сперва что-то долго вынюхивал, потом принялся царапать землю лапой и тревожно мяукать.

— Цмочик-котик, что ты там нашёл? — подбежала к нему девочка.

Из тёмной влажной земли у самых корней выпирал округлым боком какой-то предмет. Алёнка подкопала пальцами и вытащила глиняную пузатую птичку. Она оказалась полая внутри, с дырочками в хвосте и клювике. Алёнка осторожно поднесла её к губам и подула, однако свистулька не издала ни звука, потому что одна из дырочек оказалась залеплена засохшей грязью. Птичка была холодной и шершавой на ощупь, а из глаз её, словно слёзы, сочилась бурая вода. Восхитившись находкой, девочка потёрла свистульку о куртку и потащила хвастаться.

— Папа, мама, смотрите, какая птичка!

— Фу, грязная! — поморщилась Ирина, отвлекаясь от расстановки посуды. — Ты ещё и сама перемазалась! Замечательно, и как мне тут стираться? Выбрось немедленно в мусор!

— Ни в коем случае! — возразил Алексей, осторожно принимая свистульку от дочери. — Это же наследие! Возможно, ещё со времён тёткиного детства. А то и раньше. Посмотри на форму. — Он провёл пальцем по едва заметным спиралям на крыле. — Мы её отмоем, и будет у нас своя семейная реликвия.

Обрадованная поддержкой отца, Алёнка побежала мыть находку. Вода потекла тёмно-бурой струей. Чистая свистулька оказалась тускло-красной, цвета запёкшейся крови.

Конечно, Алёнка тут же решила опробовать новую игрушку. Она осторожно поднесла свистульку к губам и дунула что есть сил.

Произошло неожиданное. Вместо резкого свиста из глиняного клювика раздалась одна-единственная, неожиданно хрустальная трель. Она была чистой и такой бесконечно печальной, словно звала кого-то, заблудившегося в тумане, или плакала по навсегда ушедшему.

Звук затих, растворившись в тёплом воздухе хаты, но Ирина, застывшая с тарелкой в руках, почувствовала, как по спине ледяными лапками промаршировали «мурашки». Потусторонний этот, печальный свист кольнул её в сердце внезапной, ничем не обоснованной тревогой.

Первым её порывом было забрать свистульку, но Алёнка подняла неслыханный рёв. Уговоры и посулы не помогали. Примчавшийся с улицы Алексей разрешил конфликт, как обычно, приняв сторону дочери. Довольная Алёнка, мигом утешившись, ускакала обратно на улицу, сжимая в кулачке заветную свистульку. Ирина лишь рукой махнула: делайте что хотите, сил на вас никаких нет!

На всякий случай отбежав подальше от хаты, Алёнка снова поднесла глиняную птичку к губам. Та вновь ответила ей той же хрустальной тоскливой нотой.

С каждым разом печальный зов, рождавшийся в глиняном тельце, становился всё отчётливее. Он прорезал прохладный воздух, делаясь тоньше, настойчивее — и тянулся, тянулся туда, к рыжеющей кромке осеннего леса. Теперь в этой трели слышался не просто горестный клич, а нетерпеливое ожидание. По лесу прошёл сильный порыв ветра, деревья разом качнули голыми ветками, точно кто-то, долго спавший в холодной земле, наконец услышал и начал медленно пробуждаться, отзываясь на этот печальный свист.

Поглощённая игрой Алёнка не замечала, как Цмок, сидевший неподалёку, сжался в комок, прижал уши и тихо завыл. Она не видела, как в поблёкшем небе мечутся в панике стаи грачей. Девочка лишь дула в свою новую игрушку, а та звала и звала кого-то потерянного, и этот зов, прозрачный и невесомый, начинал медленно менять мир вокруг.

Вечером того же дня мирно дремавший на печке Цмок вдруг поднял голову. Его уши насторожились, тело напряглось. Он спрыгнул на пол и уставился на дверь. Из его горла вырвалось низкое, с подвывом, раскатистое шипение, какого от него никогда прежде не слышали. Уши прижались к голове, шерсть на спине встала дыбом, а хвост распушился толстой «щёткой». Кот, напружив лапы, сперва попятился назад, потом резко выскочил в сени и принялся яростно когтить дверной косяк, завывая при этом совершенно уж неприлично. Алексей выпустил его во двор, решив, что коту «срочно приспичило», но когда зверь не вернулся в дом ни через десять минут, ни даже через полчаса, Ирина пошла его искать. Цмок сидел на крыльце, неподвижный, как статуэтка из эбенового дерева и не сводил потемневших глаз с дальней гряды леса.

— Цмок! Ну что с тобой, мальчик? — позвала Ирина, но кот даже ухом не повёл. Вернуть его в хату не удалось. Так и сидел, уставясь в темноту, и на все попытки взять его на руки отвечал глухим предупредительным ворчанием.

Ночью Аленка проснулась от вкрадчивых шорохов. В соседней комнате будто кто-то бродил, хлюпая по полу босыми пятками, тыкался слепо в закрытую дверь, водил по стенам чуткими пальцами. Искал… Девочка повернулась на другой бок, как её учила мама, и крепко зажмурилась — но в этот момент на чердаке кто-то не то пробормотал, не то зевнул: «…охо-хо-нюшки, горюшко-о-о горько-ое…», и сон окончательно слетел.

— Мама, там кто-то есть, — испуганно прошептала Алёнка.

— Спи, доченька, это дом усаживается, — сонно ответила Ирина, подгребая дочку под бок. — Спи.

Утром их встретил новый сюрприз. В хате витал стойкий запах промозглой земли вперемешку с горькой полынью. Они проверили все углы, заглянули в подпол, но источник найти не удалось. Запах будто исходил от самих стен.

— Наверное, так пахнет настоящая деревенская осень, — пожал плечами Алексей и щёлкнул клавишей электрического чайника. — Сырость, деревянный дом, все дела. Привыкнем.

После завтрака Алёнка, собираясь на улицу, заметила кое-что новенькое. Из нутряной тьмы подпечка на неё смотрели два горящих уголька. Девочка вспомнила, как мама учила её рассматривать стереокартинки. Прищурилась, оттянула уголки глаз. Угольки мигнули. И тогда она разглядела сухенького старичка в засаленной рубахе. Был он ростом с кота, не больше. Сидел в уголке, обхватив колени, и его острые мохнатые уши нервно подрагивали.

Старичок приложил короткий узловатый палец к бескровным губам, а потом погрозил Алёнке. Знак был понятен и без слов: молчи.

В этот момент вбежавший в дом Цмок подскочил к печи, выгнул спину и с любопытством потянулся к старичку лобастой головой. Кот не шипел, лишь тихо урчал, будто приветствовал старого знакомого. Старичок фыркнул и, точно муху назойливую отгоняя, легонько щёлкнул кота по мокрому носу. Цмок отпрыгнул, тряхнул головой и уселся в почтительной позе, не сводя глаз со странного нового жильца.

— Мама-а-а! — радостно сообщила Алёнка, влетая в кухонный закуток. — А под печкой ма-а-аленький дедушка живёт! Как котёночек размером! Он Цмоку по носу щёлкнул, а Цмок не обиделся!

Резавшая овощи Ирина окаменела с ножом в руке. Лицо её побледнело. Она резко обернулась. Пространство под печкой было пустым, если не считать старого веника.

— Какой ещё дедушка? Что ты выдумываешь! — голос её дрогнул.

— Да вот же он! — настаивала девочка, тыча пальцем в пустоту. — Ну, такой маленький, сморщенный, а глазки светятся! И молчать велел, а я всё равно рассказала, потому что ты же моя мамочка!

Ирина перевела испуганный взгляд на Алексея, который как раз зашёл в хату.

— Всё, — твёрдо сказала она, откладывая нож. — Хватит с нас этих фантазий. Это всё из-за той дурацкой свистульки. Ребёнок явно переиграл.

На этот раз Алексей, увидев испуг жены и горячечный блеск в глазах дочери, не стал возражать.

— Доченька, мама права. Давай сюда свою птичку, отдохнёшь от неё немного.

Свистульку, несмотря на искренний рёв девочки, отобрали. Алексей, почувствова внезапный озноб от прикосновения к глине, неожиданно для себя поставил её повыше, на полку в красном углу, где под слоем пыли темнели лики старых икон. Почему именно туда, и сам сперва не понял. А потом усмехнулся: рассчитывал, что ли, что намоленность места усмирит тёмную магию артефакта? Похоже, языческие бабки с их колдунской атрибутикой даже его скепсис поколебать смогли.

Из-под печи на них смотрели два горящих глаза, полных немого укора. Домовой, которого потревожили и не послушались, лишь покачал кудлатой головой и горестно вздохнул. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать.

Ночью опять что-то шуршало, чмыхало, медленно бродило по хате, водя по стенам гнуткими пальцами. Кажется, незваных гостей стало больше. Цмок негромко, угрожающе подвывал с печи. Алёнка лежала, свернувшись калачиком, и старательно зажмуривалась. Если никого не видно, значит, никого и нет.

Родители спали мертвецким сном.

Вечером 1 ноября бабка Ульяна принесла чугунный горшочек, накрытый закопченной сковородкой.

— Вось, дзеткi, куцця тутачкi — она зачем-то оглянулась по сторонам, потом прошептала: — Для іх. На стол пастаўце. Каб усё як заўсёды у Паўлiны было. Калi ласка, зрабіце як трэба.

Ирина поблагодарила, поставила горшок в кухонном закутке и тут забыла о нём. Мысли о том, чтобы накрывать ритуальный стол для каких-то невидимых «продкаў», не возникало и в помине. У неё своих, живых дел хватало.

В ту ночь легли спать, так и не вспомнив о горшке с кутьей. Поминальная каша осталась стоять, покрываясь тонкой корочкой.

Сначала всё было как обычно: скрипы, шорохи, вкрадчивые шаги. Но ближе к полуночи дом замер. Повисла неживая тишина. Цирк, сидящий в засаде на печи, не издавал ни звука, превратившись в напряжённый комок тьмы.

Потом он коротко взвыл, и началось страшное.

Алёнка проснулась первая. Комнату заполонили плотные, почти телесные тени. Они неподвижно зависали над полом. От них исходил зеленоватый, как от гниющей головни, свет.

И в этом потустороннем свете девочка увидела, как от икон медленно сочится чёрный маслянистый дым, стелется по полу, загустеет и начинает складываться во что-то... во что-то страшное. Алёнка прижалась к матери, начала её теребить, просить проснуться, но Ирина даже не пошевелилась. В этот момент забормотали-зашептали на разные голоса. Шёпот доносился сразу отовсюду, из каждого угла, из-под половиц, с чердака, от стен — тихий, но отчётливый, полный гнева:

«Треба… Трэба… Нам трэба… Дайце трэбу…»

Алёнка пронзительно завизжала.

Родители подхватились одновременно. Алёнка заходилась в крике, сжалась в комок. Хату пронизывал нестерпимый холод. Призрачные «гости», бледные и безликие, полностью заполнили комнату.

Алексей первым делом сграбастал в охапку рыдающую дочку. Вся дрожа, та отчаянно вжалась в отца, спрятала лицо на груди.

— Ч-то… что это? — пробормотал он, затравленно озираясь по сторонам.

— Это они, — сдавленно выдохнула Ирина. — Предки. Мы же... мы стол не накрыли.

Шёпот нарастал, становясь громче, настойчивее, злее: «Трэба! Нам трэба!» Тени теснили ряды, дрожали от гнева и вожделения, тянули бледные руки к живым. Тени требовали своё: каплю живого тепла, памяти, полузабытого вкуса — жизни, жизни, жизни!

Чернота, сочившаяся из свистульки, уже обратилась в огромную птицу с пустыми глазницами и клювом-расщелиной, которая медленно поворачивала голову в их сторону.

