Двойники исчезают в полдень (конкурсный вариант)

Глава 1

В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Дима Соболев впервые переправился через Ангару на пароме. Он выбрался из старенького автобуса Лесной школы на палубу, подставил лицо речной свежести и пронизывающему ветерку. В добрый ли час он согласился на работу в закрытом медучреждении для детей-хроников? Но проректор мединститута по вечернему обучению представил это как честь для студента, который два года вкалывал санитаром в морге Областной клинической больницы. А теперь, после второго курса, разрешалась работа медбратом. И проректор рекомендовал его на лето в Лесную школу, в которой дети находятся круглогодично. Наверное, потому что Дима был холост, прослыл жутким трезвенником и занудой. Ребята из группы сразу наградили его кликухой «бирюк». Им ведь не расскажешь о срочной службе, о взрыве боеприпасов, о том, как перетягивал обрывками гимнастёрки оторванные конечности сослуживцев и только к вечеру понял, что сам ранен. Этот взрыв и побудил идти в мединститут. Да ещё позволил ему поступить на вечернее отделение вне конкурса из-за правительственной награды.

Соболев радостно согласился. Хоть поживёт три месяца в приангарской тайге, подышит воздухом. А работа с детьми… Ну и что? Управлялся же он до армии с тремя братьями-сорванцами?.. Теперь они сами прошли срочную, люди самостоятельные, один даже женился.

Паром заколыхался на прибрежной волне, потом причалил. Водитель, не дожидаясь Диму, выехал на дорогу. Его тотчас окружили люди, наверное, стали упрашивать подбросить до деревень. Шофёр оглянулся на нового медбрата, сдвинул шапку на лоб, почесал затылок. Дима понятливо улыбнулся, махнул рукой и крикнул:

— Поезжайте! Я сам доберусь, тут, согласно карте, недалеко.

И зашагал к стене леса с размытой гравийкой.

— Эй, паря! Подь-ка сюды! — позвал шофёр.

Дима развернулся и подошёл к плюгавому водителю, который чуть ли не приплясывал от ожидания халявы. По его красной роже было видно: всё, что заработает, тут же пропьёт. Таких мужичков было полно и в родном Забайкалье.

— Ты, паря, иди ровно по дороге, не сбивайся. Места у нас глухие, мало ли кто шалить в лесу станет.

Дима лишь принял серьёзный вид и пообещал никуда не сворачивать.

— Ирке, то есть Ираиде Антоновне, передай, что у меня мотор забарахлил, я в Билкете останусь, с механизаторами переговорю.

Дима кивнул, мол, обязательно передам, и пошёл своей дорогой. Грунтовка была ещё волглой, наверное, вечером здесь вовсю поливал дождь. Из сосняка веяло влажной корой и хвоей, ощутимо припекало солнце. Казалось, дорога сама несла его…

Но на её рыжеватой, рыхлой спине показались отпечатки крупных копыт. Весьма странных, нужно сказать! Будущий медбрат остановился и внимательно оглядел дорогу. Хм… Какое-то отбившееся от стада или сбежавшее с подворья животное почему-то шло, как человек — на двух ногах… Да ну, ерунда! Скорее всего, кто-то приделал к башмакам копыта. И характерного запаха скотины не было, как и «лепёшек» помёта. А вот рядом со следами виднелось углубление, словно от трости или палки. Причём все эти странности начинались и обрывались, как будто существо, топтавшее дорогу, спустилось с воздуха и в него же поднялось.

Парень только пожал плечами: следы на дороге — сейчас самое последнее, на что нужно обращать внимание, и решил продолжить путь.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее! Его взгляд зацепился за ещё одну странную деталь: между двумя берёзами и дальше из травы выглядывали майские рядовки, самые ранние грибы окрест его родного забайкальского села. Да такие рясные!.. Во рту сразу же появился вкус рядовок, тушённых в собственном соку на огромной чугунной сковородке. Это был вкус детства... Он с братьями выискивал по рощицам и пастбищам первые строчки и другие грибы, потому что поздней весной и в начале лета есть было нечего. Обычно он тащил на загривке младшего, трёхлетнего Вовку, а впереди бежали, толкались погодки Мишка с Сашкой, сверкали пятками, чёрными от грязи.

Из глубины сосновника, пронизанного лучами солнца, донеслись вопли:

— А-а-а-а! Санька дерётся!

— Ябеда-корябеда! Я первый грибы нашёл, они мои!

И Димка рванул в лес. Сейчас он обоим поддаст как следует. Деревья почему-то вытянулись вверх, а сосны обернулись рощицей берёзок. И вещи куда-то делись, старший брат шлёпал босиком по влажной тропке, шею и плечи оттягивал Вовка, а по штанам, перешитым из отцовских, хлопал плетёный туесок для грибов, болтавшийся на верёвке. Впереди мелькнули рубашки братцев. Пацаны тут же упали в траву, от души мутузя друг друга кулаками. Снова раздался вопль, точнее, визг. Наверное, Мишка укусил Сашку. У Димки самого имелась отметина на руке от его зубов. Желание накостылять мелкоте стало нестерпимым. Димка выбежал на светлое место и увидел причину ссоры мальчишек. На свободном от травы пятачке белели шляпки рядовок, выросших кольцом.

— А ну назад! На ведьмино кольцо наткнулись, да ещё и разодрались! — крикнул босоногий старшак.

Крикнул и… никого не увидел. Да и не мог увидеть, потому что прежние мальцы стали взрослыми и разъехались по стране. Нынешний Димка в лёгкой куртке из плащовки, без кепки, в кедах и спортивных брюках стоял на полянке и орал в пустоту. А вот ведьмино кольцо никуда не делось. Тяжесть на плечах стала нестерпимой, закружилась голова, и Дима упал вниз лицом.

Когда ему удалось подняться, то все предметы: рюкзак и сумка с книгами, стволы сосен, тропинка, которой он вышел на проклятое место, раздавленные грибы — двоились и колыхались в жарком воздухе летнего полдня. Соболев поднялся, платком вытер лицо и руки от земли, липких остатков давленых рядовок. Мир по-прежнему дрожал перед глазами. Конечно, это не смутило бывшего срочника и будущего врача: подумаешь, лёгкое недомогание после подготовки к досрочной сдаче экзаменов, чистейший воздух, полный кислорода, жара и воспоминания о родных местах… Дима поднял вещи и ушёл не оглядываясь. Он, конечно, заметил рядом с ведьминым кольцом следы копыт и отпечатки палки или шеста, но решил об этом не думать. Если кто-то из сотрудников Лесной школы знал о его прибытии и решил подшутить над новичком, то он его вычислит и разберётся по-своему. В любом случае не повернёт назад.

Здание Лесной школы не впечатлило. Он навидался таких вот больничек в глубинке, когда ездил к матери. Похоже, его никто не ждал. Просто думали, что медбрат приедет на автобусе, а он явился пешим ходом. Дима нашёл в соседнем строении дверь с табличкой «Главный врач. Королёв Олег Петрович» и постучался. Странное дело: кабинет не был заперт, створка двери чуть поскрипывала от сквозняка. А из-за неё донёсся лишь храп. И Дима вошёл без приглашения.

Олег Петрович спал, откинув голову на жёсткую спинку стула. Ветерок шевелил несколько листков на столе. Медбрат громко поздоровался и представился. Главврач тут же уселся по-человечески, поднял на Диму глаза в красных прожилках, потянулся к полу, и стекло дважды стукнуло о дверцу письменного стола. Понятная и много раз виденная картина…

Олег Петрович не без усилий выбрался из-за стола, поздоровался с новым работником за руку и тут же сходу стал излагать должностные обязанности медбрата, потом остановился со словами: «Э-э… вы ведь всё и без меня должны знать». Налил из графина воды, жадно выпил. Дима с невозмутимым видом всё же усмехнулся про себя: главврача давил сушняк после вчерашней выпивки. Рассказывая о школе, Олег Петрович оживился. Он был в ней главным со дня её основания, поэтому похвастался достижениями, указал на стену с многочисленными грамотами. Вообще говорил слишком много и не по существу. Дима не стал задавать вопросов, по его опыту, узнать подробности о медучреждении можно только изнутри, приступив к работе. Но вопросы у него остались, причём довольно серьёзные.

Главным образом, его удивил закрытый третий этаж самой больницы, в то время как промышленный край с предприятиями, загрязняющими внешнюю среду, выдавал повышающуюся год от года заболеваемость детей. Школа-то могла принять больше, чем тридцать два ребёнка-хроника! Показалось странным отсутствие лаборатории и то, что необходимые для анализов материалы отвозились в город. Зато имелся холодильник для тел в отдельном строении! Это вообще не укладывалось в голове Соболева. Особенно потому, что патанатома не было. На всех детей — всего два врача-терапевта, работавших посменно. А ведь в этой школе томились и сердечники, и почечники, и лёгочники… Воспитатель один, учитель один для детей с первого по седьмой классы… Да Лесная школа была создана для того, чтобы окончательно загубить ребят или их будущее!

Персонал показался дежурно приветливым и несколько заторможенным, будто каждый носил в душе груз тайны или неопределённости.

На посту он внимательно изучил карты назначений и не поверил глазам: его подопечным-лёгочникам, поступившим в феврале-марте из трёх городов, гигантов областной промышленности, делали инъекции тяжёлых препаратов, кололи лошадиные дозы витаминов, а к лету назначили ещё и антибиотики! А как же физиотерапия, лечебная физкультура? Да и вместо прогулок — постельный режим. И это несмотря на здешний воздух, который мёртвого поднимет…

Соболев познакомился с толстухой Раисой, медсестрой из местных. У неё он должен был принять палаты уже сегодня вечером. Женщина стала трещать о том, что работает здесь на износ, возвращается со смены в Билкет без сил, а хозяйство-то у неё — ого-го! Вот о нём она могла говорить бесконечно, заодно навязывая Диме домашние продукты. На его просьбы рассказать о пациентах Раиса ответила просто: «Со скуки бесятся, от тоски капризничают, спят, жрут, нервы мотают».

Разговор с воспитателем тоже не порадовал. Носатая Гук Клара Иннокентьевна с какой-то стати потребовала его документы, порылась в них и сразу же заявила: «Завтра утром по палатам, в каждой отдельно, проведём пионерский сбор! Ведь это хворое хулиганьё всё-таки пионеры. И вы, Дима, расскажете им о том, как получили медаль «За боевые заслуги», о своём подвиге; о том, как стали студентом мединститута и как упорно идёте к мечте всей вашей жизни!» Соболев внутренне содрогнулся: вот о чём он не хотел рассказывать, так о своём якобы подвиге. Не должны дети знать о преступной халатности руководства; о крови, криках и смерти; о том, что некоторые из сослуживцев вернулись домой инвалидами. И четверо — в цинковых гробах…

На дежурство Дима заявился на полтора часа раньше, всё равно учебники валились из рук, а глаза застилала дрёма. Раиса очень обрадовалась, что может отправиться в деревню раньше. Она дала ему строгий наказ:

— Ты на ночь антибиотики вколи и заставь стервецов микстуру выпить. Иначе с ума с ними сойдёшь.

— Какую микстуру? — удивился Дима. — В назначениях её нет.

— А… — махнула рукой толстуха. — Не помню, как называется. Старшая её на ночь выставляет. И это… даже не знаю, как сказать… Короче, сегодня вечером на тебе не три палаты, а пять. Не идти же мне через лес одной? Я Людку с собой позову и скажу, что ты парень хороший и понимающий. Она дневная, а ночью всё равно бы тебе пришлось дежурить, больше некому. Не знаю, почему ни главный, ни старшая тебя не предупредили.

— Да, конечно, — согласился Дима.

По большому счёту ему было всё равно. А вот микстура напрягла. Он взял в коридоре бутылку, понюхал, а потом и налил чуть-чуть в одну из мензурок. Ага, это раствор Кватера — валериана с мятой, бром, магния сульфат. Ничего страшного, у лёгочников всё равно, как правило, повышенное давление. Но пациенты-то — дети… К тому же зачем пичкать ею почечников? Очень странно. Соболев так и не дождался появления дежурного терапевта, а другие сёстры тоже отмахнулись: детям на ночь всегда это пойло дают, они и сами его принимают от нервов. Шарообразная от жира санитарка Даша сводила ходячих в туалет, поменяла судна лежачим и строго предупредила медбрата:

— Ночью это твоя забота, к утру чтобы всё хозяйство было чистым!

— Есть! — ответил ей по-военному Дима, чем вызвал у жиртреста Даши улыбку, схожую с прорехой на комковатой подушке.

И вот настал час икс: нужно было колоть парнишкам антибиотики. По опыту на практике Соболев знал, какой рёв стоит в это время в процедурке. А ещё он запомнил правила — никаких окриков и ругани, следует по возможности прятать шприц с устрашающей иглой. В первой же палате его встретило хныканье: один из пацанов, и вроде даже не малыш, кутался в одеяло. Витя, старший мальчик, сполз с постели, улыбаясь:

— Мы вам Паху держать поможем! А потом Лёху!

— На место, — спокойно велел ему Соболев.

Присел на кровать к Пахе и сказал:

— Укол я тебе всё равно поставлю. Если будешь вырываться, вот с такими глазами это сделаю.

Дима скосил глаза к переносице и повернулся к другим ребятам. Они захохотали. Из-под одеяла высунулись мокрые глаза и нос. Дима продемонстрировал ребёнку, до какой степени он косой. Потом похлопал рукой парнишку и добавил:

— Ну, выбирай…

Мальчик завозился, не переставая хныкать, и обнажил худой, исколотый до синяков зад. «Так и абсцесс недолго заработать», — подумал Соболев и осторожно стал нащупывать место без шишек. Когда ребёнок чуть отвлёкся, быстро уколол его. Без рёва не обошлось, но, видимо, раньше концерты были неслабые, потому что дети похвалили несчастного Паху за выдержку. Когда всё закончилось, Дима сказал пацанам:

— Ватки держите ещё минут пять. И вот что, ребята. Я сам лежал в госпитале. Знаете, как солдаты борются с шишками от уколов? Нужно приложить к больному месту фольгу от шоколадок, прикрыть полотенцем и постараться спать не ворочаясь. Зуб даю, через три дня шишек не станет. Есть у вас чистая фольга?

Все посмотрели на Лёху. Он заныл:

— Я коплю её, хочу летающего змея обклеить, когда отсюда выйду!

— Дурак, если ты сюда попал, тебе больше никогда не запустить змея! Будет другая больница, а потом в гроб ляжешь! — сказал Витя.

Соболев еле удержался, чтобы не рявкнуть на мальчика или вообще не щёлкнуть его по лбу:

— Что это ещё за разговоры? Чьи слова ты повторяешь?

Витя угрюмо поглядел на медбрата и указал на закрытое санитаркой окно:

— Туман…

— Какой ещё туман? — рассердился Соболев. — Чтобы я больше такого не слышал! Я с вами ещё поговорю!

В других палатах дело пошло быстрее: медбрат сразу всем предлагал выбор, в каком виде он делает им уколы — с косыми глазами или нормальными. Ребятишки смеялись от неожиданности и подставляли ягодицы. А в целом у детей было подавленное настроение. И Соболев не мог не связать его с вполне возможной побочкой от брома, который входил в состав микстуры. Он долго стоял, нахмурившись, над бутылкой из тёмного стекла. Но это был тот случай, когда он не мог отменить распоряжение какого-то врача. Зато сейчас он нальёт им терапевтическую дозу для детей — по чайной ложке, не более.

Появилась библиотекарь Аня с томиком поэм Пушкина, стала читать ребятишкам стихи на ночь. Что поделать, постоянная тошнота от лекарств не сочеталась с поэзией. Дети явно не хотели слушать, баловались. Голос девушки стал громче, в нём зазвучали слёзы. К этому времени Соболев закончил промывать шприцы и иглы, поставил их стерилизовать. С облегчением подумал, что утренние капельницы — забота Раисы, и отправился в первую палату.

Аня с тяжким вздохом уступила ему место. Первым делом он открыл форточку, но ребятишки запротестовали.

— В чём дело? Вы против свежего воздуха? — удивился Дима.

— Туман наползёт. Но вы же сказали, что слушать не хотите, — откликнулся Витя.

— Был неправ, — примирительно сказал медбрат. — Только сначала послушайте меня. Туман — это мельчайшие капельки воды, ведь рядом большая река. Лёгочникам полезен умеренно влажный воздух. В тёплое время года он не повредит, тем более, в палате сухо и у вас верблюжьи одеяла. Дайте вашим лёгким дышать влагой…

— Этот туман на тот свет забирает, — перебил Витя.

— Ерунда, — оборвал в свою очередь его слова Соболев. — Мы же не в дебрях Амазонки и болотах вдоль Ганга. Наша школа на берегу красавицы Ангары, вытекающей из чистейшего озера в мире.

Витя попросил помощи у друга:

— Лёха, ну хоть ты докажи! Ты же сам рассказывал.

Мальчик уселся в кровати, закутался в одеяло и завёл, видимо, сто раз повторённый рассказ:

— Я сюда первым приехал, в феврале. В палате один Гошка был. Дышал тяжело, не разговаривал. В первую же ночь я проснулся от холода, включил свет. Заклеенная форточка почему-то была открыта, а Гошка хрипел, синими губами воздух ловил. И вдруг в форточку полез туман, расстелился по полу. Я испугался и на кровать залез. А Гошка вдруг поднялся, хотя два дня не вставал. Туман к двери двинулся, Гошка так и вышел за ним. Обернулся ко мне: бледный, с совсем белыми глазами. Поднял руку, а она вдруг как дым сделалась и упала в туман. Тут мне плохо стало, словно в темноте очутился. Очнулся утром — полна палата врачей, мне укол Райка поставила, я надолго отключился. Мне долго не говорили, где Гошка. А я знал, что его туман унёс. Потом Витьку с Лёхой привезли. Веселее стало, потому что без них я всё время боялся, что за мной туман придёт, хотя Жиртрест снова форточку заклеила.

Соболев подивился, что мальчик и он сам дали одинаковое прозвище санитарке Даше. А ещё задумался, как бороться с галлюцинацией больного ребёнка, которая стала настоящей легендой. И это очень, очень плохо! Нужно срочно поговорить с главным врачом. Возможно, это приведёт к быстрому увольнению медбрата. Да и ладно. Он-то не пропадёт, из института его не исключат, из морга не уволят. Для него есть жизнь и без этой Лесной школы. А вот для больных ребятишек… И медбрат принял единственно возможное для него решение: сначала побороться со всем, что тут творится, а дальше — жизнь покажет. И это решение было ничуть не труднее, чем разговор с особистами после взрыва…

Но череда странных, вызывающих тревогу событий не кончилась.

Он увидел в коридоре Аню, которая куталась в негреющий штапельный платок. Девушка, сама бледная, как дети-лёгочники, произнесла дрожавшим голосом:

— Ребятишки сегодня плохо засыпают. Хорошо, что хоть у девочек на втором этаже тишина.

Дима оценил её состояние и предложил не терпящим возражения тоном:

— Давайте-ка я провожу вас до служебного корпуса. Сам немного прогуляюсь.

Девушка с благодарностью взглянула на него, но её страх, а Соболев был уверен, что она именно боится чего-то, не развеялся. Они вышли в достаточно холодную ночь. Аня затряслась ещё больше. А Дима не без любопытства рассматривал чудную картину: вокруг четырёх фонарей, освещавших территорию Лесной школы, клубились лёгкие пёрышки тумана, пушистая пелена застилала весь двор. Зато из стены близкого леса туманище буквально выплывал клубами. Значит, библиотекарь Аня боится именно этой плотной взвеси воды. Хотя ничего удивительного, что здесь, в понижении рельефа, скапливаются испарения. Аня неожиданно вскрикнула. Дима крепко схватил её за предплечья, сжал хрупкие и жалко трясшиеся руки, сказал:

— Что случилось, Аня?

Девушка смотрела ему за спину, только правее. Однако прошептала:

— Ничего…

Соболев отпустил её, но украдкой глянул в ту же сторону, куда смотрела Аня. Да, ничего особенного. Один клочок тумана и в самом деле напоминал невысокую фигуру. Дима не терпел истерик, поэтому не без облегчения довёл трусиху до дома персонала.

В корпусе кто-то закрыл двери в палатах. Это рассердило Соболева, который по практике знал, что так делается только во время проветривания. А если ребёнку станет плохо или он испугается, как Лёха? Нельзя, чтобы крашеная створка отрезала его от сестринского поста. И он снова распахнул двери. В последней палате для мальчишек он скользнул взглядом по окну и оцепенел от неизвестного атмосферного явления. Туман за стеклом быстро поднимался всё выше, и скоро оно оказалось залепленной его густой молочной плотностью. Более того, водяная взвесь сама немного сияла, бросая в палату голубоватые лучи. И вдруг в ней мелькнула… багровая полоса! Через миг туман распался на слои, исчез, а багряный отблеск продержался чуть дольше. Что это за?! Преломление лучей фонаря? Но всё выглядело весьма зловеще.

Соболев прошёл на свой пост, теряясь в догадках. Рассуждать о том, о чём понятия не имеешь, бесполезно. И вообще само место, где находится школа, довольно странное. И специалисты здесь странные, и дети… Дима собрался немного подремать. В затихшем корпусе ожили посторонние звуки. Соболев услышал, что кто-то спускался, стуча каблуками… с лестницы на третьем этаже. Теперь каблуки простучали по лестнице второго, разогнали тишину ещё ниже.

Из проёма показалась мощная, но на диво пропорциональная фигура старшей медсестры Ираиды. Для дела она к нему или… Оказалось, что ради «или». Миловидная и моложавая женщина для формы поинтересовалась, как у него дела, разрешила отдохнуть на кушетке, сообщила довольно блудливо, что у неё на втором этаже кровать-полуторка с шикарным матрасом. Соболев отказался и от кушетки, и от кровати на втором этаже, и от чая или даже кофе; выразительно стал перелистывать страницы пособия по топографической анатомии для курса общей хирургии. Короче, изобразил «бирюка». Не без досады женщина удалилась, обронив: «Микстурку не забудьте принять». Дима про себя подумал: ага, бегу и спотыкаюсь принимать чёртову микстурку, и тут же выкинул Ираиду из головы.

Соболев всё же прилёг, сначала подумал о завтрашнем сборе полуживых пионеров, потом о том, что можно рассказать ребятам, и незаметно ухнул в чуткий сон. Разбудили его утренний свет и чёткие команды Ираиды на втором этаже. Дима забегал с тазиками и суднами, поглядывая на часы: Раисы и Люды всё не было. Пожаловала Ираида и объявила, что дневные сёстры на работу не явились, поэтому Соболев выполняет их обязанности. Судна сменились подносами с завтраком. Но дети отказались есть. Соболев спросил шарообразную санитарку Дашу:

— Как вы думаете, а если ребятам давать отвар подорожника, их будет меньше тошнить?

— А ты откуль про чирьеву траву знаешь? Деревенский, штоль?

Дима кивнул. Толстуха наградила на него потеплевшим взглядом и сказала:

— Бабка моя всех подорожником лечила. От всех болестей. Кахыкали если — багульник заваривала. А от лекарств любой жрать перестанет.

«Чирьева трава», «болесть», «кахыкать» вместо кашлять — эти слова хорошо знакомы Соболеву с детства. Надо как-то поговорить с тётей Дашей насчёт всего, что здесь творится.

А потом были эпопея с капельницами, трагедия с витамином «В6», который Соболев решил колоть не в многострадальные ягодицы, а в предплечье, что было на порядок больнее. Не успел медбрат перевести дух, как явилась Гук Клара Иннокентьевна и принялась орать на детей, чтобы они надели чистые майки и галстуки для пионерского сбора. Диму она спросила:

— Устал после первого дежурства?

Он кивнул.

— Ничего, ты обязан. Ты ведь комсомолец! — заявила Клара Иннокентьевна.

«Что-то я не видел в Уставе ВЛКСМ, что комсомольцы обязаны не спать больше суток», — подумал Соболев и устыдился: ему удалось немного покемарить. И поэтому смолчал. Несколько сюрреалистичная картина: сидячие и лежачие дети в пионерских галстуках, с залепленными лейкопластырем локтевыми сгибами и запястьями, старающиеся спеть «Взвейтесь кострами, синие ночи!» — оставила в Димкиной душе след, подобный царапине. Вроде мелочь, но саднит и мешает. Соболева в каждой палате приняли в почётные пионеры. «Девчонок оставим назавтра», — заявила Клара, утомлённая идейным воспитанием больных детей и спрятала в карман халата пионерский галстук, который изрядно помялся от того, что его повязывали шесть раз. Красный кончик галстука торчал из кармана и выглядел, как потёк крови.

Обед и сончас взяла на себя санитарка Даша, а ему велела отдохнуть: здесь так заведено. И он отправился к главврачу.

Олег Петрович, видимо, по обыкновению спал, уронив голову на локоть. Колпак свалился с его потной красной лысины. «А ты, однако, гипертоник, но прикладываешься к бутылке ежедневно», — подумал Дима и громко поздоровался. Главный вздрогнул, поднял голову, уселся и спросил, как ни в чём ни бывало:

— Ну что, Соболев, справился с первым дежурством?

Медбрат только открыл рот, чтобы задать вопросы, но в это время послышалось тарахтенье мотоцикла. Главврач сорвался со стула, бросился к окну. Чёрный, заляпанный грязью «Урал» нёсся на всех парах по территории Лесной школы. В нём сидели трое милиционеров. Олег Петрович пулей вылетел за дверь. Из коляски выбрался пузатый майор, отряхнул кепку и заорал на главврача:

— Ты мне что обещал? Кто говорил, что местные не никак не связаны с твоей лечебницей? А теперь в Билкете по твоей милости снова сироты: трое Райкиных, двое Людкиных!

— Может, бабёнки за щавелём или побегами папоротника отправились да заблудились? Выберутся, куда им деваться, — ответил Олег Петрович.

И это были его последние слова, которые Дима услышал. Дальше главный только бубнил тихонько, увещевая майора, который всё не хотел успокаиваться:

— Какой папоротник вечером, после смены? — рычал он, но уже тише.

Главврач повёл, надо полагать, какого-то милицейского начальника, участкового и водителя к себе, наткнулся на Диму и сделал выразительный жест рукой — выметайся, мол.

Соболев попытался подслушать под окном, но до него донёсся только бубнёж. Однако по стало ясно: по какой-то причине пропали две медсестры, и Олег Петрович точно должен знать, почему это случилось. Более того, он лично связан с этим чрезвычайным происшествием. Но медбрат не мог подозревать, с какой сценой, не менее загадочной и тревожной, столкнётся через пару минут.

Едва он вывернул из-за угла деревянной трёхэтажки, как увидел, что мощная Ираида Антоновна теснит с крыльца худышку библиотекаря. Девушка тряслась по обыкновению, прижав руки к груди, и о чём-то слезно просила:

— Можно на него взглянуть?.. Ну хоть одним глазком?.. Пожа-а-алуйста…

— Говорю тебе: здесь он. И не проси, сама знаешь почему!

— Пожа-а-алуйста…

— Фефелова! Идите на своё рабочее место! — рыкнула Ираида, завидев Диму.

Библиотекарь Аня, закрыв лицо руками, развернулась и точно бы свалилась со ступенек, если бы Дима её не поддержал. Девушка вырвалась из его рук и побежала прочь. Она рыдала уже в голос.

— Что случилось? — изумился медбрат.

— Ничего, — отрезала Ираида и величественно вплыла в дверь.

ؙ— Наверное, у Ани в отделениях кто-то из родных, к примеру, родной или двоюродный брат? — спросил Дима ей вослед.

Ираида даже не повернулась и не ответила.

В Димкиной голове родилась комбинация, которая позволила бы ему хоть чуть разобраться в происходящем. Поэтому он и не собирался отцепиться от старшей медсестры, которая здесь обладала нешуточной властью. Он догнал её в коридоре и попросил разрешения переговорить по служебным делам.

— Слушаю, — с неприязнью ответила старшая, усаживаясь на посту, где уже суетилась новая медсестра из пенсионеров — седая, горбоносая, с глазами навыкате.

— Ираида Антоновна, детям скучно. Библиотекарь, конечно, усердно читает им книжки на ночь, но днём им нечем развлечься. Если какие-нибудь настольные игры, шахматы, шашки?

Старшая благосклонно кивнула:

— У Фефеловой спросите. Она заведует досугом детей.

— И ещё… здесь такой волшебный воздух! Хвойный, влажный… Одним словом, курорт. Я бы хотел с ребятами, которым позволяет состояние, хотя бы выходить во двор. Я многое умею, в том числе могу сколотить лавочки у забора. Всё понимаю, об активном отдыхе речи нет, но ребятишкам было бы полезно выбраться из палат.

Ираида задумалась на минуту, потом нахмурилась:

— Мы выполняем назначения врачей. Поговорите с терапевтами, и будут вам лавочки.

Дима решил, что сейчас разговор о микстуре будет перебором, и сделал вид, что очень доволен, просто счастлив работать здесь:

— Здорово! Хорошее настроение поможет детям излечиться! Я тогда пойду к Фефеловой за играми.

Старшая подняла бровь и постучала по своему лбу, намекая, что у библиотекаря не все дома. Дима улыбнулся:

— Я заметил!

И удостоился ответной улыбки.

Однако он не ожидал того, что заплаканная Аня в своём закутке со стеллажами встретит его агрессией. На просьбу она откликнулась настоящей истерикой со слезами:

— Игры? Это правильно, когда кто-то будет развлекаться, смеяться, а кому-то никогда не поиграть с солдатиками? Это вообще правильно, что для ребёнка больше нет места на земле?

«Ого! Да тут нешуточная драма… Наверное, родственник Ани совсем в тяжёлом состоянии. Но на первом этаже вроде таких нет. Может, на третьем, откуда ночью спускалась старшая?» — подумал Соболев. И поймал её скользкую руку, сжал, сказал как можно убедительнее:

— Что случилось, Анечка? Вы со вчерашнего дня сама не своя. Да и ночью чего-то испугались. В чём дело?

Библиотекарь выдернула руку, прошла в угол комнаты, вытащил плоские картонки с играми, швырнула перед медбратом. Нашлись у неё и шахматы, и шашки.

Дима сказал:

— Спасибо, Аня. Если нужна будет помощь, дайте знать.

Девушка всхлипнула и не ответила.

Соболев привык ставить перед собой только конкретные цели и заранее планировать свои поступки. Поэтому он решил: нужно во что бы то ни стало посмотреть, кто находится на третьем этаже; добраться до историй болезни; и всё-таки перезнакомиться с персоналом этой школы-санатория. Без людей, в тёмную, ему никогда не разогнать весь туман, не помочь больным детям. Пусть сейчас он ничего не может изменить, но ведь ещё ничего и не сделал пока. Чёрт с этой микстурой, он втихушку будет давать ребятишкам правильную дозировку. И разговора об антибиотиках не затеет — рановато.

Жиртрест Даша и новая сестра Лидия Ивановна позвали его попить чаю. И Соболев, хитро задавая вопросы, не забывая восторгаться «курортом», который запросто мог свести ребятишек в могилу, выяснил следующее: Антоновны два дня не будет на работе; главврач тоже куда-то уехал на автобусе; врачей на территории нет, они приедут завтра; и вообще штат не укомплектован средним и младшим медперсоналом; его, медбрата, просто обманули, что рабочий день нормированный, ему придётся вкалывать, как и всем. Зато зарплата отличная, питание тоже. И отпуск большой. Дима сказал, что он здесь только на три месяца, до начала занятий в меде. Это неприятно удивило санитарку Дашу. Она похвалила медбрата, сказала, что не видела ещё такого старательного и небрезгливого работника, к тому же доброго к ребятишкам.

Соболев поинтересовался, куда выписывают ребят, на что получил ответ: почти всех — в больницы области, родители увозят одного-двух за год, а остальные никому не нужны, сплошь из интернатов и детских домов. Комиссий никаких не бывает, но у Лесной школы хорошие покровители. Лидия Ивановна назвала фамилию начальника Облздравотдела и двух известных врачей. Пенсионерка погоревала о пропавших Раисе и Люде, которых сама натаскивала по сестринскому делу, потому что из училища они приехали совсем дурами. Но Дима заметил, что это горе было каким-то дежурным, не глубоким, скорее привычным. И тут, наконец, прозвучало главное — народ постоянно пропадает, потому что места дикие, связь с большим миром по рации из Билкета да паромом, который ходит через день. Здесь люди сроду не селились; три деревни, объединённые в небольшое колхозное хозяйство, возникли только после войны. Сначала организовали детдом, а потом его переделали в Лесную школу.

Все новые сведения улеглись комом в Димкиной голове, но на время работы он постарался от них отрешиться. И лишь когда вечерние манипуляции были сделаны, он решился заглянуть на второй этаж. Моложавая сестра палат для девочек окатила его холодным взглядом. Соболев сказал заготовленную фразу:

— У вас нет лишнего мандрена? Я свой куда-то дел.

Это была ложь. Но нужно было разведать путь на загадочный третий этаж.

Сестра подала ему тоненькую проволочку для прочистки иголок в бумажном пакетике. И тут Дима услышал звук сверху, словно какой-то ребёнок упал с кровати на пол. Женщина чуть вздрогнула. Значит, она тоже услышала.

— Там, на третьем… кто-то с кровати упал, что ли… — Дима постарался произнести это как можно равнодушнее, но не мог скрыть волнения.

— Там никого нет. Третий этаж закрыт, — с неприязнью ответила сестра.

Соболев пожал плечами:

— Значит, послышалось.

Но стал ждать на лестнице площадкой ниже. И в самом деле, палатная сестра, прикрикнув на девочек, осторожно, на цыпочках прошла на третий этаж, с которого разило вонью от работающей кварцевой лампы. Щёлкнул один замок, другой… Соболев замер в ожидании ещё каких-то звуков. Но через две-три минуты сестра так же крадучись спустилась на свой этаж. Понятно, на третьем — особые дети, такие, как родственник Ани. Как же пробраться туда? Есть пожарная лестница… но выход на неё со стороны сестры-пенсионерки. Может, заручиться поддержкой Лидии Ивановны?.. Так он и сделает. Непохоже, что она на стороне Ираиды и её пособницы.

Дима тщательно прочистил своим мандреном иголки, помыл шприцы, включил стерилизатор. Потом прошёл на пост к пенсионерке. Она уже готовилась прилечь, сняла халат.

— Лидия Ивановна, у вас есть ключ от выхода на пожарную лестницу?

— Конечно. Он подходит ко всем этажам. Бери. Но вся ответственность только на тебе, — сурово произнесла старушка и взяла ключ из шкафчика.

Дима протянул руку. Пенсионерка помедлила, но потом решительно сунула ему ключ и с отсутствующим видом протопала в сестринскую. Соболеву пришла в голову мысль: она давно знает о пациентах на третьем этаже, но говорить не хочет. Надеется, что он во всём убедится сам. «Я ненадолго. Только гляну и сразу же назад», — сказал Дима сам себе. Мысль о том, что от особенных пациентов можно и не вернуться, тоже приходила в голову, но Соболев её задавил решимостью. Проверить нужно, и точка.

Он твёрдой рукой открыл дверь, за которой скрывалась пожарная лестница, огляделся. Леса уже не было видно за туманом. Подул холодный, пронизывающий ветер с Ангары, и туман из сплошной стены превратился в комки ваты у леса или рваную дымку возле больницы. Соболев полез на второй этаж, потом третий. Лишь на миг застыл перед дверью, ведущей в тайну. Повернул ключ в замке и застыл удивлённый. Свет кварцевых ламп синькой заливал коридор, вдоль стен чернели проёмы палат. Сильно воняло озоном, который выделялся при работе лампы. Медбрат прошёл вперёд, заглядывая в каждую из палат. Пациентов он обнаружил… Но в каком виде! Две закутанные в простыни мумии. Лица детей закрывала марля. Очень, очень похоже, что это трупы. Вот и кварцуют помещение от возможной заразы. Дима набрался решимости и шагнул к несчастному ребёнку, намереваясь хотя бы снять марлю с лица. Уже занёс руку… но марля еле заметно колыхнулась там, где должны быть рот и нос. Значит, дыхание есть. Значит, дети, которым не повезло, ещё живы! Соболев облегчённо вздохнул и поспешил выбраться через пожарную лестницу.

Лидия Ивановна, похоже, уже спала. Зато на её столе, аккуратно прибранном, лежал обычный фонарик. Пенсионерка явно благоволила к новому медбрату, сующему нос во все дела! Он выключил стерилизатор, обошёл палаты. Ребятишки маялись в крепком сне, кто-то всхрапывал, кто-то постанывал, ворочался. Такой беспокойный сон мог объясняться тем, что дети получили гораздо меньшую дозу валерианы и брома, чем раньше. Почему он сразу не поинтересовался тем, кто готовит микстуру, где она хранится? Хотя ответ очевиден: этим занимается Ираида. Наверное, у неё в доме для персонала или даже на втором этаже есть холодильник. Увы, проверить превышение дозировки брома можно только в лаборатории. Зато взломать кабинет главврача ему вполне под силу.

Соболев пошарил в ящиках стола на посту и разжился только отвёрткой. Он вышел из корпуса больницы и столкнулся на крыльце с Аней. Девушка испугалась, тихонько заканючила:

— Я… я хотела… только постоять здесь… Не говорите Ираиде Антоновне, пожа-а-алуйста…

Медбрат стиснул её плечи и тоже тихо спросил, наклонившись к самому уху девушки:

— Кто у вас здесь? Брат?

Аня опустила голову и чуть слышно ответила:

— Да.. — потом заговорила, сбиваясь: — Он один у меня… Пожалуйста… Хоть издалека взглянуть…

Тут Соболеву в голову пришла идея. Но как спросить её кое о чём: строго и чётко, как полагается разговаривать с невротиками, или по-товарищески? Решил рубануть с плеча:

— Он ведь на третьем этаже? Не волнуйтесь, я там был. Видел двоих детей, они живы, за ними ухаживают. Доверьтесь мне. И вообще, вам в самом деле не стоит лезть в корпус. Третий этаж загораживает решётка с двумя замками. Вы не проникнете к ребёнку, а вот неприятности на свою голову наживёте.

— Жив… он жив… — пробормотала Аня.

— Да, жив. И вам лучше всё рассказать мне. Тогда я буду на вашей стороне.

Но девушка сжала бледные губы, которые в свете фонаря казались желтоватыми. Так они и прошли молча до корпуса персонала. Аня закрылась на ключ, и это означало, что она отказывается не только от разговора, но и вообще от общения с медбратом. Не беда, Дима понимал, что девушка ему не помощница. Он тоже заглянул в свою комнату, сменил парусиновые спортсменки на тапочки, переодел рубашку и неодобрительно осмотрел халат, который уже изрядно помялся. Потом направился к кабинету главврача. Сначала попытался открыть дверь ключом… и о чудо! Он легко повернулся в скважине. Соболев ещё раз удивился, когда увидел, что на ключе болтается бирка с номером «семь». Это оказался ключ от его комнаты, а не тот, который ему дала Лидия Петровна. Стало быть, все комнаты запираются одинаковыми замками. И в самом деле, для чего разные ключи, если работников лучше замка сдерживают тайна и страх?

Включив фонарик, Соболев сначала обыскал стол. В ящике — стопки хозяйственных документов, печати, канцелярские принадлежности. В тумбе полно пустых бутылок. А вот в шкафу он обнаружил то, что было нужно — небольшой архив медицинских карт, рассортированных по годам. Ближе всех, что называется, под рукой, оказались тридцать две карты детей, которые сейчас получали поддерживающее лечение в Лесной школе. Дима под знакомыми фамилиями мальчиков прочёл в графе «Сведения о родителях», что они либо находятся под опекой родственников, либо живут в интернатах и детских домах. На самой нижней полке Соболев увидел маленькую стопку документов. В конце каждого был приклеен посмертный эпикриз с причиной гибели ребёнка — от острой сердечной недостаточности или последствий осложнения болезни. Там же нашлось подтверждение диагноза судмедэкспертизой. Всё как нужно, не подкопаешься. Медбрат ещё раз просмотрел фамилии умерших детей, увидел знакомую. Некий Фефелов Георгий умер в феврале этого года. Не брат ли он Фефеловой Анны, здешнего библиотекаря? Да и Лёха рассказывал байку про какого-то Гошку, который ушёл с туманом. Тогда каким образом давно мёртвый ребёнок вдруг оказался на третьем этаже?

Соболев не стал переписывать фамилии, вернул документы на место, закрыл шкаф и выключил фонарик старой медсестры. Разговаривать с библиотекарем сейчас бесполезно, она ни в чём не признается. Но ему позарез нужно убедиться кое в чём. Поэтому Дима подошёл к двери, из-за которой явственно доносился плач, поморщился, поборол свой негатив по отношению к девушке и постучал. Плач затих. Тогда Соболев сказал в замочную скважину:

— Аня, я знаю, вы не спите. Мне нужно поговорить с вами о феврале этого года. Я не отступлю и буду стучать до тех пор, пока не откроете.

Дверь распахнулась, и Аня ответила яростным шёпотом:

— Почему вы от меня не отвяжетесь?

Дима потеснил девушку и закрыл за собой дверь.

— Аня, я знаю, ваш брат умер шестого февраля. У вас наверняка есть его фотография. Покажите мне её.

По вспыхнувшим щекам девушки было ясно, что она готова к сопротивлению, но Соболев продолжил давить на неё:

— Я не думаю, что вы оставили фото дома. Вы же не отказались совсем от памяти о ребёнке, так? Не забыли и не бросили его… Покажите фотографию.

Аня медленно подошла к столу и повернула к нему картонную рамку. С чёрно-белого снимка глядел худенький, ушастенький мальчонка лет десяти.

— Всё? — спросила девушка. — Теперь вы отстанете? А ещё лучше, если вообще уедете отсюда.

— И не подумаю. Я не сбегу от трудностей или даже опасности, — ответил Соболев.

И тут ему в голову стукнула абсурдная идея. Но она связывала всё, что произошло с ним в лесу, когда он впервые шагнул на другой берег Ангары — настоящий другой берег той, привычной жизни, которую он наблюдал вот уже двадцать четвёртый год, где всё имело свои причины и текло по обычному порядку, со здешним туманом, недостатками работы медперсонала, тайной третьего этажа… и с совершенно нереальным событием. Аня потеряла брата, но он непостижимым образом вернулся и сейчас находился наверху, куда доступ был закрыт. Поэтому он продолжил:

— Я думаю, что всё, что творится в Лесной школе, связано, так скажем, с особенностями этого места. Ваша откровенность помогла бы мне разобраться и защитить ребятишек. Аня, расскажите мне всё… наберитесь мужества. Сейчас мне нужно идти в больницу. Но завтра я хочу с вами встретиться. И вы больше не будете страдать в одиночку, обещаю.

На девушку было страшно смотреть. Казалось, его слова просто раздавили её — лицо перекосилось от душевной боли, руки ещё больше затряслись, слёзы брызнули из глаз. Аня прикусила нижнюю губу и повернулась спиной. «От этой невротички сейчас больше ничего не добьёшься», ؙ— решил Дима и ушёл.

Туман был особенно густ и крепок этой ночью, за три минуты ходьбы до корпуса больницы волосы и халат Соболева пропитались влагой. Как ни странно, это взбодрило его. Зато в тепле навалилась дремота, и он прилёг подумать над всем, что он сегодня разведать. И заснул крепко, до утра, без снов.

Рутинная утренняя беготня настолько поглотила медбрата, что он не услышал, как к воротам подъехал автобус, как на первом этаже появился человек, которого Соболев прекрасно знал по мединституту и лекциям по педиатрии. Худощавый, суетливый Борис Самуилович Брегель весело поздоровался с ним первым, потирая руки, с улыбкой прошёл палаты. «Ничего себе, какие тут терапевты…», — с оторопью подумал медбрат и присоединился к профессору на обходе. А после состоялся разговор, в котором Брегель по-настоящему раздавил все Димкины претензии к лечению в Лесной школе. Но потом похлопал медбрата по плечу и сказал:

— Молодец. Ещё Гиппократ главным качеством врача считал сомнение во всём, а принципом его работы —«не навреди». Так что сомневайтесь, коллега! Успехов!

Дима застыл на стуле. Это «молодец» прозвучало в таком же тоне, как и те похвалы, которые профессор раздавал смертельно больным детям. Соболев чувствовал себя полным идиотом. Но к нему подлетела Лидия Ивановна. Глаза старухи лучились удовольствием. Она сказала:

— Ух! Как ты ему врезал-то из-за назначений!

Дима печально подумал: «Это ещё неизвестно, кто кому врезал и чем всё обернётся». Но нужно было разбираться с тайнами, и первой на очереди — Аня с её братцем.

После обеда санитарка Даша отправила Димку отдыхать. Но он перед визитом к библиотекарю решил заглянуть на третий этаж днём. Медсестра, пособница Ираиды, явно занята сейчас девочками. Он как раз успеет посмотреть, действительно ли Анин брат сейчас лежит куклой в простынях. Соболев легче птахи взлетел на пожарную лестницу, открыл дверь. Боже мой!..

Кварцевую лампу, похоже, не выключали со вчерашнего дня! Может, её вообще не отключали… Это же преступление! Ультрафиолетовые лучи могут запросто привести к ожогу и раку, а озоном можно отравиться. Стараясь ступать бесшумно, Соболев отключил обе лампы, зашёл в первую попавшуюся палату, поднял марлечку…

Ребёнок лежал, как мумия, глядя перед собой широко открытыми бессмысленными глазами. Медбрат развернул первую простынку. Ушастенький мальчик был жив, его волосёнки вспотели, а грудная клетка очень редко поднималась от вздоха. Это точно ребёнок с Аниной фотографии! Ни судна, ни штатива капельницы, ни лотков в палате не было. Похоже, что ребёнка не лечили, он просто лежал здесь. Дима пальцем провёл по его щеке. Синевато-белая, твёрдая и холодная кожа оказалась неровной, непохожей на детскую.

— Как дела? — спросил Дима и пощекотал уголком простыни нос ребёнка.

Никакой реакции. Пора было уходить. Соболев вернул простынь на место и спустился по лестнице.

Аня на обед не пришла, и медбрат отправился к ней. Девушка ответила на стук, что не заперто, и Дима вошёл. Аня, похоже, так и сидела на кровати со вчерашней ночи. Она подняла на Соболева воспалённые красные глаза и сказала:

— Хотите правду? Вот вам правда. Мы с Гошенькой остались вдвоём после гибели родителей. Жили в детдоме. Он так плакал, когда мне исполнилось восемнадцать, боялся, что я его брошу. Я пошла на работу и стала ждать решение опеки, чтобы забрать Гошеньку. Мне вернули его тяжело больным. Так мы и промучились два года. А потом поставили диагноз. Не знаю, кому из нас было тогда тяжелее: моему братику или мне оттого, что рано или поздно придётся с ним расстаться… только навсегда. Здесь, в Лесной школе, ему полегчало. А потом наступил февраль, и Гошеньки… не стало. Я примчалась сюда на попутках по ледовой переправе. Мне казалось, что воет ветер, пока шофёр не закричал: «Замолчи, а то я тебя высажу!» Я приехала поздно, тело уже увезли в область на экспертизу. Я всех переполошила, думала, что бьюсь головой о гроб, а на самом деле стучала ею о пол. Главврач Королёв сам утирал глаза, когда пытался меня привести в норму. Он и сказал мне: поезжай домой, похорони тело, а потом приезжай сюда и жди. Брат вернётся. Из вещей Гошеньки он забрал его фотографию. В фотоателье сделали шесть снимков, но у нас не осталось родственников, дарить было некому. Меня хорошо поддержали на работе, собрали много денег. Но я вернулась сюда. И уже устала ждать. Хорошо, что Гошенька наконец вернулся.

История Ани, конечно, не оставила Соболева равнодушным, но жизнь сделала его скептиком и стоиком. Он сам потерял мать, работал в морге, где пять дней в неделю видел смерть и человеческое горе. Поэтому, не растрачивая время на слова сочувствия, сказал, для пущего внушения немного повторил свои прежние слова:

— Если я правильно понял, ваш брат вернулся в день моего приезда, когда я вас провожал. И вы вскрикнули. Но я тут же посмотрел на то место, где вы увидели брата, и никого не заметил. Только клочок тумана. И тем не менее мальчик сейчас находится на третьем этаже, я его видел дважды. Его состояние напоминает ступор, когда человек лишён всех чувств и мыслей. Он как предмет. Рядом нет даже судна или мочеприёмника.

Аня стала лить слёзы, но уже с облегчением:

— Это ничего… это пройдёт… Нужно только ждать… Я заберу отсюда Гошеньку… позднее.

Соболев приступил к самому трудному моменту разговора:

— Аня, я учусь в мединституте, работаю в морге. Изучаю жизнь и смерть. Знаю, что обратного перехода из неживого в живое не существует, кроме так называемой клинической смерти. Допустим, что здешнее место каким-то образом сделало возможным такой переход. Даже не возьмусь рассуждать, почему это произошло. Но взгляните на возвращение брата с другой стороны: сразу же после него или перед ним пропали две медсестры из села. Уверен, что их не найдут. Понимаете? Произошёл чудовищный обмен одного тела на двух здоровых женщин, матерей семейств. Теперь их дети остались сиротами, и не факт, что им повезёт больше, чем вам с Гошей. Детского горя и покинутых душ стало больше.

Девушка на глазах превращалась в фурию. Она сначала говорила сквозь зубы, а потом, чуть ли не срываясь в крик, набросилась на Соболева:

— Вы что же, упрекаете меня за то, что я люблю брата? Что хочу вернуть ему мир, который отняла у него болезнь? Всем детям можно видеть солнце, играть, учиться, расти, а моему Гошеньке — нет?! Какое мне дело до чужих тёток? Может, это совпадение!

Соболев спокойно ответил, надеясь, что истерика прекратится:

— Может, и совпадение. Но я это выясню. Потребую от Олега Петровича, чтобы детей на третьем этаже тщательно обследовали. Не уверен, что похожий как две капли воды на вашего брата мальчик и есть Гошенька. Такого просто не может быть в природе. Будьте разумны, Аня. Вы первая, кто должен быть заинтересован в таком обследовании. Ведь вам жить с тем, кто вернулся. Он не тот, которого родила ваша мама. Неизвестно, из каких материй он создан; неизвестно, как поведёт себя копия вашего брата. В моих краях есть легенды, которые предупреждают об опасностях возвращения с того света. Наверное, они не на пустом месте созданы.

Девушка подскочила и завизжала, дрожа от ненависти:

— Да провались ты вместе со своими легендами! Уматывай отсюда! Не будет никаких обследований! Мы просто уедем с братом!

«Ну дела. Говорят, истерику прекращают пощёчинами», — подумал Соболев, тоже встал и толкнул Аню в плечо. