Дяды

Глава 1. Детство

За окном старой покосившейся избушки лил осенний дождь. Крупные капли падали на землю, разбиваясь на радужные брызги, орошая вечную землю. Ещё было тепло, но деревья уже поменяли свои наряды, готовясь обнажиться к зиме. А в узкой комнате ютились двое: седовласый старец и его молодой ученик. Старик готовился к предстоящему дню памяти предков, потому перепроверял по десятому кругу необходимые ингредиенты и атрибуты, а розовощекий парень, лет четырнадцати уже давно сомлел от печки и теперь клевал носом, слушая шепотки пестуна. Неожиданно старик заговорил:

— Бабка лютая была. Дааа... У неё не забалуешь. Причём без разницы свой ты, али чужой, взрослый или ещё дитя, любого крепко держала в кулаке. Порой сидишь, думаешь, как бы Третьяку фофан поставить или крапивой стегануть по голым ногам, но без злобы, а ради хохмы. Только подумал и улыбнулся в своих мыслях, а тут, ка-а-ак клюкой прилетит по макушке, враз добрый настрой улетучивается, потом ещё этот каркающий окрик. " Думы держи в узде! Громкие и глупые мысли не дают душе распознать шаги горя и несчастий!" Бабку уважали и боялись все, даже кузнец! — тяжело вздохнул и вновь зашептал: — Здоровый был детина, не чета нынешнему племени, однажды пьяный сумел отбиться от волков одними руками. Рыжему варгу и вовсе хребет переломил, народ пока собирался на крики Васюты, а он уже сдюжил. Потом к бабке Маланье попал за помогой. Раны через седмицу запаршивели, а деревня без кузнеца, тьфу, просто десяток домов. Вот местные мужики его на руках и дотащили, а мы с детворой впереди бежали, дорогу указывали. Курей и шавок пинали, чтобы под ноги мужикам те не попали. Тогда то я к ней с услужение и попал, — ворожей задумался на минутку и принялся вновь толочь в ступе корешки. — Как сейчас помню, кузнеца наказала в дом тащить. После оглядела всех сурово так, пальцем меня поманила и приказала с этого момента каждый день приходить по утру. Маменька в слезы. "Не пущу к ведьме". Батенька тоже для виду пошумел, только вот никто ничего супротив не сделал. Дааа...

Старик вновь вздохнул, перебирая чёрными от постоянной работы с растениями пальцами мешочки с травами, а на подслеповатых глазах заблестела влага. Лучина оттеняла все рытвинки и глубокие морщины на старом измученном лице, будто кора столетнего дуба, а не кожа. А через мгновение лицо светлой грустью засветилось от воспоминаний, которые перенесли его в далекое прошлое, где он совсем еще малышом беззаботно жил с родителями.

Пятьдесят лет назад. Кривые Сучьи.

На завалинке сидел мужик в коротком кафтане и вырезал маленьким кривым ножом деревянную подделку, сдунув стружку, пристально посмотрел на получившийся результат. Довольно крякнув, отложил инструмент в сторону, а сам вытянул затекшие от неудобной позы ноги, смешно подрыгивая сапогами. Подставив лицо под яркое весеннее солнце, с удовольствием зажмурился. Понежившись, вдруг встрепенулся. На лицо тут же налетели тени дел и забот.

— Еремей, етить тебя коромыслом, а-ну быстро домой! — ругался отец. — Забот невпроворот, а он лужи меряет ногами.

Затем в босоногого мальчишку, восьми лет от роду полетел ком земли, но скорее для острастки, а не дабы причинить вред.

— Да, батенька, — не глядя в лицо родичу, а рассматривая грязные ногти на ногах, кротко промолвил мальчуган.

— Наказы все выполнил? Скотине воды натаскал? Солому перевернул? Яму засыпал у курятника, что лисица из-за твоего недогляду подкопала? — перечислял задания, что раздал ещё утром родитель.

— Всё сделал. Только... яму не закопал. Лопату Сирка взял, чтобы червей набрать для рыбалки, а так и не вернул, — принялся оправдываться Еремей.

— Да что б тебя утопцы съели, — зло ляпнул мужик. — Один бестолковее другого. Со среднего хоть рыба сушится на зиму, а от тебя одни сопли. Тьфу, непутевый... Иди в хату, мамка звала кушать.

— А ты? — переспросил малец.

— А ты... — передразнивая сына, прогундосил отец. — Вместе пойдём. Ноги оботри, нечего грязь в хату тащить.

Не успели отец с сыном зайти в дом, как тут же с улицы подскочил взмыленный сосед в старом дырявом жупане, на плече острога. Тяжело дыша, облокотился на плетень.

— Беда, Ямроз! — сквозь хриплое дыхание начал свою речь гончар — Кузнеца волки подрали. Бери сынков, пошли стаю бить.

Отец отреагировал мгновенно, раздавая указания:

— Еремей, в хлеву топор и вилы возьми, я пожрать в дорогу харчей прихвачу. Быстрее, сучье племя!

Мальчишка рванул со всех ног, выполняя наказ отца. Споткнувшись об рябую курицу у самой двери, больно ударился плечом об косяк. Схватив вилы и топор, выбежал из хлева и пнул куру, что вновь кинулась под ноги.

— Дурная? Не видишь, что тороплюсь? В суп захотела раньше своей очереди? — прикрикнул на глупую птицу. На крик вышел грозный черный петух, и малец поторопился от греха подальше.

— Веди, Берга, – отобрав топор у сына, тут же заправил его за широкий пояс. Закинув на плечо вилы, быстрым шагом догнал соседа. Через всю деревню прошли двое мужчин, а возле каждой хаты по дороге к ним присоединились односельчане, вооружённые чем попало и с серьёзными рожами. Толпа быстро набралась, даже дурачок Прошенька шёл торжественно впереди, таща на вытянутых руках ярморочный шест с разноцветными лентами. По мимо взрослых в толпе были и вьюноши в тревожном возбуждении, а позади всех стайка ребятни в ожидании развлечения.

Кузня стояла особливо от деревни, на берегу речушки-переплюйки, чьи шумные и быстрые воды могли сбить взрослого мужа с ног и исправно крутить жернова. Редкая зелень в огороде, куча угля и бочки с водой, а позади закопчённые стены жилища и водяное колесо. На лужайке перед онемевшей кузни лежал полушубок ее хозяина, а рядом с ним поломанные и убитые шесть щенков одного выводка, поодаль лежал кузнец на боку, сжимая в руках рыжего, здорового варга. Тяжело дыша, Васюта исходился потом, глаза его были прикрыты, а запачканная сажей рубашка промокла от крови.

— Сирень, тыкни подранка, вон он, сука, — командовал староста. — Ямроз, варг твой. Проверить всех, только будьте осторожны.

Отец сблизился с кузнецом, покрутил топор в руке, но решил не рисковать понапрасну, потянул нож. Позади заскулил подранок, которого накололи на вилы, а здоровый рыжий волк, услышав предсмертный стон щенка, рванул из рук ослабевшего здоровяка. Резким ударом в брюшину, родич оборвал жизнь.

— Васюта, ты как? Сильно пострадал? Болит где? — Заваливал вопросами староста, достопочтенный Верень, пока остальные оттягивали в сторону здоровую тварь.

— В кузню тащите, у меня там... — зашёлся кашлем кузнец, обдав тяжелым запахом перегара.

— Слышали, что герой наш сказал? Носилки соорудите, а то так не дотащим, здоровый боров, — командовал сельчанами старик. Из плетня тут же выдрали две жердины, обвязали их тремя крестами для крепости, после потянули вчетвером раненого в дом.

— Вот ведь крепкий мужик, — изумлялся Берга, рассматривая побоище. — И ведь без ножа или кистеня, считай голыми руками семерых раздавил. Да уж, таких больше не делают.

— Вяжи лапы им, чтобы сподручнее было. Позже отнесем в деревню, будем шапки из серых бить, — наказывал Верень. — С кузнецом один останься. Остальные в лес.

— На кой в лес-то идтить? — спросил плотник.

— Еремей, ты самый глазастый, чего не хватает? — усмехнулся глупости сельчанина отец.

— Ну дык помёт один, то бишь одногодки, варг рыжий, а волчицы не видать, — перечислил малец.

— А ежели волчицу не порешим, что будет? — продолжал выпытывать Малюта.

— Понял я, понял, мстить придёт, — огорченно признал свою ошибку Сирень. — В лес, так в лес.

Вскоре вернулись уставшие мужики, которое тащили кузнеца, немного посовещавшись, побрели в лес широкой цепью. В деревне остались лишь староста и назначенный следить за порядком Прошка-дурачок. С важным видом носился с шестом, остерегая покой односельчан. Когда он всех уже достал расспросами о волках, Верень взял разбитое колесо от телеги и катнул с горки. Прошенька потешно охнул да притопил за ним до самого поля.

— Ну, считай до вечера занятие нашёл нашему сторожу.

Мальцы удивились выдумки старшего и помчались следом.

— Еремей, а ну, домой, весь в отца, — прокричал со двора маменька, и будущий ворожей понуро побрел домой, с завистью поглядывая на катящееся с горки колесо.

***

Мужики вернулись, когда уже стемнело. Отец шумно зашёл в сени, скинул сапоги, а после уселся за стол. Запахи крови и псины наполнили маленькую горницу. Маменька тут же начала накрывать на стол и даже вытащила бутыль из погреба. Отрезав хлеба и налив крепкую в стакан, уселась напротив, подперев щеки кулачками.

Ямроз шумно выдохнул да опрокинул крепкую брагу, жадно глотая. При этом небритый кадык ходил вверх-вниз, и снова, и снова. Довольно крякнув, потянулся за хлебом.

— Ну чо? — еле сдерживая женское любопытство, произнесла мамка.

— Нашли суку. Помнишь, где Грехана повешенным нашли? — дождавшись кивка от жены, мужчина продолжил: — В аккурат в ста шагах от дерева висельников нора была. Костей нашли много.

— Звериные?

– Не токмо. Людские тоже есть. Но больше всего жальче девчушку, судя по черепу годков эдак пяти-шести. Волосы белые, как снег.

— Сохрани нас, Велес! — прошептала женщина. — Постой, а это...

— Тоже так думали, — перебил её муж. — Завтра с серёжками, что сняли, Сирень поедет во Вронницы. Может знает кто. Как мы её, а? Вилами, топорами и острогой. Шкуру попортили, но после той находки мужиков уже не остановить было. Прибили над входом в нору.

— Я бы тоже во Вронницы....

— Рот свой прикрой! — разъярился хозяин. — Хатой занимайся, а не по замками шастай. Бастрюков твоих потом корми.

Дальше Еремей уже не слушал. Итак понятно. Сейчас ещё стакан залупит батька, а потом или подобреет да ластится начнёт, или... Или мамка опять из-за синяков на улицу не покажется седмицу.

Весеннее утро яркое, но только с виду ласковое. Названный брат Лель, Вихор—злой озорник, перенявший дурной характер зимы. Пока силу солнце набирает, он успевает выдуть из хаты все тепло, залезть под одеяло, щипая за голые пятки.

— Сирко, Еремей! — орал со двора папенька. — В могиле отоспитесь. Петух кому пропел?

Как же лениво вставать, но пока батька умывается с бочки, надо быстро подняться, иначе будет худо. Накинул рубаху и штаны, подпоясавшись, чтобы шиши душу не украли. Следом безрукавка, вся дырявая, как решеток и с редким облезлым мехом. Выскочил во двор, получил по шее от старшего брата.

– Лежебока, — хохотнул Сирко. Не успел он вдоволь натешиться, как получил оплеуху от отца.

— Червей накопал, куда лопату поставить треба?

— Я на овин закинул, чтобы не спёрли.

— Тупица! Резная ручка только у нас одних на все Верхние сучьи. А кто, кроме тебя о том ведает, что лопату прибрал? — ярился отец. — Сегодня до обеда наломай веток ивы, буду учить уму-разуму. Еремей, наказ тот же. Вода, солома, яма. После проверю.

Глава 2. Наука

Кулак соскользнул с щеки ученика и голова громко упала на стол. От неожиданности отрок вскочил на ноги, но от неудобной позы те подвели. Рухнув на пол юноша застонал от боли и обиды. Старик же грустно улыбнулся и вынырнул из чертогов памяти.

— Говорил я тебе, Мирко, не подпирай кулаком рожу. Вот убился бы, на кого б подумали? — поджучивал ворожей, — в хате только мы с тобой.

— Я не спал, просто... — принялся оправдываться парень.

—Слова заветные выучил? — дождавшись утвердительного кивка, Еремей продолжил: — повторяй тогда вслух.

Парень грустно и с великой тоской вздохнул, а после начал читать шепотки, растягиваясь слова:

—Каждый сам из нас решает.

Предки явятся пред вами,

Что им в тягость - скажут сами.

Нам явите ваши лица

Приходите, мы вам рады!

Нынче мы справляем Дяды!

Старик громко хлопнул ладонью по столу.

— Разумения нет в тебе! Тут каждое слово несёт потаенный смысл, — затем успокоившись, начал растолковывать значения. — Давай построчно. Каждый сам из нас решает. О чем речь?

— Ну, дык, решай сам,— смутился парень.

Ворожей покрутил фразу на языке, перемыл каждую буковку, обдумал звук. Как объяснить молодому дурню, что такое Дяды? То должны бабки и деды вбивать, как от сиськи оторвут. После отцы с матерям вторить обязаны, следом родичи. Как рассказать про кровь, что несёт знание, грехи и подвиги предков? От чего дитятку прячут сорок дней?

— Твоя мамка и папка, кто по роду?

— Батька реданец из пришлых, мамка местная, — не поняв вопроса, быстро ответил Мирко.

— Моя маменька из рода Кривоухих, род ведьм и жертв, отец из Волкабоев, охотники и убийцы. Когда смешали кровь, чтобы меня родить, все родичи, ныне усопшие, пришли судьбу мою чертить. Крутили меня вдоль да поперёк, попрекали за хилое тело, радовались острому взгляду, мерили дни мои и характер. На той встрече охотники и лиходеи махнули рукой и ушли в сторону, а мастеровые и ведуны принялись за мою судьбу спорить. Вот я и стал ворожить. Только, однако, судьбу свою, что связана с Верхними Сучьями, сам себе выбрал, что там дальше? Решаешь сам. Свидится ли тебе с предками, али гнать прочь, лишившись их длани.

— Предки явятся пред нами, — речь Мирко замедлялась с каждым произнесенным словом. — Что им в тягость - скажут сами... Это..

— Завтрашний праздник есть обмен. Обмен знаний рода на прощение или понимание. Брат на брата обиду затаил, а вот попрощаться или простить не успел. Дяды могут дать им возможность встретиться и помириться. Ведь обида или злоба может держать дух и не отпускать его за Грань. По счет просьбы мертвых... Тута надобно с разумом подходить. Ежели пожалуются на плохой приют или же помин, выскажут. Иногда бедой, часто горем. Читай дальше.

—Кто неверным бродит шляхом,

Мира смертных не покинул,

Тех мы легким ясным знаком,

Призываем в середину!

— Потерянные души, не упокоенные. Кто заблудился или держит их чего. Середина это ровно грань между Навью и Явью. А огонь есть их дорога и путеводная нить.

—Ясно слышу? Мне не снится?

Дух в ночи спешит явиться!

Пусть огонь пылает жарко!

Дух, явись нам в свете ярком!

—Увидеть их помогут уже мои шепотки и травы, — одобрительно кивал головой старик.

— Призываем, заклинаем. Души мы на суд скликаем.

Глушь повсюду, тьма ложится. Что-то будет? Что случится?

— Судят человека лишь время и боги. Никто из живущих не назначит ровную меру за злодеяния или добродеяния. Кусок хлеба даст тебе булочник и нищий. Для тебя это лишь краюха, а для них иная мера. У кого последняя, у кого мятая и в продажу негодная.

— И увидеть их можно? — с изумлением спросил малец.

— И совета спросить, за клад узнать. Прощения попросить и простить, пожаловаться и хвалиться.

— Клад узнать? — ухватился за приятное слово ученик, закатив от восторга глаза.

— Знание! Вот клад! Где зарыто злато, как вылечить хворь у ребенка, как спастись от зверя. Какова будет зима, кто у в доме озорует или крадет... Всё клад, где спрятан лад. Дитя чтобы уродилось здоровым, защиту от мора, потопа, злых людей.

— А кто у нас в родне мог запрятать? — задумался Мирко.

— Тьфу. Толдычишь ему, толдычишь, — разозлился ворожей. —Иди, Княжню проверь.

— Опять?

— Чего это она замолчала?

— Вы бы так козу не привечали, а то люди всякое говорят... — не успел Мирко закончить фразу, как тут же в него полетела деревянная кружка, пригнувшись, парень выскользнул за дверь.

— Брешут люди твои, — обиженно произнёс старик, – Княжна не такая, не подпустит к себе. Многие знания, многие печали.

Старик прищурил глаза, стараясь разглядеть в окне своего ученика. А увидел лишь картину прошедших лет в старом закопченном стекле.

***

— Еремей! — окликнула бабка будущего ворожея. Тот дернулся, как от удара плетью, скорчил страдальческую рожицу и понуро побрел в избушку, а его друг , пытаясь поддержать товарища, тихо пропел:

— Бабка Маланья, шоб ты сдохла, шоб от тебя сердечко не сохло.

— А это кто там балует? Третьяк? — прикрикнула ведунья, — Я тебя запомню! — пригрозила старуха, а малец с испугу сиганул в крапиву.

— Слушаю тебя, ведунья, —склонив голову, прошептал Еремей.

— В хатку зайди. Грамоте учить буду.

До поздней осени продолжалась учёба. Сначала буквицы учился писать, позже складывать в слова. Пытливый ум и острый глаз помогли освоить большой пласт знаний, а две рукописи, написанные рукой ведуньи, поделились богатством сакральных, а порой и запрещенных знаний. Позже начались мучения. Необходимо было запомнить название, внешний вид и лечебные качества трав, коры, кореньев, цветков, части тел животных и тварей. Вот тогда Еремей познал всю тяжесть старушечьей клюки. Но новые знания поглотили разум юношу, как змея яйцо синички, все новое было для него интересно. Раскрывая тайны мироздания, малец чувствовал, что лучше стал понимать окружающий мир, а дома его ждали лишь угасающая мать и побои отца.

— Держи уд в смирении! Одни глупости на уме, — ругалась на подросшего отрока Маланья. Чем больше узнавал ворожей, тем быстрее старела бабка. Будто вместе с наукой отдавала свою жизнь. — Никуда грех от тебя не сбежит, а вот беду навлечь можешь. Будешь рукоблудить, лишу возможности. И... —старуха стушевалась, что ранее за ней не водилось. — Оставайся у меня на всю зиму. Устала я твои синяки сводить.

— Там мамка без меня совсем сгинет, — дрожащим голосом ответил ей ученик.

— Не дело свою спину подставлять под плеть и отца травить не вздумай! Слышишь? Корень паутинника на место положи.

Еремей поджал губы, умные не по годам глаза наполнились обреченностью и обидой, а упрямый лоб нахмурился. Он боялся и злился, но не за себя...

— Молчишь? — старуха натирала медный котелок песком от пригоревшего отвара. — Можешь сказать, все равно думаешь громко. Подумай про мать. Как ей одной без мужа? Кому она старая нужна будет? Её заклеймят, если потравишь дурака, никто на тебя не подумает, а вот ей до конца жизни вспоминать будут.

Отрок вытащил корень из кармана и убрал его в холщовый мешок. Тяжело вздохнул принялся заучивать строки шепотков и наговоров. Это его успокаивало и отвлекало от дурных мыслей. Старуха удовлетворённо крякнула, принимая его покорность за добрый знак.

Зима была сурова, холод сжимал в своих тисках все живое, заставляя прятаться и животных, и людей в тёплые норы. Ища защиты к избушке нередко приходила мелкая живность. Не было и дня, чтобы очередной заяц или куница не мялись у порога. В те минуты Маланья светлела лицом и велела запустить в тёплую хатку страждущего. Кора гори-дерева и бербера солнечная* перемалывались в ступке, затем вываривались в медном котелке. Заготавливать впрок или наперёд старуха запрещала, так как вар имел короткий срок жизни. Так и приходилось, В тот вечер пришла лиса с чёрной шкуркой, Еремей поджал губы, припоминая отцовские нагоняи за подкоп и эту черно-бурую хитрую лису.

— Вижу ты знаком с Патрикеевной, — усмехнулась Маланья. — С чем пожаловала? Ага, морду об наст разбила, мышей пыталась достать. А тут серый куснул, но рана затянулась уже. Опять обмануть волка пыталась?

Бабка не стесняясь, крутила воровку для осмотра, заглядывала в пасть, ощупывала. Подслеповатым глазам помогали опытные руки. Когда случайно нажала на ранку у задней лапы, лиса взбрыкнулась и лязгнула зубами у руки старухи, ответ не заставил себя долго ждать. Маланья хлопнула ладошкой по морде, приструнив нахалку.

— А ну, не шали, за помогой пришла, так терпи.

****

Весной пришла новая забота: бродить по лесу, собирая почки, корешки и молоденькие побеги растений, вот тогда Юный ворожей и понял, как тяжко зверям зимой. Не было и дня, чтобы они не натыкались на торчащие из проталин лапы или череп лесного жителя. Лес белел костями, на которых пировали вороны, да грызли волки. Часто бабка отправляла его одного, чтобы научился самостоятельно искать требуемое для отваров. В один из дней, когда солнце было яркое и молодое, а утренний морозец ещё щипал за нос, Еремей вдруг почувствовал необъяснимое томление в груди, пошел по наитию и увидел чудо. Опираясь на четыре конечности по лесу шёл Древень — покрытый мхом и толстой бурой корой. Лесной монстр передвигался с опаской, осторожно и бесшумно переставляя длинные конечности, пока не ощутил на себе людской взгляд. Тот час повернул большую голову по направлению к подростку, а потом его зелёные глаза ярко зажглись. В тот же миг все вокруг стихло и стало неважным, а ноги сами потащили ворожея на встречу твари. Еремей медленно шёл к предвкушающему добычу монстру, пока стальная рука старухи не сомкнулась к него на плече.

— Дурень, кто же с Древнем в гляделки играет? — резким рывком, бабка развернула к себе. — А ну, на меня смотри.

Старуха вглядывалась в очи, ища искру сознания, но мутная пелена давала понять, что ее слова не услышаны. Следом прилетела пощечина, от которой голову парня повело в сторону, и, если бы Маланья его не держала, то точно бы сбила с ног. Магия монстра пропала, а в ответ накатила такая головная боль, что Ворожей закричал, присев от спазмов, а глаза его предательски заблестели.

— Давай-давай, иди к дому потихоньку и не оборачивайся, а мне гостя проводить нужно, — речь старухи от ласковой, даже материнской в начале, ближе к концу наливалась раздражением и злобой. Парень пошатываясь, направился к избушке, а ведунья резко вскинула руки над головой, будто пыталась поймать кочан капусты, схватила в воздухе невидимые верёвки и словно потянула их на себя.

— Кто околицею рыщет? Зла и крови алчно ищет? Носит на челе два рога? Отзовись! — руки с зажатыми кулаками резко дёрнулись вниз. Деревень затрещал корой на здоровой морде, попятился было назад. Но затем вдруг затряс головой, сбрасывая морок. Маланья сжала губы в подобие злой улыбки, а затем резко выкинула кулаки вперёд. — Заклинаю именем Мокоши! Пусть ветра с руки крученные гонят прочь гостя незваного, а землица горит у него под ногами. Древом был, древом и сгинь!

У Еремея шла носом кровь, черно-красными каплями падая на сырую весеннюю землю, он не вытирал её с лица, лишь отрешенно шёл по приказу ведуньи со остекленевшими глазами. А за его спиной разразилась настоящая буря. Ветер гнул к земле лесных великанов, земля вздыбилась, поднятая корнями. Сам Древень упёрся четырьмя лапами в землю, прижимаясь все ниже и ниже, но ветер уже неистовал вовсю, бросая комья грязи, сломанные ветки и легкие деревца. Большая голова то и дело ловила длинными рогами снаряды, потому монстр прижал ее к земле. В этом и был замысел ведуньи. В тот же миг ветер стал утихать, а тварь обхватили за шею выпрыгнувшие из-под земли корни.

Древень было рванул прочь от опасной старухи, но лишь затрещали корни, ободралась кора на морде, да полезли новые путы. Через десятков ударов сердца монстр был полностью запеленован в кокон из сучьев и корней, а Маланья шла к нему медленно и с крепко сжатыми кулаками. Не доходя пару шагов, она злорадно улыбнулась.

— Молодой, глупый. Мало тебе было знаков по границе, мало обережных идолов? Неееет. Перся к месту силу, наплевав на инстинкты и здравый разум. К моему дольмену напрямик. Славное будет подношение хозяйкам Кривоухих болот.

Обойдя по кругу тварь, старуха запустила руку под салоп, спустя мгновения вытащила чёрный, как уголь клинок. Под волей ворожеи расступились корни, оголяя испуганный глаз Древня. Тот, собрав все силы, рванул было из пут, но старуха лихо воткнула ему в глазницу свое оружие. По лесу прокатился страшный стон твари. Монстр бился, как запутавшаяся в силках пичужка, а нож все краснел и краснел, впитывая в себя жизненную силу дикого родственника Лешего. Глубокие трещины пролегли по морде твари, а само тело сохло, теряя живительную влагу. Через пять минут все было кончено.

— Мой теперь, — с трудом вырывая клинок из засохшего дерева, произнесла Маланья. – А завтра местные тебя пустят на дрова и важные в моем деле ингредиенты. Уж не откажут старухе, — каркающим смехом отозвалась бабка, приосанилась и пошла в избу.

***

— Лихо... Лихо оно, Еремей, разное бывает. Лежи, не поднимай дурную голову, — Маланья сменила мокрую тряпку, пропитанную отваром на лбу, тихонько размышляя вслух. — Только главное в нашем ремесле то в чем? Не только лихо распознать, а пустить его в нужное тебе дело. Мы же не ведьмаки какие, чтобы истреблять всё подряд! Вот твой новый друг — Древень. Он же не злой и не добрый. Шел тихонечко по лесу, пропитание себе искал. А тут ты попался. Можно было его спугнуть, огнем или шепотками. Только он дальше бы уже озлобленный пошел. А мог прямиком на Верхние сучьи дорожку проложить. С одой стороны лесу от того один прибыток. Дерево никто не рубит, живность не истребляет, срамные песни не горланит, нужду на лечебные травки не справляет. Через десяток лет лес бы вздохнул свободно, оброс бы лешаками и шишами, наполнился Силой. А с другой... Человек бы пришел с двумя мечами и вырезал всех существ, что опасны для человека. Но это еще не самое страшное. Дошел бы до короля слушок, что очередная деревня уничтожена, неся убыток городу, город ослабил бы столицу, а в окончание и всей казне. Вот тогда бы лес содрогнулся бы от ударов топоров и топота солдатских сапог.

— А как правильно? — тихо прошептал одними губами Еремей.

— Правильно так, чтобы результат устроил обе стороны: и человека и леса. Жизнь Древня не утекла, не развеялась, как утренняя дымка. Она еще послужит... — старуха задумалась на минуту, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом неожиданно продолжила. — Рановато ты Древня почуял. Еще не время, как я думала. Придется тебя уже в этом году на поклон Хозяйкам вести. А теперь...спи...

Маланья провела рукой по лицу Еремея, погружая того в крепкий сон, а сама пошла раздавать указания деревенским по поводу Древня. Через пять минут застучали топоры, освобождая плоть монстра от сучьев и корней.

Через седмицу парень отошел от припадков, вызванных встречей с лесным гостем, а бабка взялась за его обучение всерьез, объясняя Еремею, что время терять нельзя. Начинались уроки с изучения истории родного края, но без королей и строительства городов, а другой стороны - с магической. Маланья передала толстую книгу, листала страницы до нужного материала, а потом отдавала для изучения.

— Читай! — приказала она, а сама готовила снадобья и лекарства наперед.

" ... С глубины Континента пришла Знающая. Имя, которое ей дали веленцы — Мать или Та-Что-Знает! Остановившись у Великого Дуба, она магией и своей волей наполнила безжизненные и разоренные Слиянием сфер землю, новым смыслом..."

— Слияние сфер? — вопрошал Еремей.

— Потом, мы к этому еще придем, читай дальше, — отрезала ведунья.

" ... новым смыслом. Жители Велена описывали ее, как очень высокую девушку с землисто-зелёной кожей, чёрными провалами на месте глаз и чёрными густыми волосами. Она имеет по крайней мере пять рук — вероятно, шесть — три из которых находятся с левой стороны её тела, а также носит на своих плечах множество черепов разных существ, что заставляет её долговязую фигуру выглядеть сгорбленной. Та-Что-Знает изучала мир и населяющих ее тварей и сердце ее наполнялось печалью и одиночеством. Не в силах больше это терпеть, она из грязи и воды создала себе трех дочерей. Тех, кого мы зовем отныне и во веки веком Благодетельницы. Когда Мать окончательно лишилась рассудка, она утопила весь Велен в крови и безумствах, насылая страшные испытания людскому миру. Тогда три сестры: Пряха, Кухарка и Шептуха убили Мать и заточили ее бессмертный дух для защиты людей. С тех пор, в день освобождения от Той-Что-Знает, празднуется большой праздник на Лысой горе."

— Это на Лысую гору мы идем через месяц?

— Да! — торжественно произнесла Маланья. — Читай!

" Правила и подношения Хозяйкам Леса.

Боги покинули нас. Сильные мира сего безразличны к нашей судьбе. Только Хозяйки Леса смотрят за Веленом. В злой час, когда мор и голод собирают обильную жатву, проси Хозяек о помощи. Если им будет угодно, они снизойдут к просьбам и отвратят злую судьбу.

Вот как следует обращаться к Хозяйкам:

Возьми дитя, юное и невинное, отведи в Кривоуховы топи. Отыщи алтарь, посвященный Хозяйкам - от него идет Сладкая тропинка. Отправь дитя по тропинке, и пусть оно идет по сладкому следу прямо к Благодетельницам. Ни в чем больше не будет нуждаться это дитя, ибо Хозяйки щедры.

Стоя перед алтарем, произнеси свою просьбу, и Благодетельницы услышат ее, ибо они слышат и видят все, что творится в их владениях. И если ты все сделал правильно, просьба твоя будет услышана."

— Дети потом служат Хозяйкам? И что значит "Ни в чем больше не будет нуждаться это дитя"?

— Многие знания — многие печали. Всему свое время, — уклончиво ответила Маланья.

Глава 3 Большой праздник

Большой праздник.

Сёстры вещие везде, На земле и на воде, Кругом, кругом водят пляс. Трижды — этой, трижды — той, Трижды снова, девять! Стой!

— «Макбет», Уильям Шекспир.

Одетый в чистую белую рубаху, длиной до пят, подпоясанный красным ремешком, босоногий Еремей шел следом за ведуньей. Не смотря на почтенный возраст, старуха передвигалась быстро, попутно отгоняя зверье и прочую нечисть шепотками и заговорами. Даже хозяин леса — медведь старался обойти стороной, что уж говорить про других.

Чем ближе они подходили к Лысой горе, тем чаще встречались попутчики, которых Маланья приветствовала кивком, лишь изредка перебрасывалась Парой фраз с другими ворожея и и ведунами. В какой-то момент из маленького людского ручейка образовалась полно водная река из сотен нарядно одетых мужчин и женщин. Молодые девушки щеголяли веником из полевых трав, призывно улыбались парням, но дальше взглядов их общение не заходило. Ближе к полудню группа достигла ворот, которую охраняли дюжина мужчин с самострелами. Они глядели хмуро из под укреплённых шапок, часто вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Внимание Еремея привлекла красивая девушка с лукошком, что шла отдельно от остальных. Глаза её были печальны, да и сама горбилась, словно несла непомерный груз. На голове венок из ковыля и чертополоха, что смотрелся, как сорочье гнездо. Девушка бросила грустный взгляд на ворожея и улыбнулась уголками губ. Парень завороженно смотрел на её тело, слегка скрытое под прозрачной рубашкой.

— Куды пялишься? — подзатыльником вырвала из грёз Маланья. — То с Древьнем в гляделки играет, то с "кукушки" глаз не сводит. Того ли я в ученики взяла?

— Кукушка? — переспросил Еремей. – Та самая?

— Та, да не та. Эх, не скоро ещё научишься отличать добро от зла, хотя с какой стороны смотреть, – старуха задумалась на мгновенье, собираясь с мыслями. — Птица откладывает свои яйца в чужие гнезда, птенец—приёмыш сбрасывает своих неожиданных братьев и сестёр, чтобы получать всю еду от отчима и мачехи. А эта... — махнула рукой в сторону девушки. — Разлучает семьи. Мужик, потерявший голову от похоти бросает все, что нажил : семью, дом, надел и бросается в объятия твари. Через пол года-год, она брюхатая бросает своего избранного, а новорождённого меняет на продление молодости. Только вот мужик... Через год с тоски угасает и лезет или в петлю, или теряется в лесу.

— А почему тогда кукушка?

— Разница то в чем? В чужой дом пошла, чужую радость и любовь ворует, а те, у кого она отняла, сброшены с родного гнезда.

Еремей ошарашено смотрел на кукушку уже другими глазами. Но молчал не долго, новый вопрос уже готов было сорваться с губ, как бабка зашипела на него.

— Дома спросишь, тут не нужно.

В тот же миг мимо них прошел старик без левого уха.

****

Праздник Даров.

Тропа бурой лентой плелась все выше и выше, теряясь под тенью огромного дуба, а по ней с радостными улыбками идиотов шли крестьяне, рабочие и прочие служки. С хмурыми лицами людей было намного меньше, в них безошибочно узнавались старосты и старейшины, согнутые ответственностью, ведьмы и ведуны, преисполненные знаниями, суккубы и сатиры в предвкушении пучины сладострастия. Все чаще попадались одноухие. И теперь не только мужчины и старики.

На большой поляне разбросаны палатки и временные стоянки для отдыха прибывших на праздник. В больших чанах варили пьяный мед и овощные супы. На пеньках и бревна сидели девушки, поочерёдно вплетая друг другу в распущенные волосы полевые цветы, колосья пшеницы или ячменя. Люд был торжественно весёлый и беззаботно расслабленный. Остановившись в нерешительности, Еремей с завистью смотрел на молодых, вкушающих пенный мед. Пока ведьма не сжалилась над ним.

— Иди. Погуляй. Сама тебя найду.

Всю ночь горели огни, водили хороводы и пили мед. Всё чаще парочки, беззаботно смеясь и держась за руки, уходили из-под пригляда родичей, прячась в тенях огромного дуба, не боясь нечисти, злых людей и лиходеев. Но на то он и праздник даров, чтобы каждый получил вдоволь с щедрой руки хозяек. Все меньше у костра оставалось молодых, кого-то сморила тяжёлая дорога и капелька хмеля, другие нашли себе парочку и уединились, третьи слушали истории стариков. И вот за костром остались лишь трое. Смешливый парень с непослушными кудрями, что весь вечер строил из себя не весь кого, "кукушка" , да сам Еремей. Помня наставления Маланьи, ученик ведьмы обходил её стороной и на лёгкие прикосновения и откровенные взгляды старался не обращать внимание, хоть кровь и бурлила в нем, сьуча в висках набатом, глаза искали её среди других. Тяжело вздохнув, парень поднялся. Но только он достиг ближайшего шатра, горячие руки обхватили его со сзади, в спину уперлась грудь разлучницы, а на ухо жарко посыпались слова.

— Не бойся меня, юный ворожей. Я не причиню тебе зла. Да, я кукушка. Такой родилась, такой и умру. Но я не выбираю гнездо, которое будет разорено. Одержимые сами ко мне приходят. Останься со мной в эту ночь, подари немного своего жара, я умею быть благодарной.

Разум чуть было не покинул тело Еремея, но он взял себя в руки, резко развернулся. Затем глядя в омут зелёных глаз произнёс.

– Под тенью великого дуба, я заключают договор. Я останусь с тобой этой ночью, а ты не причинишь мне вреда, умышленного или нет, ни словом, ни делом, ни умыслом, ни ворожбой. Договор!

Со скучающим взглядом дева отпрянула от него. Разочаровано покачала головой.

— А мог бы быть самым счастливым целую ночь. Прощай, ученик ведьмы.

Парень смотрел, как кукушка мягкой походкой вернулась к костру, протянула руку рыжему, а после потянула его в тень, сладко смеясь.

"Держи думы в узде, за громкими мыслями не слышно беды..." – гулкими ударами раздались слова Маланьи. Горестно вздохнув, Еремей пошёл спать. Найдя себе незанятое место, лёг на траву, закинув руку за голову. Только он сомкнул глаза, как его толкнули в бок.

— Эй, парень! — раздался девичьий голос. — Не спишь?

— Чего тебе? — зло отозвался ворожей.

— Пойдём рассвет встречать! — радостно прошептала девица. — Да не сопи ты так. Та, что положила на тебя глаз, нас всех отпугнула.

Еремей поднялся на локтях, вглядываясь в лицо незнакомки, но в кромешной тьме разглядел лишь горящие нетерпением глаза.

— Ну пойдём, – охотно согласился парень. Резко вскочив, протянул руку, помогая подняться. Легко оторвав тело от земли и не отпуская руку, девушка потянула его за собой. Под светом тлеющей луны и спящих звёзд, Еремей наконец то смог разглядеть возмутительницу спокойствия. Невысокая, но ладная, слегка вьющиеся светлые волосы, что при свете луны горели серебром, венок из цветов и ягод и лёгкий аромат луговой душицы. Босые ноги скользили по узкой тропинке, отводя все дальше от шатров и костров. Хоть юноше было совсем не страшно, но памятуя о кукушке, решил предостеречься.

— Куда ты меня тащишь?

— Там озеро, подземное. Вода одинаково теплая и днем и ночью. Мы с подружками там купались после дороги, — объяснила незнакомка. Но вскоре ворожей и сам получил возможность в этом убедиться. Отвесная каменная гряда разверзлась черным провалом, из которого тянуло прохладой и немного сыростью. Грибы паутинники и шибальцы светились сиреневой дымкой, озаряя внутреннее пространство грота. В самом провале идти было очень сложно из-за острых камней, которые, по всей видимости, падали с потолка. Уже у самой воды парочка вдруг заробела, стушевалась. Они смотрели друг на друга, смущаясь, но боясь разорвать замок рук. Инициативу взяла в свои руки девушка. Глядя в глаза парню, она потянула шнуровку сорочки, ослабляя ворот. Выскользнуло белое плеча из свободной одежды, затем , прижав свободной рукой грудь, высвободила вторую руку. У Еремея дыханье сперло, он с глупым выражением на лице пялился на девичьи прелести, боясь спугнуть чудное мгновенье. Через миг рубашка упала на каменный пол, а красавица перешагнула через нее навстречу парню. Неловко пряча тело, наконец решилась, опустила руки, давая возможность рассмотреть себя под светом светящихся грибов. Ученик ведьмы оторопел вначале от увиденного, позже развязал простую бечевку, служившую ему ремешком, и потянул рубаху через голову. Стыдливо прикрывая причинное место, ворожей решился.

— Я, Еремей, ученик знающей Маланьи, под сенью Великого Дуба даю завет. Не обижу тебя ни словом, ни делом, ни умыслом. Ответь взаимностью, дева. Договор! — протянул руку на встречу искусительнице.

— Я, Верда, помощница ведуньи Марфы, под сенью Великого дуба принимаю договор. Обещаю ни делом, ни словом, ни ворожбой не причинить вреда или обиды. Договор! — сплюнув в свою маленькую ладошку, хлопнула по протянутой пятерне. — Все? Пойдем уже!

Резко развернувшись, девушка направилась к озеру, сначала осторожно потрогала ее ногой, а позже устремилась, хохоча, окатив нерешительного парня каплями. Вода в подземном озере и впрямь была хорошая, достаточно теплая, чтобы не замерзнуть, но одновременно освежающей, даруя право получить чувство прохлады после жаркой погоды. Верда заныривала на глубину, а затем резко всплывала, поднимая сотню брызг и наполняя уютный грот смехом, сравнимым разве что с перезвоном колокольчиков. Вдоволь натешившись в воде, парочка, дрожа всем телом, выскочила на берег. Присев на корточки Верда обхватила себя руками, справляясь с ознобом. Еремей накинул на плечи девы свою рубашкой, проявляя заботу, а сам сел рядом.

— Согрей меня! — синими губами прошептала девушка, оттянув рубашку в сторону. — Поцелуями, — уточнила свою просьбу для неразумного, который начал ее растирать. С глупой улыбкой, ворожей бухнулся на колени, закинул прядь мокрых волос ей за ушко, а позже наклонился вперед, страстно впиваясь в ее губы. Отсутствие опыта с лихвой компенсировалось жаром молодого тела и нетерпением обоюдного интереса.

Эхом отразился от стен стон Верды, когда любопытные руки скользнули с плеч по мокром телу. Вскоре девушка обхватила парня за шею и потянула на себя, падая на сброшеную мокрую рубашку. Горячее дыхание обожгло шею девушки, лёгкий поцелуй заставил тело задрожать, но в этот раз не от холода. А губы уже спустились ниже, остановились в ложбинке небольшой груди...

***

Утром, на каменной гряде сидела парочка усталых, но довольных учеников, провожая взглядом последние звезды и встречая первые робкие лучики светила. Греясь друг об друга, предавались негой и фантастическим чувством умиротворения после важной ночи. Совсем скоро начнётся обряд посвящения, а позже нити их судьбы разбегутся в разные стороны, чтобы больше никогда не пересечься. Но в это предрассветный час не было более счастливых и окрыленных людей под сенью Великого дуба.

***

Громко хлопнула входная дверь, впуская сырость с улицы и промокшего ученика. Шумно скину с себя промокший лёгкий жупан, Мирко уселся у очага, согревая продрогшие руки.

— Не злись, — предупредил старик пыхтящего от негодования отрока. — Своей обидой ты растишь сорные мысли, которые рано или поздно отправят твой разум. А на их месте могли бы быть знания, опыт, любовь.

— Зачем все это? Зачем вы живёте на отшибе? Лечите за гроши людей? Они же насмехаются над вашим видом, за глаза козое... – парень смутился, успев поймать зубами дурное слово.

– Ворожей знает, как его называют. Как знает и то, сколько отдал купец Краснобай за эликсир. Ведает, что та отрава ему не помогла. Ворожей сам приготовил зелье, чтобы кухарка, посланная тайком, купила за пару оренов зелье от желчи. Скажи ему, Мирко, когда твоя мать была хворая, ты бы отказал бы ей в корешках, узнав, что она не может оплатить честную цену? — задавал неудобные вопросы старик.

– Почему вы говорите о себе, будто о другом человеке? Зачем куриные лапы на Вашем одеянии? Почему не торгуетесь? – продолжал выпытывать ученик.

– Ворожей знает, когда умер Еремей, он помнит тот день. А лапки? Лапки напоминают ему, что люди слепы в своих грехах и желаниях, в ненависти и любви, как куры в темноте. А ещё ему хватает той платы, что приносят в благодарность.

– А Княжна? К Вам приходят сотни животных зимой, каждая хотела бы остаться. Но привечаете только эту взбалмошную особу. На кличку она не идёт, лишь только колокольчиком приманить можно... — вновь вспылил юнец.

– Потому, как она не коза. Козы столько не живут, — неохотно поделился Еремей.

— А кто же тогда? — изумился отрок.

Старик долго молчал, собираясь с мыслями, затем махнул на ожидающего ответа учителя.

— Кто-то? Как увидеть в ней что иное, тогда и будет твоё посвящение.

Еремей замолчал, схватил ступку и начал перемалывать очередные корешки. Запасов зелья хватало с избытком, но он очередь переживал за предстоящий праздник. Вернее сказать боялся. Встретится с тем, кого ненавидел со всей яростью больше пятидесяти лет. Каждый раз когда он вспоминал об отце, руки сжимались в кулаки, а в груди расцветала чёрными бутонами колючая ненависть, которая, не смотря на продолжительное время, клокотала и бушевала в нем с неистовой силой вновь и вновь. Лишь монотонные действия позволяли загнать это чувство в чёрные воды души.

***

— Ты должен прожить среди людей год,— поучала Маланья, — только так можно узнать их лучше в свете новых знаний. Жду тебя в день летнего солнцестояния. Помни чему я тебя учила.

Шестнадцати летний подросток был напуган. Вся его понятная и размеренная жизнь связана была с этой избушкой и ворчливой старухой. Хоть она и обменяла сердце древня на силы у Хозяек, годы брали свое. Собрав нехитрый скарб в мешок и перекинув туесок через плечо, Еремей отправился по дороге из лесу. В голове кружилась мысли, предположения, догадки и страхи, но он шёл вперёд, повинуясь воле знающей. Через пять вёрст он только понял, куда привели его ноги. На указателе дорожного столба была табличка с надписью "Кривые сучьи". Он шёл домой. Сердце застучало часто-часто, как только он вступил на главную улицу деревни. Каждый встречный кланялся ему в пояс, видя знаки ворожея, но никто не узнал, а может побоялся распознать в юноше того веснушчатого малыша, что мерил каждую лужу ногами.

Дурачок Прошка повзрослел, потучнел, он больше не носился с ярморочным шестом, украшенным разноцветными лентами. Теперь вальяжно сидел на лавке, выпуская клубы сизого дыма из кривой трубки в голубое небо, предаваясь одну ему понятным мыслям. Рядом с ним находился постаревший почтенный Верень, бывший староста. Слеповатые старческие глаза смотрели в одну точку, а сгорбленная фигура будто пыталась удержаться за кривой посох, боясь улететь от резкого прорыва ветра. Кивнув головой в знак приветствия, ворожей прошёл дальше, с трудом узнавая дома и бывших соседей. За восемь лет жизни в лесу, тут все преобразилось. А вот и родной дом, внимательные глаза подмечали детали, мелочи из которых складывалось картина.

Куры гуляли по огороду, плетень обвис, а цветы, которые так любит мама, сохли, словно их не поливали. Возле калитки ворожей остановился, собираясь с духом, затем толкнул дверцу. Натужный скрип несмазанных петель предупредил хозяев о гостей, но тишина была ответом. Десять робких шагов до крыльца. Входная дверь приоткрыта, а занавес от гнуса и мух висела оборванными лохмотьями. Сердце пропустило удар, на душе поселились тревога и страх. Не в силах больше терпеть, парень смело шагнул в дом, ожидая худшего. Запаз перегара и пролитой сивухи встретили его, а под лавкой, закинув руки за голову спал тяжёлым сном его отец. Скрипнула половица в детской, чуть позже сотворилась дверь, и на цыпочках вышла его мама. Вернее то, что от неё осталось, лишь бледная тень себя. Красивая женщина, статная и с толстой косой превратилась в старуху, с исхудавшим телом. Густые ранее волосы сменились седым колтуном, на лице множественные шрамы, а через правый глаз пролегла замызганная повязка. Ворожей ведал, что под этой тряпицей пустой провал. Следствие пьяного угара Ямроза. С того самого мига, он забыл слово отец. Матушка поначалу не признала его, замахала руками, гоня прочь, но подойдя поближе, руки сложились на впалой груди, а из левого глаза прокатились слезы. За последние восемь лет это были первые слезы радости. Она подошла практически бесшумно, ступая исхудавшими грязными ногами по давно немытому полу. Положила голову ему на грудь и зашлась в беззвучном плаче. Позже потянула его прочь из хаты, чтобы пообщаться.

— Ну здравствуй, сын, — тихонько произнесла она, даже находясь на улице боялась потревожить сон мучителя.

— Мама, да как же так? Куда Сирко смотрел? А старший брат, Брега где? — растерянно произнёс юноша.

— Сгинул Сирко, — мама вновь расплакалась. — Пошёл деньгу сбить с ватажниками да там и не вернулся. А Брега, он в Велен перебрался, служит теперь в стражниках. Если бы не купцы, то и не знали вовсе. Ты это... Не вздумай... Не бери грех... Не надо... — давясь слезами шептала родная кровь. — Обещай! Клянись!

— Уже средь бела дня приходят, — раздался пьяный голос от дверей. – А клялась мне, что нет у тебя никого.

— Сын наш вернулся, — произнесла Бажена. — Возрадуйся!

— Сирко? — удивился пьяный мужчина.

— Еремей! — отозвался ученик знающей.

— Аааа, непутевый... — расстроено произнёс Ямроз, — Ну заходь, коль пришел.

Перед самым входом, женщина остановила сына. Сжав его плечо, напомнила про свою просьбу.

За грязным столом восседал пьяница, держа в крепкой руке стакан с брагой.

— Жинка, на стол накрой. Узнаем, за что нашего непутевого даже ведьма выгнала... — громко икнув, Ямроз опрокинул стакан в бездонное горло. Затем обвёл мутным взглядом парочку. — А чего ты не спрашиваешь, от чего мамка твоя такая красивая?

— Это ты ей глаз выбил? —грозно спросил Еремей.

— А кто ж? — довольно произнес мужчина. — Так меньше хахалей к ней заходят. В доме грязь, во дворе грязь. В кровати грязь. Натоптан, поруган мой дом. А она юбкой крутит...

Мать молчала, боясь проронить хоть слово. Опыт совместной жизни говорил ей, что нужно потерпеть, пока вдоволь не напившись отравы, деспот не упадет с ног. Вот тогда можно вздохнуть, заплакать или даже помолиться. А до этого момента лучше не перечить.

— Ну-ка, расскажи нам, сын, отчего в немилость попал к Маланье? — ехидно произнес пьяный, пытаясь поймать непослушной рукой бутылку.

— Я закончил обучение. Для всего нужна практика. Потому то она и отправила меня на год в люди, а следующим летом я должен показать, что достоин зваться Ворожеем.

— Ммм... — лишь отозвался бывший отец, раскачиваясь на лавке, сумев однако схватиться за бутылку. — Ну тогда выпей, раз уж почти ведун.

— На мать еще раз руку поднимешь, будешь лежать пластом и срать под себя пока не сдохнешь! — сквозь зубы прошипел Еремей.

— Чтооооо? — взревел медведем мужик, схватил со стола нож и пошел на сына. Бажена выскочила вперед прикрывая родную кровь своей грудью, но парень сложил руку щепотью, нашептал слова да дунул в сторону покачивающей фигуры. Сильный порыв ветра сбил с ног пьяницу и протащил до стола. Там он, ударившись головой, обмяк и потерял сознание.

— Вбил? Умоляла же тебя! Заклинала! — запричитала мать, стуча кулаками по плечам, голове и груди. Ученик ведьмы обхватил ее руками, прижав к себе.

— Успокойся. Спит он.

***

День был разбит на три части. В первой половине дня парень занимался хозяйством, которое пришло в полное запустение. После обеда принимал в гостиной всех страждущих и больных, а вечером вместе с матерью бродил по лесу, собирая полезные травы, коренья и грибы. Но основной целью было уменьшить время, за которое Ямроз мог бы ей навредить. После их встречи охотник остерегался проявлять агрессию при ворожее, но лишь родители оставались наедине, страх быстро менялся на ненависть. Он постоянно пытался поддеть, стукнуть или пнуть при каждом случае, но так, чтобы следов не оставалось. Только Бажена расцветала рядом с Еремеем, как и Заброшенный цветочный куст у калитки. Кудлы были отмыты цветочным отваром, коса наливалась русым, синяки сошли на нет, а тело ещё молодой женщины наполнялось силой и здоровьем.

Ямроз пил вне дома, часто в харчевне или в бане. Ему не лезла горькая под пристальным взглядом младшего сына, да и выворачивало постоянно с первого стакана. Но чем холоднее становилось на улице, тем темнее становилось в доме. Еремея все чаще звали в свои дома жители деревни за помощью. И не всегда удавалось взять с собой мать. При возвращении ворожей видел, как испуганно жалась в углу Бажена, как злорадно скалился Ямроз. Деспот знал о договорённости между матерью и сыном, оттого пользовался этой сильной связью для избиений. Ещё дважды за осень ученик прибегал к ворожбе. Он заговорил всю брагу в бане, спал корешки сон-травы в пищу. Но сделать тот самый, последний шаг он не мог. Не смел. Помогая людям, вправляя вывихи и сращивая поломанные кости, вырывая зубы и избавляя от боли, он понимал, как хрупок человек, как много сил нужно, чтобы из младенца вырос юноша или девушка, ведал про увядание стариков, от того ценил жизнь. Но собственная семья была безвозвратно обречена, а собрать её воедино было также сложно, как вынуть обломанный наконечник стрелы из собственного брюха поломанными пальцами. Ему оставалось лишь не оставлять маму одну и лечить ушибы и синяки. Чем короче становились дни, тем сильнее мучилась маменька. Кровопийца же считал дни до солнечного равноденствия, тот срок, что отпустила Маланья для набора опыта.

***

Карачун вступал в свои права. Заковав воду в белый лёд, покрыв изморозью землю, деревья и дома, был по прежнему голоден и вытягивал жизнь из животных и людей. Долгая ночь помина предков наступала. Уже завтра сёлы и деревни, посёлки и хутора запрут двери, заколотят ставни, насыпят корм скотине, боясь высунуть нос в самую длинную ночь.

Ямроз и Еремей также готовились: нарубили дрова, запаслись провизией. Уже вечерело, когда в окно требовательно постучались.

— Кого там шиши принесли? — выругался глава семейства. – Бажена, а ну, спроси.

— Кто-там? — подойдя к двери, тихонько спросила женщина.

За дверью шумно выдохнул мужчина, а затем стал сбивчиво и быстро говорить, боясь, что люди в тепле потеряют интерес и откажут.

— Беда, люди добрые. Помога нужна. Жинка у меня не может от бремени избавиться, до замка во Вронницы не успеваем никак, а повитуха там. Заклинаю вас богами нашими, не откажите.

— Еремей! — зычно кликнул Ямроз спящего ворожея. — По твою душу пришли!

***

В доме старосты было душно и многолюдно. Помимо Вереня находилась его супруга Марта, дочь Агнешка и внук Петро. Супруг Агнесс отсутствовал. Наскоро скинув тулуп и шапку, Еремей наказал поставить тазы с горячей водой, зажечь свечи, а сам направился к страждущей, что На столе ревела белугой. Положение было тяжёлым. Большой живот был натянут, как барабан, ноги крутила судорога, потому роженица стучал каблучками сапог по столешнице.

— Марта и Агнесс останьтесь. Остальные прочь из гостиной, — наказал ворожей, смачивая руки в воде с яблочным уксусом. Позже подошёл к девушке и положил руки ей на живот. Ощупывая беременную, уяснил для себя три главных проблемы: плода было два, первые роды и неправильное положение дитяток. — Нож, – коротко наказал знающий, а сам пошёл готовить снадобье для того, чтобы погрузить девушку в крепкий сон.

К нему тут же подступила Марта.

— Не вздумай! Боги не примут тех, кто вышел не по их правилам. Наказано со дня сотворения мира, как следует ребёночка делать... — начала было старуха, но парень лишь отмахнулся от неё.

Всю ночь молодой парень боролся за жизни девушки и её двух детей, чтобы упасть без сил, вливая в ослабевшие тела жизненную силу, взятую взаймы у Прях судьбы. Весь в крови и родовой слизи, заштопав сдувшийся живот, Еремей сидел прямо на полу, прислонившись к печке. Он выкрал три жизни, решил за судьбу. В тот самый момент, осознал, что плата будет соразмерной . Сцепив зубы, с трудом поднялся под крик петуха.

— Сколько я тебе должен, колдун? — в дверях остановил его супруг роженицы.

— Завтра, все завтра, — отмахнулся ворожей и пьяной походкой побрел домой. За его спиной грохнул засов, отсекая живых от длинной ночи. Мороз щипал за лицо, кусал за руки без рукавиц, душил горло ледяными пальцами. Останься он в доме старосты, никто бы не прогнал, все знают про Карачуна, но предчувствие беды толкало его в спину, придавало сил на следующий шаг. Вот уже и родной дом. Мертвая труба не пускала прозрачный дым, словно печь и вовсе не топили, а в тёмных провалах окон, не горела свеча или лампада.

Дверь ожидаемое заперта. Ударив по ней кулаком, Еремей не дождался ответа, потом начал тарабанить ногами, но дом молчал, хозяева не отвечали. Проклиная мороз, парень схватил замерзшими пальцами полено и побрел в баню.