Обезумев от ужаса, Ирина сорвалась с места, заметалась между столом и холодильником. Дрожа, она ставила на стол всё съестное, что попадалось под руку: хлеб, колбасную нарезку, крекеры, бутербродную намазку. Потом, спохватившись, притащила горшок с кутьёй и в завершение высыпала на стол все ложки, какие нашлись в посудном ящике.

Потом, сама себе удивляясь — ровно кто на ухо нашептал! — поклонилась в пояс и проговорила громко и чётко:

— Святые дзяды, зовём вас, идите до нас. Тут есть всё, что Бог дал, чем дом богат.

Шёпот стих. Тени предков разом обратили бледные лица к импровизированному столу. На мгновение воцарилась мёртвая тишина, которая, впрочем, тут же сменилась влажными чавкающими звуками. Гости принялись вкушать подношение.

Этого мгновения хватило Алексею. Он ринулся к полке, схватил свистульку, сграбастал дочь и жену и так, в охапку с ними, вывалился из хаты в стылую ночь.

— Бежим к лесу! Надо закопать! — закричал Алексей, но в темноте и панике запнулся, и глиняная птичка выскользнула из его пальцев.

Её подхватила Алёнка. Казалось, сама глина потянулась к её теплу. Девочка, не раздумывая, поднесла свистульку к губам и дунула.

Хрустальный печальный звук прорезал ночь. Тени, которые уже отведали угощения, обернули безликие лица к Алёнке и потянулись за ней. Медленно и беззвучно они поплыли за зовом жалейки.

Ууказывая путь, побежал Цмок, вздев пушистый хвост восклицательным знаком. Он не оглядывался, не искал поддержки — вёл за собой. Казалось, кот помнил каждую кочку на этой тропе, будто бегал по ней много раз — или кто-то шептал ему дорогу на ухо.

Алёнка шла, не переставая свистеть. Её тоненькая фигурка, освещённая бледным светом пролившейся сквозь тучи луны, вела за собой безмолвную процессию призраков. Пение жалейки уже не звало. Оно пело о покое, о сне, о возвращении домой.

Алексей и Ирина, обнявшись, шли за дочерью, чувствуя на своих спинах ледяное дыхание призраков. Они шли, казалось, целую вечность, пока не добрались до самой границы леса. Там Алёнка, не прекращая свистеть, опустилась на колени и показала отцу жестом: здесь.

Дрожащими от холода и волнения руками Алексей и Ирина выкопали ямку. Девочка бережно опустила в неё глиняную птичку. Последний вздох свистульки ушёл под землю.

Когда они подняли головы, тени медленно таяли в воздухе клочьями тумана. Вскоре на опушке никого не осталось. Повисла глухая тишина, только Цмок, сидя у пня, невозмутимо вылизывал лапу, будто только что вернулся с обычной прогулки.

Утром, когда первое ноябрьское солнце золотило крышу, Алексей вышел во двор и увидел бабку Ульяну, с целеустремлённым видом ковылявшую в сторону леса.

— Бабушка! — окликнул он её. — Что там? В лесу-то?

Старуха остановилась, оперлась на клюку, отставив в сторону сухую ногу. Заправила под платок седую прядь.

— Ну як што? Могiлкi. Там продкi спяць. Добра их пачаставалi, вось яны і спяць, нікога не турбуюць.

Она кивнула Алексею и пошла дальше. Он ещё долго смотрел ей вслед, пока его не окликнула жена, вышедшая на крыльцо с кружкой горячего чая.

Начинался день, обычный, не по-осеннему тёплый.

_____________

Ну как вы, убрались, навели порядок? На Деды, наверное, тут останетесь? Тогда нужно стол накрыть. У тётки Павлины всегда правильный стол стоял…

Вот, детки, кутья тут. Для них. На стол поставьте. Чтоб всё, как обычно у Павлины, было. Пожалуйста, сделайте, как положено.

Ну как что? Кладбище. Там предки спят. Хорошо их угостили, вот они и спят, никого не тревожат.