Дыхание

Глава 1

...Ибо человечество есть великий Сирота, единственный

лишённый наследства на этой Земле, мой друг! И долг каждого

человека, способного на лишённое эгоизма побуждение,

сделать для него что-либо, хотя бы даже самое малое…

Письма Махатм

...Сделай свой вклад в человеческий дух. Это может

быть очень немного, но сколько бы ты ни вложил,

этого всегда будет более, чем достаточно…

К. Кастанеда «Второе кольцо силы»

***

Ты ведёшь меня в даль, говоря, что долина, куда ты направляешь меня, покрытая молодыми ростками, это и есть я. Каждый раз, думая об этой долине, я боюсь гор, которые её окружают. Тысяча и один раз ты говорил мне о том, что горы закрывают долину лишь для того, чтобы молодые побеги и всходы, произрастающие на ней, росли в безопасности, разукрашивая её саму в краски своих соцветий и наполняя потоки свежего ветра, гуляющего между всходами, прекрасным благоуханием своих ароматов. Тысяча и один раз я закрывал глаза и терял тебя из виду, лишь изредка слыша твой голос. И тысяча и один раз я открывал их, чтобы вновь увидеть тебя и твой глубокий взор, потревоженный голосом бесконечности. Каждый раз ты говорил мне, что спешить некуда, и что перед нами раскинулась неизвестность вечности и что, если понадобится, я могу закрывать и открывать свои глаза ещё тысячу и один раз, а затем ещё столько же. Каждый раз я знал, что твоими устами говорит правда, но каждый раз я боялся сияния красоты, навлекая на свои глаза слёзы плача о собственной судьбе. На это ты лишь улыбался и протягивал мне руку. Ты привёл меня к предгорью и попросил осмотреться. Я не видел ничего вокруг, кроме игры солнечного света и величия природных сил и не слышал ничего, кроме твоего шёпотного напева. Не потакая моему удивлению, ты резко приблизился ко мне, и, коснувшись моего сердца и глядя в мои зеркальные очи, ты спокойно скомандовал: «Дыши».

Глава I

Неизбежная встреча

Примерно год назад, а быть может вчера, случилось мне отправиться в командировку на лазурный берег игривого моря, что неоднократно описывали писатели в своих романах, и игре волн которого посвящали оды влюблённые поэты. Поездка была не близкая, но мысли о предстоящем отдыхе от духоты рабочего кабинета и уединении моей скромной персоны от посторонних и надоедливых людских взоров вселяли в меня надежду и дух авантюризма. Собравшись за несколько часов и предварительно купив билеты на поезд, я занял своё положенное место в вагоне локомотива, чтобы с внутренним детским восторгом рассматривать картины мельтешащей в окне природы. Уверенный в том, что время пролетит незаметно, я старался смаковать каждый кадр меняющегося красивого и захватывающего фильма природных пейзажей со всей доступной мне чувственной гаммой и открытостью взора. Наконец, поезд тронулся, рыгнув в воздух потоками притаившегося в механизмах пара и воздуха, и направился по направлению к пункту моего назначения.

Соседи по купе, что показалось мне весьма странным, менялись очень быстро. Но это не мешало мне присматриваться к ним в перерывах захватывающих сюжетов, раскинувшихся передо мной в окне прекрасных ландшафтов. С некоторыми из попутчиков мне даже удавалось завести знакомство и далеко не всегда поверхностное. Они рассказывали мне удивительные истории своих жизней, в красках описывая свои чувства и выстраивая подручными средствами и манерной жестикуляцией эпизоды из своих судеб. Зрелище было не менее захватывающим, нежели творившееся за окном мчавшегося на полном ходу в неизвестность поезда. Отвлекаясь от своего запланированного занятия, я то и дело принимался задавать вопросы на различный лад, переживая изредка о возможной несуразности моего поведения, чурающегося границами личного пространства людей. На что я с удивлением открывал для себя таланты рассказчиков своих попутчиков, которые страстно относились к пересказу своих личных историй. Не раз моё лицо озарялось улыбкой, сменяющейся удивлением, а иногда, признаться, даже раздражением, которое далеко не всегда мне удавалось скрывать от моих любезных собеседников. Они же в свою очередь то ли из-за собственного воспитания, то ли из-за собственной невнимательности не придавали игре моих эмоций никакой сколь бы то ни было существенной значимости, полностью охваченные рассказом о собственном участии в движении небесного свода и небесных светил вокруг оси, коей считал себя каждый из моих попутчиков, называя это всё своей жизнью. Я с изумлением находил, что история почти каждого рассказчика была похожа на истории других будто две капли росы, скатывающихся по розовому лепестку лотоса. Но подобное сходство ничуть не отталкивало меня от моих собеседников, а лишь укрепляло во мне дух первооткрывателя, жадно внимающего каждое слово, рождённое уставшими от рассказа губами попутчиков. Находились даже такие, кто останавливал своё нескончаемое повествование и принимался расстреливать меня своими вопросами, в точности совпадавшими с теми, кои я задавал ещё несколько десятков километров назад им же. С удовольствием я принимался отвечать, увлекаясь пересказом собственных приключений. Но как только я замолкал, мои попутчики принимались за старое и продолжали рассказывать свои навязчивые и до боли схожие истории. Подобное меня ничуть не злило, наоборот, я был воодушевлён желанием моих соседей посвятить меня в самые интимные детали цикличного движения колеса, вокруг оси, коей каждый из рассказчиков считал самого себя, называя это кружение жизнью.

Путь мой на поезде длился несколько дней, а быть может несколько минут, но, не смотря на моё затруднение приложить его к временной шкале, он пришёл к своему логическому концу, и состав наконец-таки доехал до пункта назначения — лазурный берег безбрежного моря, на котором величественно возвышался замок. Но первое же, что предстало моей неумолимой и жаждущей приключений душе — перрон вокзала, на котором, как мне казалось, мельтешили такие же любознательные путники, каким являлся я сам, и которые, по всей видимости, были на пути к пунктам своих назначений.

Перекинувшись несколькими словами со служащим на перроне, я понял, что до замка мне необходимо добираться на такси, которое доставит меня в близлежащую деревню, откуда мне предстоит идти дальше пешком, ибо девственная чистота тамошних зазеленевших холмистых склонов, рождённых ещё задолго до появления замка, находилась под охраной государства. Край был настолько девственен, что даже жители деревни чутко следили за тем, чтобы ни рёв механизмов, ни выделения техники не могли отравить красоту и потревожить первозданность чистой природы.

Подобное положение дел никак не омрачило приподнятого настроения моего духа, ибо я был в духе, а лишь взрастило во мне неподдельный интерес и детское любопытство. Идти в гору пешком, даже обременённым чемоданом, не составит труда любому, кто знает, что цель ведёт его в нужное стечение координат, чтобы честно исполнить взятые на себя обязательства, составляющие суть путешествия.

Доехав на такси до небольшой деревеньки, я поспешил покинуть автомобиль и насладиться раскинувшимся пейзажем, в котором приятно утопал мой взор, и которым обогащались мои глаза. Свобода, принесённая свежестью воздуха, пьянила и одурманивала, но подкрепляла цель моего путешествия. Я постарался взглядом найти замок, что оказалось весьма непросто, так как мне представлялось гораздо меньшим расстояние, которое я был обязан пройти, чтобы достигнуть его каменного подножия. Я был уверен, что смогу пройти этот путь за несколько часов, не видя его длины. Теперь же во мне родилось сомнение, и я поспешил дойти до замка до того, как тьма ночи, коснётся зелёных склонов, и моё следование по тропе, ведущей к замку, станет невозможным в результате моего полного оцепенения темнотой.

К своему счастью ощущение благоговения перед моими обязанностями и долгом в купе с лёгкостью душевного настроя и сосредоточенностью на голосе собственной интуиции сделали своё дело, одарив меня силой и верой в достижение моего результата — уже к вечеру я достиг каменных стен величественного замка. Вековая древность его неприступности и шёпот веков, заключённых в его стенах, быстро освежили меня, приободрив и наполнив энтузиазмом.

Уже на подходе к стенам замка я увидел огонёк, который служил мне маяком и не позволял сойти с тропы, избавив от участи быть затерянным в дебрях окаймляющих тропу лесов. Подойдя ближе, я разглядел, что огонёк этот был от фонаря, сделанного на старый манер керосиновой лампы, в руках мужчины, чья голова была покрыта снегом седины и чей опрятный внешний вид уверял в порядочности и исполнительности неизвестного мне джентльмена. Уже после он рассказал мне, что администрация замка была извещена за несколько дней, а быть может минут, до моего приезда и, как следствие, сделала со своей стороны всё, чтобы я добрался до замка в целостности и сохранности. Признаться, я был приятно удивлён чуткости отношения хозяев сего заведения к своим постояльцам. Для владельцев был ценен каждый путник, в чём я убеждался неоднократно впоследствии в пору своего пребывания в стенах величественного каменного замка. Но это было позже. Сейчас же встретивший меня служащий, представившийся Виктором и распорядившийся по поводу моего саквояжа, проводил меня до моих покоев, попутно объясняя действующий распорядок вещей, царивший в сём великолепном заведении. К моему удивлению, мой чемодан уже ждал меня в моей комнате. Сразу, как только я открыл дверь номера, я ощутил невероятную свежесть, какую почувствовал ещё в деревне внизу, выйдя из такси и начав восхождение к замку. Виктор аккуратно закрыл за мной дверь, пожелав приятной ночи, и я, как заговорённый, обомлел под всей тяжестью своего утомления, которая моментально навалилась на меня, лишив какой бы то ни было возможности осмотреть номер. Я положился голосу рассудка и, скинув с себя одеяние и дойдя до кровати, забылся мертвецким сном.

На следующий день я проснулся от того, что лучи солнца, пронзавшие окно номера, падали мне прямо на закрытые веки, от чего тьма в них сделалась подсвеченной и багряно-красной. Я открыл глаза и увидел яркий свет, неумолимо призывающий меня к пробуждению. От него я вновь прищурился, но сон мой мигом улетучился, и ко мне почти моментально пришла бодрость пробуждения. Отвернув голову от окна, я уткнулся взором на большое зеркало, которое было обрамлено, как мне показалось, в старинную резную деревянную раму. Удивительным было то, что до того, как рассмотреть своё отражение в зеркале, я не отдавал себе отчёта, что на моей молодой физиономии рисовалась широкая улыбка, оголяющая мой белый прикус. Хлопнув несколько раз в ладоши, я поспешил подняться с кровати в предвкушении великолепия грядущего дня. Подойдя к широкому витражу, я открыл его широкие ставни, и ветер тут же ворвался в мои покои, ободряя моё ещё полусонное тело свежестью и будоража мою душу призывом к будущим свершениям, коих заложником я был в этом замке.

Спустившись на первый этаж после непродолжительного утреннего туалета, я обнаружил необычайную красоту интерьера. Интерес к деталям и вкусу декоратора, о чём свидетельствовал порядок в гостиной и удивительно тонко подобранные декорации, лишил меня бдительности, подавив мой физиологический аппетит, при этом наделяя меня аппетитом любопытства моей неугомонной души. Трудно сказать сколько времени я мог провести в таком состоянии, удивляясь и засматриваясь на выстроенные незнакомым мне умельцем интерьерные сюжеты, но освободил меня от плена красоты Виктор. Он любезно поздоровался со мной и поинтересовался о качестве моего сна. На что я поспешил его успокоить и заверить в моём благом расположении к здешнему уюту и комфорту высшего класса. Виктор, казалось, остался довольным ответом, но эмоций своих выказывать не спешил, указав лишь направление в ресторанное помещение, где, судя по доносящимся от туда запахам, мне предстояло отведать изысканные блюда и насладиться приятным завтраком.

Интерьер помещения ресторана ничуть не уступал своей красотой гостиному. Стены были украшены благородными картинами незнакомых мне авторов, а мебель была сделана в старинном стиле и, насколько мне позволял судить опыт, из дорогого благородного дерева. Виктор, не уступая своей любезности, проводил меня за столик и сразу же налил в хрустальный стакан прохладной воды. Выслушав мои пожелания относительно аперитива и горячего блюда, он поспешил удалиться, оставив меня наедине со своими мыслями и воодушевлением, вызванным изысканным вкусом хозяина замка. Спустя лишь несколько минут я открыл для себя тот факт, что в большом и светлом зале ресторана со столами с застеленными белоснежными скатертями находился только я и компания незнакомых мне людей, выглядевших с первого взгляда семьёй и расположившейся возле огромного витража, откуда падали золотистые лучи летнего солнца, освещавшие обеденный зал.

Я никак не мог перестать любоваться прелестной обстановкой и уютом, царившим в каждом кубическом миллиметре сего заведения. Но обязательства, кои связывали меня с моей миссией, являвшейся причиной моего приезда в замок, и кои я верно хранил в своей душе, заставили меня погрузиться в раздумья о делах. За всё то время, что я провёл в зале ресторана, предоставленный самому себе и собственным мыслям, я не заметил ни одного другого посетителя кроме четы, расположившейся у большого витража, который бы так же, как и я, стал счастливцем, чьи глаза, а через них и сердце, были бы тронуты колоритом и изыском замка.

Спустя несколько часов, а быть может секунд, передо мной вновь возник Виктор. В свойственной ему отстранённой манере, он сообщил мне, что мою персону ожидает семья, которая единственная находилась со мной в этом изысканном месте. Я был весьма удивлён подобным приглашением, но Виктор серьёзным тоном, не подразумевающим никаких возражений, вновь повторил, что незнакомые мне люди, завтракающие за самым видным столом в ресторанном зале, также, как и администрация замка, были извещены о моём приезде по их собственной просьбе и ждали моего появления в замке, чтобы иметь возможность лично познакомиться со мной. Выдержав несколько мгновений, я позволил себе осмотреться по сторонам и ещё раз скользнуть своим взглядом по достопримечательностям интерьера зала, чтобы дать свободный ход мыслям и обдумать это странное приглашение от людей, которых я видел впервые. Внимая голосу интуиции, я принял приглашение и, встав, последовал за Виктором, который выступал моим проводником по залу на пути к столу у витража. За несколько десятков метров до заветного стола я заметил, как за ним заседает джентльмен приятной аристократичной наружности с офицерской строгой выправкой. Одет он был весьма своеобразно, но с чувством истинного ценителя классической моды — чёрный костюм-тройка, который подчёркивал преимущества его фигуры, с аккуратно уложенными волосами на голове и гладко выбритое лицо. Я нашёл для себя несколько странным его образ, учитывая время дня и простой утренней трапезы. Но, несмотря на мои внутренние противоречия, внешний облик этого незнакомого мне достопочтенного джентльмена, без сомнений, подчёркивал его внутреннее расположение, соответствующее благородным господам. Напротив его расположилась девушка, чья притягательность действовала на разум подобно вспышке молнии посреди затянутого серостью облаков неба. Образ её был нежен, как и её, казалось, неосязаемая воздушная стать. Локоны кудрявых волос спадали на её нежные плечи, обрамляя изящную лебяжью шею. Одета она была изысканно, но, как мне казалось, достаточно старомодно — дорогое платье становилось широким к низу и скрывало ноги. Рядом с девушкой находилась колыбель, в которой было прелестное дитя. Уже позже, приблизившись к столу и знакомясь с любезными людьми, пригласившими меня разделить с ними завтрак, я обратил внимание на необычайно ясный взгляд младенца и его спокойное поведение. Поистине, дитя было прекрасно! От взгляда на него любое дышащее сердце способно на несколько секунд замереть, чтобы дать душе и глазам мгновения предаться приятному умилению. Во главе стола расположился человек, чьих глаз я не смог рассмотреть. На нём были одеты очки, которые по странному стечению обстоятельств давали солнечные блики, хотя господин с белоснежной сединой расположен был спиной к витражу, и по всем физическим законам линзы в его очках никак не могли отсвечивать солнечный свет. Это был пожилой человек, который так же, как и двое других взрослых, был одет с изыском и вкусом. Но в отличии от молодого мужчины, седой джентльмен был в светлом костюме, под которым виднелся жилет и белоснежная рубашка с черной бабочкой на шее. Рядом с ним возле правой руки располагалась трость, чей внешний вид вызывал столь же приятные чувства, как и великолепие окружающего стол интерьера. Сделана она была из какого-то неизвестного мне чёрного дерева с вырезанными странными узорами, которые привлекли моё внимание ещё на подходе к столу.

Уже почти у самого столика, молодой джентльмен заметил меня и Виктора. Он любезно встал из-за стола и ждал нашего прихода, чтобы лично поприветствовать. Виктор, остановившись, сделал мне жест своей рукой в шёлковой белой перчатке.

- Прошу вас. Ваши блюда вам подадут с минуты на минуту, - после этих слов Виктор поспешил удалиться.

-Благодарю вас, Ярослав, что согласились разделить с нами радость этого прекрасного утра. Меня зовут Люсид, - незнакомец протянул мне руку в знак приветствия. - Это моя жена София, мой отец Кристоф и наше прекрасное дитя Константин. Прошу простить нас за столь неожиданный интерес к вашей персоне и весьма беспардонное и неожиданное приглашение с нашей стороны. Понимаю ваше возможное недоумение. Но, уверяю вас, вы скоро всё поймёте и убедитесь в том, что это встреча настолько же интересна вам, как и нам. Прошу вас, садитесь, - Люсид указал на свободное сидение возле основания стола напротив Кристофа. Не могу сказать почему, но с первого же взгляда на господина, представившего мне Люсидом, моё смятение, вызванное незапланированным мной событием, бесследно улетучилось, а моя душа наполнилась приятным тёплым ощущением, кое возникает от людей, к которым испытываешь глубокое уважение и доверие. Безусловно, как подобает джентльмену, я старался скрыть свои чувства от Люсида, на чьём лице была располагающая улыбка, и лишь ответил ему своей улыбкой. Расположившись на стуле, мне сразу же подали аперитив и горячее, как и обещал Виктор.

- Ещё раз благодарю вас, Ярослав, что не отказали нам в нашем скромном предложении утренней трапезы, - спокойным и мелодичным голосом произнёс Люсид. - Полагаю, что наши истории, время для рассказа которых настало, откроют вам много нового, и мы с вами станем друзьями. Очень рад, что теперь вы с нами, Ярослав. Приятного аппетита.

Глава II

Константин

Некоторое время за столом я был предоставлен сам себе, а точнее, мыслям, что бушевали у меня в голове. С трудом я понимал, что происходит и даже был поражён неверием, что люди за столом, к которым по неизвестной мне причине я испытывал приятное тяготение и интерес, были заинтересованы моей скромной персоной и проявляли ко мне искреннее любопытство.

- Мы знакомы с вашим отцом, Ярослав, - произнося это, Люсид окинул взором Софию и Кристофа. Те же, в свою очередь, казалось, были заняты трапезой. После этого Люсид повернулся ко мне и продолжил:

-Кристоф, друг вашего отца. Когда-то мой отец был чрезвычайно близок с ним и даже был свидетелем вашего появления на свет, - на лице Люсида появилась всё та же притягательная и очаровывающая улыбка.

- Со всем уважением к вам, Люсид, - моё внутреннее состояние было весьма возбуждённым, но я нашёл в себе силы и опыт не выказывать моих эмоций моим любезным знакомым, - к вам и вашей семье, но я не совсем понимаю, о чём идёт речь.

- Уверяю вас, Ярослав, вы скоро всё поймёте, - голос Софии был словно журчанием молодого родника — едва коснувшись моих ушей, он приободрил меня, лишив всякого волнения. - Мы искали встречи с вами вот уже долгое время. И, безусловно, как и сказал мой любимый муж, мы рады, что теперь вы с нами. «Chaque chose en son temps», - говорят французы, и в этом я с ними полностью согласна. Вы здесь, потому что вы готовы.

- Мадам, признаюсь вам, что, хотя мне не выдалось никакой возможности познакомиться с вами и вашей семьёй ранее, я также в душе своей испытываю радость и любопытство к столь неожиданной встрече. Но мне следует также сообщить вам, что данный факт не приносит мне ни грамма ясности в понимании происходящего.

- Здесь вы ошибаетесь, - София взяла столовое полотенце и не спеша дотронулась им до своих нежных губ. - Мы всегда были рядом с вами, если так вам будет угодно. И, как сообщил ранее Люсид, наша семья была даже свидетелем вашего рождения. Ваш отец по рассказам Кристофа обладал великой мудростью и несравнимой ясностью рассудка.

- Это очень странно, потому как я его совсем не помню, София, - взыграл во мне дух протеста. -Ещё в младенчестве я потерял своих родителей. В детском доме, где мне выпало счастье расти, я узнал, что мать с отцом отказались от меня и оставили на полное попечение воспитателям. Поэтому я всегда считал себя круглым сиротой, - мой рассудок старался облачать мысли в слова как можно с большей аккуратностью, дабы не выставить меня неблагоразумным перед лицом сих добродушных господ. Но в то же самое время он не мог погасить в душе моей пыл любопытства к истинной причине столь явного ко мне интереса малознакомых людей.

София перевела взгляд на своего мужа и улыбнулась. Люсид, как мне показалось, сделал едва заметный жест головой.

- Безусловно, вы не сирота, Ярослав, и никогда им не были, - не глядя на меня, произнесла София.

-Но, всё же...- не успел я начать своё обращение, как младенец в колыбели мило закряхтел, по всей видимости, подзывая свою мать. Я, следуя этике, умолк и остановил свою мысль на кончике языка. София обернулась к младенцу. Её улыбка, от которой исходило невообразимое любвеобилие, не сходила с её лица. Она потянулась к малышу и взяла его на руки.

-Прошу меня простить, Ярослав, не могли бы вы несколько мгновений подержать Константина, пока я достану его питание из своего ридикюля, - спокойно и непосредственно обратилась ко мне София, будто бы я являлся частью их семьи, и она могла доверить мне сохранность её дитя. - Константин необычный младенец. Он очень чуткий, в особенности к часам своего кормления. - На этих словах София протянула мне чудесного младенца, глядя на меня тем же взглядом, полным покоя и любви, какой она дарила несколько мгновений назад Константину.

В полной растерянности, но с глубоким доверием и верностью к своему воспитанию джентльмена, я протянул руки, чтобы принять это крохотное тело в свои крепкие объятия и быть готовым держать его у себя на руках столько времени, сколько понадобиться этой милой женщине, чтобы найти то, что её беспокоило.

Как только малыш оказался у меня на руках, я сразу же обратил своё внимание на то, с какой тщательностью и любопытством он всматривался в меня. По неведомой для меня причине, он был полностью спокоен на руках того, кто в сущности был для него незнакомцем. Но даже не этот факт вызвал во мне некоторое внутреннее трепетание, какое я не испытывал уже, как мне почувствовалось, с раннего детства. Константин смотрел на меня взглядом, пылающим такой же теплотой и любовью, которую я замечал у своих собеседников за столом. Он скользил своими глазками по моему лицу, издавая при этом свойственное божественному созданию кряхтение. На его груди я увидел красивый голубой медальон, который был похож на сапфир и напоминал застывшую слезу. Серебряная цепочка, поддерживающая медальон, переливалась белым светом и только добавляла таинственной величественности потрясающему украшению. Не могу сказать почему, но я чувствовал некое единение с этим прекрасным младенцем. Подобное чувство возникает при виде близкого тебе человека, с которым ты когда-то делил чудесные и дорогие сердцу моменты прошлого. Поддавшись этому ощущению, я позволил себе без разрешения коснуться кулона. И в это же мгновение я почувствовал, как небывалая усталость накатилась на меня, и, склонив голову, я закрыл свои глаза, умиляясь милому кряхтению младенца, которое мне казалось уже таким далёким.

Я открыл свои веки, лишь только посторонний и незнакомый мне доселе шум коснулся моих ушей. Небывалая лёгкость царила в моём теле, укутанном белым шёлком, который словно чистый алмаз отбрасывал яркие блики от падающего на него света. Я люблю, проснувшись, наблюдать за тем, как лощённая благородная ткань ловит заливающий пространство свет. В эти мгновения мне кажется, что я укутан не просто в шёлк, а в искры далёких звёзд, которые я видел во сне. И тогда я трогаю своё одеяльце, пытаясь поймать одну из искр, чтобы она поведала мне о своей прародительнице и мягко обожгла мои пальцы таинственностью своего свечения.

Не помню как долго я вновь забавлялся этой игрой, но мне захотелось найти маму. Я повернул свою головку сперва в одну сторону, пытаясь разглядеть знакомый силуэт. Мне не сразу удалось поймать чёткое изображение, так как мои глазки были ещё слегка отягощены прошедшим сном и никак не могли привыкнуть к освещению в пространстве. Я вновь закрыл свои веки и постарался дотронуться до них ручками. Удалось мне это далеко не сразу, потому как я всё еще не мог спокойно совладать со своими конечностями. Очень забавно иногда замечать, как мои ручки или ножки совсем не слушаются моих команд и живут своей собственной жизнью. Иногда я поднимаю их и не могу опустить обратно — либо заигрываюсь, любуясь на свои милые маленькие члены тела, либо забываю, как мне с ними совладать. Но в этот раз всё получилось довольно быстро скорее всего из-за того, что я был отчего-то взволнован и хотел поскорее найти свою любимую красавицу-мать.

Дотянувшись ручками до своего лица, через несколько мгновений я нащупал веки и принялся давить на них своими кулачками, пытаясь привести себя в чувства и вернуть себе ясность зрения. Мне это удалось. Ручки всё больше и больше становились моими верными помощницами, и это, конечно, меня несказанно радовало. Но маму свою я не увидел. Кряхтя, я выдохнул и, кажется, даже крикнул, раздосадованный тем, что не нашёл приятный моему взору силуэт, от взгляда на который моё сердечко всегда начинает колотиться быстрее, а к груди подступает приятное тепло, которое сразу же разливается по всему моему небольшому тельцу и согревает его. Я сделал усилия и повернул свою головку в другую сторону. Через решётчатое ограждение своей кроватки я увидел её. На несколько секунд остановилось не только движение моего тельца, но и моё дыхание. «Как же я тебя обожаю и жить не могу без тебя!» - сразу кто-то произнёс у меня в головке. Ко мне вернулось дыхание, и от радости увиденного мне захотелось подбежать и обнять её, грациозно восседающую там, чтобы лично самому всё это произнести, глядя в мамины голубые бездонные очаровывающие глаза. О, как я их люблю! Но всё, что у меня получилось сделать — это дёрнуться несколько раз в своей кроватки и что-то громко буркнуть. Потом ещё и ещё. Как же я хотел, чтобы матушка повернулась и обратила на меня внимание!

Вдруг я замер, и до меня донёсся её ласковый и чарующий голос: душа-матушка напевала мою любимую песню. Она была ко мне спиной и глядела в своё большое нечто, в котором отражался её прекрасный лик. Длинные волосы переливались красивым золотистым светом, похожим на свет, рассеянный в ясном дне. А голос был похож на журчание ручья, к которому мама брала меня время от времени, и где, уединившись со мной, рассказывала вдохновенные истории о звёздах и о прошлых временах. Она говорила мне о том, как величественен и многогранен мир, в котором мне посчастливилось родиться. Что мир, в своём величии, превосходит все самые мыслимые и немыслимые чудеса, с которыми мне предстоит однажды встретиться. Затем она принималась рассказывать мне о моей большой семье и о своих братьях, которые не знали себе равных в мудрости, храбрости и силе. Мама ведала мне о своих сёстрах, в чьих глазах отражался океан, и чья красота затмевала солнце. Она всегда говорила мне о том, что всё сущее в этой загадке, названной мудрыми «Мир», движется и меняется, и что у всего есть другая невидимая сторона, которая открывается лишь тем, кто смотрит на окружающую природу не только глазами, но и своим сердцем. Душа-матушка мне неоднократно говорила, что вещи мира, тронутые живым горячим сердцем, отвечают ему взаимностью и открывают свои тайны. А в это время ручей всё журчал и журчал, убаюкивая меня своим пением, и я засыпал на руках своей возлюбленной, восхищённый её бесконечными рассказами о бесконечности.

Лёжа сейчас в своей кроватке, я смотрел на то, как мама расчёсывает свои отливающие золотом волосы. При каждом её прикосновении они переливались преломлявшимся в них светом, и мне казалось, что от этого пространство в комнате становилось ещё ярче. На маме было платье необычайной красоты, которое подчёркивало утончённость и лёгкость её стана. Я понял, что она готовится к чему-то очень важному, и, не уняв своего любопытства, принялся кряхтеть, что есть духу, чтобы моя возлюбленная обратила на меня внимание. Кажется, мне это удалось. Мама повернулась ко мне, и её лицо засияло лучезарной улыбкой. Её глаза смотрели на меня, скрывая в себе бездонность, в которой плескался океан любви. О, как же я люблю её взгляд! О, как же я тебя люблю, мама!

Вдруг в комнату вошёл господин, который никогда не появлялся в наших покоях. Хотя наш дом был огромен, и в нём зачастую было много гостей, потому как мои родители всегда любили пышные празднества и приглашали толпы народу, этого человека я видел впервые. Моя мать была царицей. Добродушной и милосердной. Всякий раз, когда люди видели мою возлюбленную, их лица выражали покорность, а в глазах отражалась благодарность, рождённая благородством и милосердием женщины, которой они кланялись. Люди называли маму «благородной девой» и всякий раз желали ей благополучия и процветания.

-Благородная дева, пора! Для церемонии всё готово, - произнёс вошедший господин, шёлковые одежды которого скрывали его тело, спадая до самого пола.

- Думаю, готова и я, - с тяжестью в голосе ответила моя мать.

- К подножию вас сопровожу я лично, а затем доставлю вас обратно в ваши покои, лишь только вы оставите ваше дитя, - голос неизвестного мне господина звучал ровно и даже бесчувственно. Не могу сказать почему, но этот человек не был мне приятен, и я поспешил выразить своё недовольство, кряхтя и двигая ножками и ручками. Сразу же ко мне повернулась мать. Её глаза излучали спокойствие, но мне показалось, что в них отражался блеск воды — моя возлюбленная плачет?!

Она подошла ко мне, и её теплая и нежная ладонь коснулась моего лба. Я почувствовал как горячая кровь пульсировала под её мягкой кожей, и на секунду мне показалось, что эту добрую и благородную женщину охватило волнение. Она наклонилась ко мне и коснулась кончиком носа моего лица. Я сразу же поспешил дотронуться до её щёк своими ручками, от чего почувствовал неимоверную радость, которая вулканом забила у меня в груди. Я вновь ощущал этот волшебный аромат, которым пахнет кожа матери. Его флюиды будто загипнотизировали меня и я, как очарованный, смотрел в большие голубые океаны-глаза своей возлюбленной. Она улыбнулась и глубоко вздохнула, пытаясь уловить мой запах. Вдруг мне на губы упала горячая и солёная капля.

- Скажи, знаешь ли ты, почему все царицы обречены на этот обряд, который ужасает любую мать на этом свете? - Она обратилась к таинственному господину и обернулась к нему, чтобы лицезреть его воочию.

- Прошу простить меня, благородная дева, но мне лишь ведомо, что этот обряд также стар, как и мир, нас окружающий.

- Ты глаголишь правду, мой верный слуга. Позволь же, я приоткрою тебе завесу тайны, дабы убить в своём сознании эти мучительные минуты ожидания расставания с моей душой, воплощённой в моём сыне, - голос мамы был спокоен. Но это было лишь иллюзией для окружающих. Слеза и её прикосновение мне сказали гораздо больше, чем интонация её голоса. - Чёрные люди, живущие у подножия, не всегда были такими. Мир там, внизу, сперва не ведал владычества разума и интуиции. Его природа была многогранна, но слепа. Зачарованная собой, она могла творить лишь себя. Множество идей управляло одновременно природой мира подножия. Из-за царившего хаоса не было никакой единой структуры, благодаря которой наш мир мог бы соприкоснуться с миром внизу. Поэтому в своё время первая царица пошла на героический шаг и отдала миру подножия своё дитя, так же как это предстоит сделать сегодня мне. Ему было суждено вырасти владыкой и царём и создать основы, по которым мудрость могла бы литься сверху вниз.

Сперва природа стала колыбелью этого младенца и взрастила его, делая своим господином и властителем. Младенец стал юношей, а затем мужчиной. Он был могущественен и носил любовь своей матери в своём сердце. Подобно нам он был наделён тем же могуществом и силой и, полюбив мир подножия, он творил себе подобных, рождая радость и умиротворение вокруг себя. Вскоре появился народ подножия, который прославлял своего владыку и благословенную землю, что подарила им жизнь. Мир со временем стал похож на наш, он был также прекрасен и величественен в своей основе. Люди подножия стали возводить пирамиды, олицетворяющие дом, откуда пришёл их прародитель. Они прославляли своего царя и искренне его любили, продолжая созидать на благо мудрости и милосердия.

Но пришёл тот час, когда царь перестал слушать своё сердце и начал верить своим глазам, которые его обманывали. Он возгордился и возвысился над миром, который породил, над природой, которая его воспитала. Позабыв свой отчий дом, царь провозгласил себя истинным владыкой и приказал своим приближённым прославлять имя своё. Лишённые чистоты пути, по которому сердца наполнялись мудростью, люди подножия начали возводить памятники и храмы своему властителю. Прошло время и они начали верить только в силу и могущество прародителя, позабыв об истинной силе, что наполняет всё сущее не только внизу, но и вверху. Вокруг первого царя образовался круг приближённых, которые доносили его волю до всех остальных, используя посредничество в своих мирских интересах. Люди подножия беспрекословно выполняли всё, о чём говорил этот круг, ибо они полагали, что такова истинная воля их владыки. Так мудрость вовсе оставила их сердца, а их лики потемнели, обожжённые печалями мирской суеты. Когда прародитель покинул мир внизу, круг приближённых лишь укрепил его культ, извратив весь смысл созидания — воплощение многогранности сущего с опорой на веяния персональной души и могущество бессмертного духа.

Среди людей подножия остались немногие, кто хранит верность первоначальному импульсу плодородной души своего создателя, что позволял ему ткать солнечными нитями мир вокруг себя. Их осталось немного, но благодаря им тёмные люди подножия видят то, что называют благами цивилизации. Так силами и верой этих немногих остаётся невидимая и тонкая связь между тем миром, что вверху и тем, что под ним и похож на него своим замыслом. Когда приходит время исполнить предначертанное, каждая царица отдаёт своё светлоокое дитя, оставляя его во тьме, сковавшей мир подножия. Этому ребёнку суждено, повзрослев, вспомнить законы мироздания и стать их воплощением в мире, где когда-то понимали язык богов и где царил дух просвещения. Только у тех тёмных людей, в ком ещё жива искренность, есть три атома шанса, позволяющие им вновь обрести лучезарность в своих очах и сбросить с себя темноту своих тел. - Сказав это, мама замолчала, и в помещении стало очень тихо. В этой тишине я слышал дыхание господина, что пришёл в наши покои. Вдруг он встал на колени и склонил свою голову.

- Благодарю тебя, благородная дева, за твой вечный дар и за твоё великое милосердие, - голос господина был твёрдым и возбуждённым и звучал надрывно.

Матушка-душа подошла к своему слуге и коснулась своей ладонью его лица.

- Встань, мой верный слуга, ибо миг, начертанный на скрижалях вечности, настал. Пора исполнить долг. - Мама подошла к моей кроватке. Наклонившись, она взяла моё маленькое тельце в свои объятия. Её лебяжьи руки укутали меня в шёлковую белую материю, а мои головка и глаза были накрыты прозрачной белой вуалью, через которую я мог созерцать происходящее.

Господин, которого я увидел сегодня впервые, шёл впереди нас. Проследовав за ним сквозь многочисленные залы дворца, мы вышли на улицу, где сразу же перед нашим взором раскинулась толпа, ожидавших нас людей. В потоках солнечного света, который отражался от их украшений, одеяний и драгоценностей, принесённых ими в качестве даров моей матери, толпа казалась покрытой чистым золотом.

- Благородная дева! Будь благословенна! Будь благословенен этот великий день! - Кричали некоторые среди людей. Другие, кто расположился ближе к тропе, по которой мы следовали в сопровождении господина к колеснице, подходили к моей матери и касались её рук, благодаря и благословляя её. Некоторые аккуратно касались меня, обозначая так своё со мной единение.

Едва мы дошли до колесницы, которая также, как и толпа, переливалась золотом солнечного света, душа-матушка развернулась и окинула взором собравшихся людей, сомкнувших свои ряды и внимавших её голосу.

-Сегодня мой сын уходит от нас младенцем, чтобы однажды вернуться к нам мужчиной, царём, который приведёт за собой остальных! Он уходит туда, где мёртвый правит над живым. Находясь во тьме, он будет светом! Лишь только забвение коснётся его век, там, внизу, ещё одна звезда засияет на бесконечном небосводе, что раскинулся над нами! Свет этой звезды будет освещать путь, по которому моему сыну суждено подняться обратно наверх и вернуться в свой дом, - произнеся это, моя любовь посмотрела на меня, и я созерцал её улыбку, тепло которой могло бы растопить айсберги, и глаза, в которых будто звёзды мерцали слёзы.

Мы расположились в колеснице, и господин сделал лошадям, чтобы они повезли нас сквозь облака, скрывающие вершину горы, где находился наш дворец. Держа меня на руках, моя возлюбленная коснулась своих глаз. Сделав это, она взмахнула рукой, и у неё в ладони оказался голубой камень, что своей красотой был похож на чистый бесконечный небосвод.

- В этом медальоне находится часть моей души, сынок, - по её щекам катились капли, мерцающие как созвездия. - Лишь только ты коснёшься его, я услышу голос твоего сердца, где бы ты ни находился. И я буду петь ему песни о вечности, чтобы оно помнило своё предназначение и грело тебя огнём вдохновения, не давая замёрзнуть среди ветров забвения.

Она положила медальон в шёлк, в который я был завёрнут. Я видел, как наша колесница погрузилась в перину облаков, укутавшую дорогу, по которой мы спускались вниз. Господин управлял пятью запряжёнными лошадьми, которые с упорством и пылом, но движимые поводьями в его сильных руках спускали нас вниз, к подножию горы по извилистой горной дороге.

Сквозь вуаль на глазах мне удалось рассмотреть, что за краями дороги внизу раскинулся прекрасный мир. Чем больше мы спускались вниз, тем больше я всматривался в него, очаровываясь его неизвестностью и красотой. Мы сделали семь кругов вокруг горы, опускаясь всё ниже и ниже к её подножию. Всё больше я вертел своей головкой и кряхтел, стараясь выразить своё удивление. Что-то в этом бескрайнем мире меня звало и завораживало. Оказавшись здесь впервые, я ощутил с ним единением, и чувство радости переполняло мою душу. Всё больше и больше я увлекался увиденным, забывая о руках и о теплоте, заключившей меня в объятия. Всё больше и больше во мне росло нетерпение и буйство, вызываемые видениями, которые мне удавалось созерцать, а лошади становились всё напористей и напористей в своём движении, и господину приходилось прикладывать не малые усилия, сохраняя ровность хода. Всё больше и больше я становился пленником созерцаемых мною образов, забывая о доме, где был вскормлен молоком своей матери.

Съехав с горной тропы, мы остановились у её подножия. Мать спустилась с колесницы и подошла к каменной горной стене, ниспадающей на землю сквозь облака. Сияние бездны её глаз пленяло, и я всматривался в них с необычайным любопытством и огромной тревогой, внезапно нахлынувшей на меня. На её лице была улыбка, а её щёки уже были сухи. В глазах матери я видел необычайную ясность, которая лилась на меня нескончаемым потоком.

- В каждый миг твоей жизни, сынок, я буду здесь, - она провела пальцем правой руки по кончику моего носа. Вслед за этим её нежные и горячие губы коснулись моих. Мои ручки дотронулись до её щёк, и я почувствовал как воздух, рождённый ей, заходил в меня. Огонь её дыхания слегка обжигал мои губы, а сердце моё заставил биться сильней. Каждая клеточка моего тела трепетала от чувств, которые вдыхала в меня моя возлюбленная. Я видел, что в это время за её спиной распустились огромные белые крылья, движение которых закружило воздух вокруг нас. Их величественные взмахи привлекли облака, ставшие мне кроваткой и моим одеялом. Я видел, как лицо моей матери отдалялось от меня, и чувствовал, как веки мои становились неимоверно тяжёлыми, и я больше не мог созерцать благородство и красоту её сияющего образа. Я забывался сном, наполненный любовью, которую мне предстояло сделать своей владычицей, после того как вуаль неведения сойдёт с моих отягощённых сном забвения очей.

Глава III

Он и она

Тепло разливалось от моих ладоней по всему телу. На мои глаза навалилась тьма, но внутренние чувства моей трепетной души подсказывали мне, что свет совсем рядом. Веки словно свинцовые завесы прикрыли мои глаза, и я не мог лицезреть то пространство, в котором пребывало моё бренное тело. Но это тепло! Именно оно возвращало меня к ясности восприятия и пробуждало мои чувства от длительной спячки.

- Ярослав, - я услышал нежный женский голос, звучащий где-то вдалеке за тёмным занавесом, голос, который мне доводилось слышать ранее. - Ярослав, вы с нами? - Затем заливающееся и игривое хихиканье юной нимфы, окончательно вернувшее мне моё восприятие.

Я открыл свои глаза и увидел, как луч солнечного света касался моих рук, лежащих аккурат на столе передо мною. Он был горячим, но мне вовсе не хотелось убирать ладони с его пути. Я поднял глаза, и сразу же почувствовал, невероятную боль от яркого света помещения, отчего мне пришлось не надолго зажмуриться.

- Ну, вот и славно, Ярослав. А мы уже начали за вас переживать. Хотя, признаюсь вам, у вас довольно очаровательная улыбка, и мы получили истинное удовольствие, наблюдая, как благоговенье разлилось по вашему белому лику, - всё тот же нежный голос нимфы. Это была София. Услышав её раз, невозможно было заставить память предать забвению музыкальный рисунок её голоса.

- Пора просыпаться, Ярослав, - произнёс Люсид со свойственным его голосу спокойствием и благородством.

Я прикрыл правой рукой свои глаза и ещё какое-то время старался привести в себя в чувства, дабы не смущать эту милую моему сердцу компанию своей рассеянностью. На моё счастье мои собеседники были достаточно терпеливыми особами и предоставили мне столько времени, сколько оказалось необходимым, чтобы вернуть моему лицу маломальские внятные очертания бодрости и заинтересованности.

- Я прошу прощения, - с лёгкой неуверенностью произнёс я. - Могу вас уверить, что подобного со мной никогда не происходило. Ни разу мне не доводилось так беспардонно и неожиданно проваливаться в забвение сна, а о том, чтобы подобное происходило бы прямо посреди диалога, и речи быть не может.

- Прошу вас, Ярослав, не утруждайте себя объяснениями. Всё происходит однажды впервые, - лицо Люсида дышало свежестью, а на устах была едва заметная улыбка. Разговаривая со мной, он предавался трапезе, не обращая никакого внимания на мои потуги соответствовать возвышенному духу беседы после пробуждения ото сна. - Главное — вы проснулись. Смею вас заверить, мой дорогой друг, мы с моей прекрасной супругой и с моим отцом сделаем всё возможное, чтобы ваше пробуждение было полным и окончательным. Разумеется, с вашего на то позволения. - Люсид выдержал паузу, видимо, давая мне возможность осознать его слова.

Вдруг я вспомнил своё сновидение и тут же бросил свой взгляд на кроватку, где должен был находиться Константин. Прелестное дитя охватил ангельский сон. Его крохотное тельце было накрыто шёлковой тканью ровно такой же, какую я созерцал в своём видении. Приглядевшись, я увидел тот самый медальон, что так очаровал меня при первом знакомстве с Константином и что был подарен мне прелестной девой во сне.

-Ну, Ярослав, окажите нам честь, удовлетворите наше любопытство и поведайте, каково же это чувствовать себя младенцем, чьё крохотное сердце горит огнём величественных чувств? - В отличии от Люсида, София была полностью поглощена моей персоной. Она мило сложила свои ладони в замок и подпёрла им свой нежный подбородок. Словно влюблённая дева она с трепетом и жадностью всматривалась в моё лицо, ожидая ответной реакции. - Не правда ли это загадка из загадок, что такое хрупкое и неокрепшее создание, каковым в сущности является ребёнок, способно вздыматься на уровень чувств, зачастую недоступный осознанию многих взрослых и зрелых умом индивидуумов?

Я окончательно был растерян. Не осознавая, каким образом это благодушная дева могла знать об увиденном мною в сновидении, я не мог выдавить из себя ни слова, чтобы не выказать своего замешательства. София же как утончённое создание вняла моим переживаниям и повернулась к Люсиду:

-Любовь моя, меня всегда вдохновляли мистерии этого мира. Воистину, они величественны, как и величественен мир, их породивший. Но что более всего занимает меня, так это детская непосредственность и вдохновение в те минуты, когда сердце наполнено радостью первооткрывателя, с любопытством изучающего всё новые и новые грани мироздания. Ах, как ты прекрасен, просвещения дух! - София откинулась на своём стуле и принялась интенсивно размахивать своим расписным веером, искусно появившимся у неё в правой руке и прежде ускользнувший от моего внимания. - Я искренне рада за Ярослава. Ему открылось то, что ранее было недоступно его осознанию, как и веер в моей руке, что обдувает меня ветром перемен.

На несколько секунд у меня перехватило дыхание, а моё сердце словно резвый жеребец набрало ход и увеличило скорость своего такта. Как Софии удаётся читать мои мысли? Как этой женщине может быть ведомо то, что творится у меня в голове?

- А вы уверены, что это ваши мысли, Ярослав? - вдруг произнесла София, будто эти вопросы я произнёс вслух. Её красивые глаза, наполненные любовью и детским озорством, кокетливо смотрели на меня, в то время, как воздух от веера ласкал кудри её волос с золотым отливом и ударял их о нежное личико, на котором появилась загадочная улыбка. Растерянности моей не было предела, но от неё не осталось и следа, едва мой взгляд коснулся океана глаз Софии. Теплота, природа которой мне была непонятна, но которая не оставляла меня ни на секунду с тех самых пор, как эта загадочная и благородная чета пригласила меня к себе за стол, обволокла моё сердце.

Я сдался. Не осталось ни одной клеточки в моём организме, в которой бы ещё тлело желание к малейшему сопротивлению. Впервые в жизни я встретил кого-то, чьи искренность и откровенность произвели на меня такое неизгладимое впечатление, что дальнейшая моя жизнь, в чём я смогу убедиться позже, станет намного более осознанной, потрясённая до своего основания смыслом и вдохновенностью каждой секунды существования людей, которых мне посчастливилось встретить во время своей поездки. Мне ничего не осталось, как улыбнутся в ответ Софии. Подобно фее она грациозно выпрямила свой стан и подала его слегка в мою сторону. Пристально всматриваясь мне в глаза, всё с той же обезоруживающей теплотой и нежностью в интонации, она произнесла:

- Мне кажется, Ярослав, пришло время вам поведать следующую историю. Вы позволите? - Подобно молодой лебёдушке, распрямляющей крылья, София протянула ко мне свои руки и положила их передо мной на стол, раскрыв ладони. Трепет в моём сердце к этой благородной деве и моё искреннее любопытство не оставили мне ни единого шанса к неповиновению — я вложил свои ладони в бархат молодых и нежных рук Софии. Она тут же сомкнула свои пальцы на моих запястьях и сжала их с силой, чем блокировала мои движения. Не сводя с меня взгляда, нежная дева с глазами, полными мужества и ясности, промолвила:

- С тех пор, как я узнала, что ты тоскуешь о мне, тоска о тебе не оставляла меня ни на минуту. Сделав свои первые человеческие шаги, ты влюбился в отпечатки своих ног на песке, забывая, что моя любовь к тебе — это бездонные небеса, рождающие дождь. Лишь только этому дождю суждено утолить твою жажду, разбудив твоё сердце в моей любви. Прислушайся же. Небеса громыхают и они полны воды. Перестань вдыхать пыль, поднятую суетой передвижения по песку. Дыши свежестью воздуха, за которым последует ливень. Начни дышать. Начни быть. Дыши же! Чего же ты ждёшь? - После этих слов моя голова наполнилась неведомой тяжестью, а глаза утонули в глубокой тьме, в которой словно во вселенной я видел вспышки звёзд в далёких созвездиях и к которым устремилось моё внимание. Где-то там, далеко, я оставил своё бренное обмякшее тело на попечение благородной и загадочной чете, наполнившей мою душу благоговением и доверием к происходящему.

Я всегда любил игру золотистого солнца. В любой миг своей скоротечной жизни я мог остановить всю бренную суету, которая занимала меня без остатка, и отдаться теплу падающего золота лучей солнечного диска. Каким бы я не находил себя до горячей солнечной ванны, после этой будоражащей мою душу процедуры я чувствовал умиротворение и единение с некой высшей силой, название которой я не мог дать в силу ограниченности моего сознания, но которую явственно ощущал всем своим нутром. Вот и сейчас, будучи в порту «Мистерия» и сидя за письменным столом в номере одной из захолустных лачуг, которую по недоразумению назвали «отель», лучи игривого солнца пробивались через окно и обжигали мою руку с чернильным пером. Само провидение звало меня в дальнейший путь, делая моё последующее пребывание в этом порту невыносимым, а солнце лишь этому свидетельствовало и со своей щедрой подачи давало мне знак, минуя своим теплом мои сомнения и согревая надеждой моё сердце. Я писал своей матери, которая, вынужденная терпеть выходки своего сына-обалдуя, не получала от него весточки вот уже добрых два месяца. Преисполненный юношескими порывами и грёзами об ожидающих меня путешествиях, в письме я изложил следующее:

Дорогая моя любовь! Пишу Вам с благоговейными и трепетными мыслями о Вас и Вашей Любви, которая единственная в этом мире является мне опорой и поддержкой. Прошу Вас, не вините своего необузданного дурака, являющегося рабом своей авантюрной Души и её всесильного влияния на благодатный рассудок! Я вновь отбываю в путешествие, потому как всё ещё ищу свою путеводную звезду, которая, как мне кажется, светит прямо надо мной, но к которой я так не милосерден, что всё ещё не ощущаю явственно её свечения. Я должен, моя дорогая матушка, следовать ей, пусть даже слепо, но преисполненный смелостью и отчаянием, какие только может знать этот удивительный и бескрайний мир, где мне посчастливилось родиться! Только эта звезда способна избавить меня от тяжести тесноты моих телесных пут и дать моим крыльям распуститься. Только лишь им суждено унести меня на край вечности, где, быть может, мне предстоит обрести покой. День ото дня звезда зовёт меня всё явственнее, и день ото дня я становлюсь всё слабже, отказывая себе в беспрекословном следовании его громоподобному гласу! Я всегда с Вами! Прошу Вас, мой воздух и моё дыхание, ощутите, что я совсем рядом, всё теми же влюблёнными глазами созерцающий Ваш прекрасный и неповторимый образ. Обещаю Вам, что, где бы я ни был, он будет сопутствовать мне, вдохновляя меня на всё новые благородные свершения, сквозь которые будет ясно литься на землю моя светлая суть! Даю Вам на это своё слово.

Искренне Ваш и озарённый Вашей светлостью

сын Люсид.

Мой корабль в прекрасное далёко отправлялся через половину часа. Этого было достаточно, чтобы передать моё письмо смотрителю отеля и настрого предупредить его о крайней необходимости в доставке сего письма в самые сжатые сроки. Смотритель оказался на редкость сговорчивым, в чём он поспешил меня уверить после получения от меня пару добрых десятков шиллингов.Не сколько убеждённый благородством смотрителя, а сколько своей смекалкой пообещать ему дополнительное вознаграждение по прибытию письма на место, я, преисполнившись благоговением перед предстоящими открытиями, отчалил от берега на старом деревянном фрегате, разрезавшем подобного кряхтящему гиганту-киту голубую гладь океана.

Огромные паруса, нависшие надо мной, укрывали меня от жара знойного солнца, в результате чего я мог свободно и беззаботно любоваться необъятной голубой гладью, обдуваемый тёплым и ласковым ветром перемен. Моё сердце не знало покоя и, казалось, что это именно оно гонит корабль в далёкое путешествие. Как никогда я чувствовал всю значимость и знаменательность предстоящего путешествия, полностью открываясь потокам собственной судьбы, пронизывающим каждый квадратный миллиметр фрегата, несущего меня на встречу свершениям. Сама природа была моим навигатором, а мой неугомонный дух задувал в алые паруса, одухотворяя корабль и высекая рисунок моей истории на скрижалях вечности. Ах, океан, мы с тобой так похожи! Ты, как и я, раскинулся перед солнцем, обласканный теплотой его золота и, как и я, ты безграничен и загадочен, скрывая в своей бездне великую мистерию жизни! В тебе отражаются небеса! Я же ношу небеса в себе и отражаю их в своих очах! Ты мой отец, брат и воплощение моего благословенного духа! Один ты ведаешь тайну единства, соединяя горизонтом голубизну бескрайних небес и лазурь нескончаемой водной глади! О, как же глупы люди, кто, имея подле себя источник бесконечного вдохновения, не сливается с тобой и не впадает в тебя каплей, растворившейся в истоке! Ты один, океан, молчишь о тайнах, которые ещё предстоит открыть человечеству, как только оно признает твоё единоправное могущество и преклонит перед тобой свои колени. Воистину, ты и я суть одно и от одного!

Окрылённый своей целью, я предвкушал грядущее. Моя интуиция неустанно будоражила моё сердце, ведая о будущем, которое пока было сокрыто от моего разума завесой тайны. Я плыл на встречу своей судьбе, и голос духа неумолимо убеждал меня в том, что путешествие сие останется не только в моей памяти, но и запечатлится светлым оттиском в моей благородной душе. Влекомый своими мыслями, я был недосягаем для будничной суматохи, царившей на палубе. Матросы то и дело перебрасывались друг с другом неведомыми мне жестами, переговариваясь между собой на неизвестном мне наречии, и поправляли тросы, дабы паруса раскрывались озорному ветру со всей своей широтой, и корабль набирал ход.

Я покинул своё насиженное место и двинулся к носу судна, чтобы продлить удовольствие и лицезреть ход фрегата, разбивающего со всего маха океанские волны. Ближе к носу корабля царившая на палубе суета заметно стихла, оставив меня наедине с прелестной девой, чей прекрасный образ не под силу было затмить даже океану. Её утончённый и лёгкий стан был подобен неосязаемости ветра, а белые рученьки, словно два крыла, прикрывали нежное тело, держа белую вуаль, согревающую эту прелестную незнакомку от прохлады воздушных потоков океана. Лицо этого небесного создания было устремлено вперёд по ходу корабля, а взгляд был полон одухотворённости и решимости, словно я был свидетелем воплощения львиного сердца не в каком-нибудь кавалере рыцарского ордена, а в этой хрупкой нимфе. Золото её кудрей было вторым солнцем, что щедро снизошло на палубу нашего фрегата и благосклонно сопровождало его, отводя от команды и пассажиров всякие невзгоды и напасти.

С трудом мне удавалось сохранять ясность восприятия и не поддаваться чарам женского обаяния, что столь обширным потоком нахлынули на меня при виде этой прелестной незнакомки. Сдерживаемый своим благородным воспитанием и волей кавалера, я позволил себе созерцать столь нежный образ девушки, который сразу стал приятен и близок моему сердцу. Дева была поглощена собственными мыслями и всматривалась в горизонт, словно чего-то ожидая. В какой-то миг я ощутил, что тоска пленила это милое создание, а сердце её окутала печаль. Девушка была полностью в своих мыслях и не придала никакого внимания моему присутствию в нескольких шагах от неё. Вдруг она повернулась в мою сторону, и я встретился с ней взглядом. В голубых и бездонных глазах загадочной незнакомки я увидел грусть такого качества, какое до селе мне было не ведомо. Мгновение пересечения наших взоров мне показалось вечностью, в которой я растворился без остатка. Неизвестная мне дева была воплощением самой печали и грусти. Казалось, что нет в этом тесном мире ничего, что могло противостоять силе, охватившей разум и душу прекрасной нимфы. Она обладала хрупким станом, но бездна, скрывавшаяся у неё внутри, поистине была приютом силы, способной раздвинуть раскинувшиеся перед нами голубые воды. Всё это я увидел в короткий миг встречи наших взглядов. Дева отвернулась и вновь стала созерцать объятие двух бесконечностей, гордо приподняв свой утончённый подбородок и оголив нежность своей шеи, даже не заметив моего существования.

Я чувствовал в душе своей волнение, а сосуды мои, которым предназначалось нести кровь, наполнились огнём, что испепелял моё тело. Незаметно ухватившись рукой за металлическое ограждение, я предостерёг себя от нелепости падения, и бросил свой взор на океан. Лишь он успокоил меня, восстановив моё дыхание, а вмести с ним успокоив мои чувства. Я должен был узнать имя этой девы во что бы то ни стало. Собравшись с духом и сделав несколько шагов в её сторону, я произнёс:

- Простите ли вы бестактность моего порыва потревожить ваши раздумья, мне неведомо. Но, уверяю вас, я заложник ситуации, и у меня нет никакого иного варианта. Я будто знал вас всю свою жизнь, хотя вижу вас впервые. Моё имя Люсид. Прошу вас, не откажите мне в знакомстве и назовите своё.

Чарующая незнакомка не вняла моему обращению, продолжая оставаться в плену своей грусти. Но эта грусть была другого качества. Она была глубока и необъятна. Глядя на деву, я видел великолепие природы, благоухающее красотой и очарованием. Волосы девушки словно молодые побеги деревьев развивались на ветру. Зацелованные и убаюканные им, они шептали о нежности, которую вложила в них при рождении мать-природа. Изгибы черт лица прекрасной и таинственной незнакомки были горными хребтами, от которых в солнечный день отражается солнце и выливает своё тепло на зелёные луга, раскинувшиеся у их подножий, наполняя землю силой, а пробивающиеся ростки жизнью. Слёзы, текущие по щекам прелестной девушки, напомнили мне о ручьях, берущих своё начало у ледников горных вершин. Как и эти ручьи, они были кристально чисты. Отражая переливы и мерцания звёзд небосвода, капли слёз были зеркалом, в котором отражалась бесконечность, раскинувшаяся перед взором человека. Серебро этого зеркала было добыто из бесконечности внутренней, скрывающейся в самом человеке, магическая частота металла которого свидетельствовала о великом единении небесного и земного, которым в сущности является человеческая природа. Два бездонных голубых озера с живой водой были глазами девы. Всё, с чем соприкасались их воды, оживало и избавлялось от пыли забвения и от усталости разговоров о собственном «я», что оскверняют содержимое, подаренное созвездиями небес. И всё это в деве связывала печаль, рождённая осознанием бренности приходящего.

Прелестное создание словно журавушка грациозно взмахнула рукой и дотронулось до своего лица, вытирая платком слёзы. Затем дева повернулась ко мне и с благородным спокойствием произнесла:

- София. - Мелодичность её голоса выражала всю утончённость, свойственную проявлениям её притягательной сути. - Что привело вас на борт этого корабля? Жажда наживы и тщеславие, которыми поражён каждый член экипажа?

- О, отнюдь! Полагаю, я далёк от идеалов, путеводной звездой горящей для всей команды. Это я почувствовал, лишь только ступил на скрипучее дерево фрегата. Так мне поведала моя интуиция, - аккуратно выводя каждое слово, ответил я. - Я лишь путник, влекомый неизведанной тайной, чей голос я слышу с каждым днём всё отчётливее.

- И как часто вы прибегаете к своей интуиции, Люсид? - с тем же спокойствием в голосе поинтересовалась София.

- Разве есть ещё что-то у человека, соединяющее его разум и душу, помимо интуиции? Разве может человек лицезреть суть вещей, если глаза его будут очарованы оболочкой, а сердце не наполнено чувствами, сила которых позволяет видеть сквозь? - Вдохновение, охватившее меня, само рождало слова на кончике моего языка. Я был всего лишь граммофоном, инструментом в руках природы, озвучивающим фундаментальные истины. - Когда не виден мне свет, я перестаю доверять глазам, и слышу то, что говорит мне интуиция. Она возводит мосты, по которым я перехожу реки сомнений и добираюсь в обиталище моего духа. В этот момент мною овладевает чистый огонь знания, что освобождает моё сердце от льда и выжигает в нём скверну. Так во мне умирает неверие, и остаётся побуждение к действию. Действуя, я прокладываю путь к своей цели.

-Это странно, Люсид, - София едва заметно улыбнулась, - вы говорите туманно, но я вас прекрасно понимаю.

- Моя матушка говорила мне, что подобно тому, как через дырявую крышу капает дождевая вода во время ливня, так и через слаборазвитый разум, просачивается вожделение, когда он созерцает мир. Вещи, о которых я рассказываю вам, могут быть не понятны лишь для того, кто не испытывает тягостную жажду знаний и чей разум не служит просвещению.

- Я согласна с вами. - София едва заметно кивнула в знак одобрения. - Скажите, Люсид, верите ли вы в случай?

- Лишь суеверные люди склоняют и убеждают других во всемогущество случая, к коим я не отношу себя. Знающие же люди видят, как всё в протекающей перед их глазами жизни соединено провидением — замыслом, что придаёт скоротечности смысл и позволяет пробудить и взрастить душу чуткому созерцателю. Ведь человек рождается без величия и даже без человечности. Он лишь тело, обречённое ходить по земле, в которой однажды оно найдёт свой последний приют. По моему глубокому убеждению перед человеком стоит вызов взрастить в себе человечность, питая её плодоносные побеги бескорыстным и упорным трудом и словно живительным дождём орошая их даром рождать в себе благородные мысли. Именно так в человеческом теле рождается сам человек. Без осознания себя частью провидения и ощущения величия его и своего собственного духа человек становится жертвой неведомой ему силы, которые он зовёт «случайность».

- И здесь я должна с вами согласится, - в глазах Софии появился блеск. Она смотрела на меня, внимая каждому моего слову. - Признаюсь вам, я давно не слышала ни от кого ничего подобного. Мудрые говорят, что устами людей, говорящих о вечности, говорит она сама. Истинно, бездна бездну призывает. - После этих слов София замолчала. Она отвернулась от меня, как прежде, и пронзительно всматривалась в горизонт, пока безграничный голубой океан качал фрегат, подгоняемый нашими с ней судьбами. - Я хочу рассказать вам историю, Люсид, - вдруг заговорила прекрасная дева. - Это история моей жизни, в которой немало предательства и боли. То, что вы сказали сейчас, задело моё живое сердце, которому чужда людская ложь и слепота, поразившая их очи. Излив вам свою душу, я чувствую, что смогу отказаться от притязаний на своё прошлое. У вас сильное сердце. Так пусть же оно и станет моим судьёй и вынесет справедливый вердикт, ибо одна я сделать это не в силах. - София прервалась. Мне показалось, что объект, о котором она собиралась мне поведать, представляет для неё ношу, даже одно упоминание о котором угнетало её невинную душу.

- Я блудница, - начала вдруг София. - Но такой я стала не по своей воле. Я родилась в прекрасном городе, настолько далёком от этих земель, что многие из смертных даже не знают о его существовании. - София говорила, не отводя взгляда от надвигающихся на фрегат волн. – В этом городе прекрасные сады, а солнце согревает всех его жителей круглый год, даря каждой живой душе теплоту и уют. Эти сады питаются водами, что по своей чистоте равны взгляду младенца. Каждый житель за городскими стенами не ведает печали и относится к другим с глубоким уважением и благоговением. Мудрые правят в городе, а потому он никогда не знает войн, а его народ не ведает распрей и сплетен. Кажется, сами небеса наполняются радостью, раскидываясь над городищем, в котором законом является честь, а движущими силами — эволюция и прогресс. Я росла в нём, влекомая своими девичьими грёзами до своего совершеннолетия. Моё игривое сердце трепетало всякий раз, когда я видела всё и всех живущих в городе, ибо в каждом я видела отражение красоты и любви, переполнявших мою наивную и благородную суть.

Лишь только я стала совершеннолетней, я узнала, что мы были не единственными живущими и заселяющими округу, и что в долине, расположенной у подножия горы, на которой возвышается великолепие моего города, находился другой город, о котором я никогда не знала. Быть может старшие, понимая меня и моё игривое любопытство, намеренно скрывали от меня этот факт. Моё сердце переполнилось искренней радостью, ибо я полагала, что законы, являющиеся незыблемыми и основополагающими для нас, были едины для всех живущих на этой земле. Я захотела посетить неведомое мне городище, чтобы увидеть и узнать ещё больше людей, в которых я бы видела всё то, чем была очарована моя душа — любовь к красоте и стремление к познанию.

Настал день, и я отправилась вниз, к подножию, попрощавшись с отцом и матерью, а также со всем, кого я любила и знала. Спускаясь с горы я всё больше очаровывалась крепостью, чей вид всё больше открывался мне сквозь облака и туманы, окружавшие вершину, где жила я. Город был огромен и прекрасен. Приближаясь к нему, я чувствовала, что его пронизывает сама жизнь — всё в нём бурлило и кипело, все в нём кипели и бурлили. Именно здесь начались мои беды, о которых я даже не подозревала.

Едва я ступила на одну из городских улиц, я встретила молодого юношу, чей прекрасный облик пленил меня. Мы стали с ним знакомы и вскоре сыграли свадьбу. Я была ему верной женой, отдавая ему весь свой пыл и добродетель, служа ему опорой и вдохновением. Он говорил красивые слова, в которые мне хотелось верить. Но сердце моё кровоточило, ибо оно открывало мне, что муж мой не тот, за кого себя выдаёт, что его душой управляет беззаконие и беспринципность, и что душа его пала ниц перед богами, рабом которых он был - алчность и корысть. Сердце неустанно говорило мне об этом, но мои глаза обманывались всякий раз, когда я смотрела с любовью на своего избранника и на его прекрасный облик, что так был похож на облик близких мне людей, которых я оставила в городе, где родилась. Я верила своему мужу и не прислушивалась к голосу, кричащему об обмане у меня внутри. Я искала в нём то, что оставила однажды у себя в отчем доме, но так берегла в себе — благоговение перед мудростью и отвращение к глупости и безрассудству. Ничего этого не было в моём муже. И я оставила его. Но через короткое время я очаровалась другим юношей, чей облик был ещё более прекрасен и ещё более напоминал образы любимых мне людей, которых я оставила на вершине высокой горы, где родилась. Но всё повторилось, и я вновь обманулась. Мой второй муж был тираном и бессовестно эксплуатировал меня и мои благородные порывы быть ему нежной и доброй женой. Испив меня сполна, он избавился от меня, отдав меня в публичный дом и обозвав меня сумасшедшей. В этом доме каждый пользовался мной по своему желанию, так как цена мне была низка, а мои идеалы не стоили ничего.

Я знала многих мужчин и даже женщин, чьи образы могли тревожить мою душу своим великолепием, и кто мог бы пойти за жителей города, где находился мой отчий дом. Но эти люди были прекрасны лишь внешне, а их сходство с любимыми мне жителями рассекающей облака вершины было поверхностно. Внутри же этих людей была пустота, которая порочила их и убивала в них любовь к жизни, труду и преодолению. Это были слабаки, одурманенные вещами, которые их окружали. Каждый раз, видя одного из мужчин или женщин, я видела за их плечами смерть, что, склонившись, шептала им в уши, приближая день, когда она сможет вынуть из них жизнь. Словно проклятые эти люди портили всё, к чему тянулась пустота их падших душ.

Со временем я перестала сравнивать и искать в этих людях отражение родственных мне сердец, что окружали меня с самого рождения. Я забыла образ своего отца, и силы покинули меня. Оставаясь пленницей, я не могла покинуть место, где жизнь плакала над пустой чашей, через треснувшее дно которой вытекла её последняя капля. Меня поразило бессилие и забвение. Дорога домой для меня исчезла из этого мира, и я не могла вернуться к очагу, от которого однажды зажёгся огонь в моём сердце, и где я впервые выпила живой воды, пробудившей мой разум и душу.

Вскоре в город приехал работорговец, и меня продали ему. Теперь он мой хозяин, которому я служу и отдаю все свои силы. Он бороздит просторы океана, не ведая, что удача, сопутствующая ему — моя удача. Он принимает все свои успехи на свой счёт и упивается своей значимостью, не подозревая, что это я уговариваю каждый миг смерть, стоящую за его плечами, дать ему ещё времени. Работорговец же использует его бездарно, увлекаясь безделушками, которые выручает от торговли людьми и из-за которых он пускается во всё новые плавания. Глупец! Он ищет золото и не видит, что истинное золото находится у него под носом, - солнце блеснуло в золотых кудрях Софии. - Это корабль моего хозяина. На нём мы сейчас плывём, Люсид.

После этого София умолкла, и мы оба внимали шуму волн, что бились о корму фрегата. Я был поражён очарованием и умом этой девушки. Её искренность и простота пронзили меня насквозь, питая фибры моей души любовью к этому милому созданию. Словно отец, я хотел прижать к себе дочь, измученную и израненную миром, которому она доверилась. Ведь не глупость владела Софией и заставила её открыться окружающим опасностям. Не глупость, но смелость и благородство! Она искала во всём искры огня её собственного очага, которые, как ей казалось, ветер разнёс по всему свету. Она не хотела мириться с бессердечием и отчаянно взывала к остаткам чувств в людях. Не её вина, что её предали. Предательство — всегда подлость и всегда односторонний процесс. Заручившись доверием, только глупец не видит, что вместе с ним приходит испытывающая человека сила, которая взывает к его потаённой сути, пуповиной связывающей человеческое существо со всем мирозданием. Именно от этой сути он кормится, созревая подобно плоду могущего дерева, чтобы однажды упасть на эту землю и напитать её силой жизни и знанием о первоистоке, заключёнными в плоду. Предавая, человек отрекается от этой силы. Предатель, а не его доверитель, искренне и благородно поручившийся за него перед небесами, лишает себя возможности слышать голос самих звёзд. Со своей высоты созвездия не видят тлен, коптящий уголь, которому не суждено разгореться пожаром любви к знанию и мудрости. Они видят лишь тех из людей, кто обращает к ним свой взор и внимает их сиянию, тех из смертных, кто отвечает им своим собственным свечением вне зависимости от мрака окружающей темноты. Звёзды говорят с отвечающими им существами, с ответственными и полными жизни и сил созданиями. Именно так сила забавляется с людьми и испытывает их, проникая в человеческие жизни от других существ вместе с энергией доверия. Выдержав испытание, человек никогда более не способен отречься от этой благодетельной энергии, потому как сам становится её воплощением. Выдержать испытание доверием — значит возвысить в себе законы души и взрастить ещё одну крупицу воли, что убывает с каждой секундой, как и человеческий дух. На это способны только сильные существа, смертельно больные благородством своих душ.

Ах, София! Знай же, что моё сердце стало твоим слугой! Оно искало тебя и мучилось всё это время, словно мать, у которой выкрали её прекрасную дочь. Я благодарен судьбе, моя родная, что встретил тебя. Нежность твоего стана, лёгкость твоих жестов, журчание твоих речей и золото твоих косм — вот о чём горевала моя натура, окружённая тленом насильственного бытия! Ты моя, а я твой!

- Я вижу, - спокойно и решительно произнёс я. - Я вижу знак, которым со мной говорит мой дух. И этот знак вы, София. Мы должны покинуть этот корабль, дабы не обременённые шумом его скрипа предаться созерцанию величественности наших душ. Именно так мы сможем помочь друг другу и излечить наши израненные поиском сердца. Услышав вас и внимая свету вашей искренности, я преисполнился энергией и силой и лишился сомнений. Вы это и есть цель моего путешествия. Без вас я словно однокрылый лебедь, который не в силах воспарить над бренной землёй и воссоединиться с небесами, своим истинным домом, вложившими в меня семя любви к свободе и полёту. Уйдёмте же со мной, милая прекрасная дева! Вы моё второе сердце!

С этими словами я приблизился к Софии и взглянул в её глаза. Они были полны, как воды окружавшего нас океана, но в них будто не было свечения. Без тени сомнения я с силой прижал Софию к себе и коснулся её нежных губ своими губами, подарив ей поцелуй, полный любви и трепета, с которыми прохладный ветер трепал её золотые кудри. Она закрыла свои глаза, а её лебяжьи руки обвили меня словно два крыла. Не знал я в жизни моментов более радостных и нежных, чем минуты нашего поцелуя.

Той же ночью фрегат, несущий нас по волнам океана, проплывал остров, не отмеченный по неизвестным причинам на навигационных картах. Взяв только необходимое, мы с Софией отчалили от корабля на шлюпке и выбрали курс аккурат по направлению к этому острову. Мы плыли несколько часов, а быть может вечность, но наши ступни скоро ступили на чистый песок берега. Остров был покрыт живительной растительностью, пальмами и плодородными деревьями. А в нескольких стах метрах от берега находились луга, что расположились у подножия высокой горы.

Влекомые желанием найти ночлег мы стали искать удобное и защищённое место, чтобы соорудить нечто похожее на шалаш. Вдруг мы услышали крики, напоминающие детский плач. Они доносились со стороны зелёного луга у подножия горы. Сорвав с себя одежду, я обернул её вокруг сломанной мной ветки и макнул её в глину, которая оказалась на берегу. Высекая искру кремнем, оказавшимся в кармане моих штанов, я поджёг одежду, соорудив тем самым освещающий наш путь факел. Мы двинулись в направлении криков и уже через тридцать минут, а быть может вечность, мы настигли его источник. Раздвинув зелень луга, мы увидели божественное дитя, укутанное в белый шёлк и прозрачную белую вуаль, скрывающее его личико. Я аккуратно взял дитё на руки и откинул материю, что мешала мне лицезреть милость его лица. Ребёнок тут же перестал плакать. Это было поистине чудесное дитя, с глубоким и чистым взглядом. На его шее словно слеза висел красивый голубой медальон, что очаровал меня своей изысканностью. Я чувствовал необъяснимое чувство родства с этим ребёнком, которого я видел впервые.

- Это дитя подарили нам небеса, - вдруг произнесла София. - Я стану ему матерью, чтобы его жизнь наполнилась любовью и нежностью. Ты же, Люсид, стань ему отцом, вдыхая в его дни дух мудрости и силу к созиданию. И пусть наш союз будет союзом не тел, но душ. Ибо семья — это родство не по крови, но по цели. Я готова служить тебе верой и правдой и быть верной женой. Будь же ты нам опорой и добродетелью, отражением мира не земного, но того, в котором пребывают созвездия на бескрайнем небосводе. Будь бездной, в которой я найду свой приют. Наш сын же будет силой, воплощающей истину и мудрость на этой земле.

В этот миг я вновь приблизился к Софии и вновь поцеловал её, касаясь своими горячими губами нежность, воплощённую в её губах. Так мы заключили наш союз перед лицом необъятных небес и живым ликом плодородной земли, которые стали свидетелями сего вечного единства душ.

Глава IV

Песочный замок на берегу океана

Яркий свет касался моих глаз и грел моё лицо. Я чувствовал, что улыбаюсь. Глубокое чувство радости стало моим верным спутником и свидетелем того, что происходило со мной в компании благородных господ, столь щедрым жестом пригласивших меня на свою трапезу. Не открывая глаз, и увлечённый своими чувствами, я слышал звук столовых приборов, которыми, по всей видимости, прекрасная чета орудовала, принимая изысканные яства столь мистического и загадочного обеда. Моя душа в это время была неизмеримо больше моего тела. Я не был обременён ощущением ограниченности своей бренной оболочки и чувствовал единение со всем, что наполняло великолепие окружавшего меня мира. Быть может, я находился в таком состоянии минуты, а, быть может, вечность — это было неведомо моему сознанию. Сейчас это не имело никакого значения. Я был полностью и без остатка своими чувствами, которые по мистическому мосту, выстроенному благородными господами и соединяющему мир внутренний и мир внешний, вылились наружу, пленив моё сознание и утянув его в вечность созидающего водоворота энергий, что скрыт взгляду обычного человека. Всё, чем отвечало моё тело в это время происходящему со мной, была улыбка, растянувшаяся на моём светлом лице. Я чувствовал благоговение перед тайнами, что, как ведали мои чувства, скрывались перед моим взором, а душу мою сковал трепет от ощущения пути, что раскинулся впереди и вёл в бесконечность.

- Мы рады, что вы стали свидетелем мистического союза, свадьбы двух сердец. Вы скоро поймёте истинный смысл увиденного. Осталось совсем немного. - Этот голос я слышал впервые, и он был мне незнаком. Я открыл свои глаза, и яркий золотой свет солнца ударил в мои очи, отчего мне пришлось закрыть их руками. В это же мгновение до моих ушей донёсся смех с той же стороны, откуда я ранее слышал речь. - К свету нужно привыкнуть. Это требует времени. Люди боятся света, заключённого у них внутри, и поклоняются солнцу внешнему вместо того, чтобы искать свет истины. Ведь золотистый свет, разлитый перед их взорами от видимого светила — отражение истинного света, изливаемого настоящим солнцем, видение которого доступно лишь существам с пробуждёнными чувствами. - Моим глазам удалось сфокусироваться, и я увидел перед собой Кристофа. На нём уже не было очков, прежде скрывавших его взгляд от меня. Сейчас же он взирал глазами, полными блеска и спокойствия.

- Восприятие этого светила, - продолжал он, - освобождает человека от рабства материи, осязаемого его органами чувств, ибо человек становится озарённым светом знания и мудрости. Так пробуждается его разум, и на него снисходит озарение. В это мгновение у человека появляется судьба, ибо он становится мистиком, существом, ищущим истину по велению сердца и идущим по пути веры в сокрытое от обычного человеческого сознания пеленой невежества и неведения. До этой секунды человек — лишь оболочка, которая внешне похожа на тех, чей неимоверный труд за многие миллионы лет вдохнул в неё величие и благодаря кому в ней появилось благородство, названное явлением «человек». Это сделали люди знания, Ярослав, мистики. Бессмертным человека делает познание. Ощущая могущество своей бессмертной сути, мистики пребывают в вечности, откуда черпают идеи — единственное, что движет остальное человечество по пути эволюции.

- Благодарю вас, Кристоф, за столь яркие образы и откровения, к которым я испытываю глубокое доверие и непреодолимую тягу, - я попытался выразить свою признательность загадочному старику, который лишь внешне напоминал старца, но от которого веяло ясностью и молодостью.

- Именно ваше полное доверие процессу растопило лёд, который вы так старательно собирали на протяжении всей своей жизни, - мягким басистым голосом ответил Кристоф. - Не стоит благодарить за закономерность. Мы лишь эхо вашего зова, посланники дома истины, спрятанного созвездиями на бесконечном своде небес, где в вас вдохнуло жизнь провидение. Ваше время пришло. Мы позвали вас, и вы нас услышали. Если вам так угодно, благодарите себя, - Кристоф ухмыльнулся, и тут же его лицо озарилось ребяческой улыбкой.

Остальные присутствующие за столом не придавали происходящему какой-нибудь значимости. Они были поглощены яствами, что находились на праздничном столе, за которым происходили поистине неведомые и таинственные вещи. Сердце моё не слушалось меня и томилось в ожидании каждого следующего слова, проявляющего в осязаемый моими ушами мир мудрость, воплощённую в загадочном существе по имени Кристоф. Моё сознание растворилось в его речах, душа же вздымалась над столом, одухотворённая эхом вечного, о котором мне ведал этот благородный господин. Я же внемлел каждому его слову, забыв о времени и цели своей миссии, что была поручена мне моим руководством. Всё больше во мне крепла уверенность, что цель эта родилась сейчас, за столом, где я находился в компании неординарных персон, лишь внешне схожих с окружающими людьми. В них таилась живительная сила пробуждённых чувств. Сила эта прошла сквозь меня и нашла в моей зачерствевшей душе плодородную почву, посеяв в неё семена познания и оросив их водой из живительного источника мудрости.

- Я хочу рассказать вам свою историю, - прервал мои мысли Кристоф. - Но сперва я попрошу вас испить старого благоухающего вина, чей букет был подобран искусными виноделами многие и многие года тому назад. Благодаря им у нас с вами есть возможность насладиться глубиной изумительного вкуса, что берёт своё начало в древности, - Кристоф сделал жест, и к нашему столику подошёл Виктор. В его руках обёрнутой в белое полотенце находилась хрустальная бутыль. Свет солнца переливался и преломлялся в ней, и казалось, что внутри плескалось не вино, но напиток, цвет которого походил на цвет самого золота. Виктор наполнил два фужера. Один он подал Кристофу, другой поставил подле меня.

- Окажите мне честь, Ярослав, - спокойно произнёс Кристоф, - пригубите и скажите, что вы почувствуете. Я уверен, вкус сего напитка не оставит вас равнодушным.

Я поднял фужер с вином и поднёс его к носу, чтобы насладиться изысканным запахом высокородного зелья. Стоило мне сделать это, как я почувствовал, что всё моё естество вздыбилось подобно морской пене волн, бьющихся о скалистый берег. Изысканность запаха вина была необычайно притягательна и проникла в моё естество до самых его глубин, окрыляя меня и возвеличивая великолепие труда виноделов, сотворивших сей шедевр. Являясь знатоком искусства виночерпия, мне было не под силу разбить осязаемый мной аромат на компоненты, чтобы определить сорт и происхождение винограда, а также погреб, где было выдержано само вино.

- Плодоносная земля, давшая сил и жизни этому напитку, находится очень далеко от здешних мест, Ярослав. Скажу вам больше, простым смертным туда путь закрыт. Смотрите не глазами, но сердцем. И, ежели оно настолько же чисто, насколько аристократично вино в вашем фужере, вы увидите исток.

Голос Кристофа действовал на меня магически. Я поднял бокал и начал вглядываться в очарование прозрачности хрусталя, из которого он был сделан. Странным образом помимо своего отражения на его поверхности я различал видения, которые при пристальном созерцании начали складываться в единую картину.

- Когда-то я был правителем прекрасного края, который никогда не знал ни бедствий, ни упадка, - продолжал Кристоф. Слушая его, я мог видеть в отражении на поверхности бокала всё, о чём возвещал этот благородный джентльмен. - Народ, который правдой и верой служил мне, никогда не знал лишений и войн, а доброта и честь были незыблемыми основами их жизни. Я жил в замке, что находился на берегу океана, рождённого братом-близнецом бескрайних небес и вдохновляющего и одухотворяющего своим великолепием всех жителей королевства. Высота башен замка свидетельствовала моим подчинённым о величии и главенстве в нашем королевстве небесных законов, которые были установлены моими благородными предками во имя процветания всего народа, населяющего королевство. Тяжеловесные и крепкие камни, из которых был сделан замок, олицетворяли силу и неустанный труд, с которыми жители моего царства воплощали эти законы на земле. Весь мой народ склонял свои головы перед мудростью и знаниями, являющимися фундаментом, на котором зиждилось благосостояние царства, которым мне выпала великая честь править. - Я видел в отражении своего бокала высокий каменный замок, расположенный почти на берегу океана, выплёскивающегося лазурью своих могущественных волн на чистейший песок, изнеженный под яркий тропический солнцем. Рядом с замком я видел множество домов, которые своей красотой соответствовали великолепию и могуществу королевского сооружения и были его прекрасным и естественным дополнением. Множество людей, живущих в этих домах, сновали по мощённым улицам города. Сама жизнь растворилась в этом месте, вдыхая в каждый кубический миллиметр пространства красоту и очарование.

- Во время, свободное от управленческих дел, я смотрел на воды океана, что всегда завладевали моим внимание без остатка, и в шуме волн которого я слышал неутомимым зов, пленником которого я стал впоследствии. Всё чаще и чаще я находил время, чтобы предаться созерцанию океана, и всё больше и больше ко мне приходило осознание моего с ним единства. То, что звало меня и что находилось в нём, было неимоверно больше меня самого и даже всего королевства, которым мне выпала великая честь править.

Шли годы. И в один день, уходя от мирской суеты, и влекомый душевными муками, какие не могла более сдерживать моя бренная плоть, я спустился к океану, чтобы на песчаном берегу найти своё уединение. Я глядел на него, и воды его отвечали мне. В них была растворена вечность, и она взирала на меня всем своим могуществом. Каждая клетка моего естества наполнилась этой вечностью и её безмерным могуществом. Океан поглотил меня, и я слился с ним в единстве подобно одной из мириад капель, его составляющих. Я стал воплощением океана, и моя жизнь напиталась дыханием бесконечности, родники которой питали его чистые лазурные воды.

Волны касались моих стоп, смывая с них песок земли, на которой томилась моя душа, заключённая в тюрьме плоти. Одна из волн вынесла на берег посох, сделанный из неведомого мне благородного дерева. Родившийся в моей душе порыв, отразил стремление моего духа и заставил моё тело согнуться, чтобы поднять сей странный жезл. Он был гладким на ощупь и прочным подобно оси, вокруг которой вращаются планеты, делая обороты и огибая далёкие солнца, горящие в небесных созвездиях. Посох был сделан искусным мастером с таким умением, которое я не ведал за всю свою долгую мирскую жизнь. Я взял его в руки и увидел, как моё одеяние превратилось в лохмотья. В это мгновение я обернулся, чтобы посмотреть на каменный замок, в котором я нашёл свой мирской приют. Но его каменные стены превратились в песок, а от их монументальности и неприступности не осталось и следа. Вдруг волны сделались настолько сильными, что своей пеной начали касаться самого замка, который вскоре рассыпался подобно мокрому песку и был унесён водами в океан. От моего королевства не осталось ничего. Забрав мои владения, океан оставил мне изысканный посох и одарил меня неимоверной радостью и благоговением, навсегда окутавшими моё сердце. Что же касается вашего замка, Ярослав, - Кристоф сделал паузу, позволив мне оторваться от созерцания отражения на хрустале бокала и уловить его пронзительный взгляд, - я видел, как его песок был смыт подобно замку, в котором когда-то жил я. Ваше время пришло. Океан уничтожил ваше песчаное королевство. Именно поэтому наша семья здесь. Оставьте ваши королевские владения и возьмите свой посох, став частью нашей семьи, частью великого союза с отметкой вечности, Ярослав. - После этих слов Кристоф, Люсид и прекрасная София встали со своих мест и подняли бокалы, приглашая меня отметить знаменательность момента.

- Предлагаю выпить за величие рождения человека! - Кристоф торжественно повысили голос. - Сегодня родился человек! - В едином порыве трое благородных господ вытянули свои руки и коснулись своими бокалами над столом. Преисполненный чувствами, я сделал то же самое.

- Добро пожаловать в семью, Ярослав! - Голоса всех троих слились в едином звучании, огранённом звоном хрусталя наших соприкоснувшихся бокалов. Тут же после этого я выпил залпом великолепное вино с чарующим ароматом, наполнявшее мой фужер, и вновь расположился на своём кресле, закрыв глаза. Я ощутил, как вино проникло в меня и стало моей кровью, одухотворяя моё естество и будоража моё сердце. Поистине загадочная и до боли странная семья незнакомых мне людей. Но именно к ним я испытывал то неуловимое чувство глубоко родства, которое я ощущал всякий раз, запрокидывая свою голову и созерцая сияние далёких светил.

Глава V

Excelsior

Окончив трапезу, я некоторое время находился в полном молчании. Причём молчали мои мысли, но чувства мои были неуёмны и возбуждены. Моё тело переполняла сила, источник которой находился у меня внутри. Подобно вулкану моё сердце изливало из себя воспламеняющее пламя, которое обжигало мою чувствительную натуру и заставляло её пылать огнём мудрости и познания, какой горит на алтаре в храме вечности.

Мой мятежный дух требовал выхода, и я был не в силах ему сопротивляться. Поднявшись к себе в номер, я принялся записывать загадочную и удивительную историю, которая произошла со мной в этом замечательном замке. С благодарностью к провидению и звёздам я искренне радуюсь, что наделён способностью слышать и внимать своим чувствам, которые единственные являются моими союзниками на этой прекрасной и маленькой земле. Вот и сейчас в порыве чувств я пишу эти строки, окрылённый поцелуем вечности в моё зачерствевшее темечко.

С древности считалось, что человек — это существо, неоднократно перевоплощающееся за свою земную жизнь. Причём древние мудрецы полагали, что истинно человек рождается лишь тогда, когда оживают в нём чувства, а этапы зрелости человеческой являются этапами становления и созревания человеческого разума. Сперва способный человек живёт лишь своим телом, чей корень растёт из земли. Поэтому он представляется несмышлёным младенцем, который всеми своими четырьмя конечностями опирается на земные пласты. Земля является его хозяйкой и владычицей, держащей в неволе его внимание и доверие. Когда же разум начинает крепнуть в человеке, он представляется существом с прямым станом, чьи ноги принадлежат земле, но голова находится высоко над ней, чтобы наблюдать созвездия и движения светила в небесах. После, когда человеческое естество крепнет, и в нём оживает философия, и становятся незыблемыми принципы, оно превращается в старца, кто держит посох, являющийся олицетворением мудрости, соединяющей землю с небесами. В человеке появился стержень, которым он опирается о землю и пронзает её остриём истины, оставляя на её поверхности следы, по которым поколения, идущие следом, найдут путь к истоку, став с ним одним целым.

Младенец Константин - символ моего бренного тела, чья земная крепость, как сосуд, является вместилищем и обиталищем моих разума и чувств. Именно телу я обязан тем, что мой дух способен выражать себя на земле, где ему доводилось бывать не единожды, наполняя разные оболочки. Лишённое в своей сути корня истинной жизни земное тело словно младенец является беззащитным в мире, где правит просвещение и мудрость. Поэтому этот младенец нуждается в защите своих родителей — разума и интуиции, образы коих были Люсид и София. Зрелый муж, Люсид, слеп без своей супруги-души, Софии. Лишь их союз способен взрастить сосуд, в котором найдёт своё пристанище вечность — тело, способное являться инструментом в руках мудрости природы без права притязания на силу, присущую ей. Чистый и отзывчивый проводник. Люсид слеп пока не отыщет и не возьмёт себе в вечные супруги интуицию души, Софию. Её свет и флюиды озарят Люсида, сделав его восприимчивым к знанию, золотыми крупицами спрятанному в земных недрах, и которые Люсиду предстоит отыскать, как это делали когда-то все алхимики. Так интеллект становится разумом. В тандеме с интуицией разуму подвластно развить и выстроить структуру и иерархию, являющихся воплощением сил и воли небес, чья природа неуловима землёй, но благодаря которой она питается жизнью. Дух говорит с материей. Кристоф представляет заключительную стадию человека-разумного, ставшего воплощением самих небес на земле. Для этого необходимо обрести свой посох, ремесло, посредством которого мудрость и истина будут говорить с Кристофом. Человеку разумному суждено опираться на свой посох, ибо, созрев и наполнившись семенами вечности, опираться на землю он уже не в состоянии.

Обретя семью, я держусь за белое перо, что в сути своей и есть мой посох, и вывожу эти строки на белом листе бумаги. С надежной и верой я направляю свой взор в грядущее, ожидая, что сама вечность вдохнёт в выводимые мною буквы жизнь. Пусть оживёт сей текст. Пусть он коснётся открытого чувствующего сердца через чистоту и открытость читающих глаз. Abyssus abyssum invocat! Ибо в этом и является суть моей миссии, с которой я прибыл в этот замечательный замок, и которая была поручена мне моим небесным руководством.

Эпилог

Зелёная долина предгорья, куда ты привёл меня, это и есть я. Ведь я прихожу сюда всякий раз после того, как заканчивается очередное моё путешествие за могучими горами. Ибо только здесь я обретаю покой в присутствии тебя. Ты сказал мне, что я питаю побеги долины своими устремлениями к вечности, и что придёт день, когда здесь зацветёт прекрасный сад. Зелень побегов долины дарит мне воздух, которым я дышу, когда покидаю её. Ты дал мне крылья, чтобы я свободно парил и был равен высоте окружающих долину гор. Ничего не попросив взамен, ты вложил в моё сердце радость. Я же дал тебе слово, что всякий раз, оказываясь за пределами долины, буду находить тебя, обращаясь к радости в моём сердце. Так во мне появилось твоё дыхание, и я задышал полной грудью. Я ожил. Я зажил. Я обрёл свой путь. И по нему я вернусь в долину, чтобы вместе с тобой вкусить плодов вечности, что зреют в великолепии её сада.

Даю тебе своё слово.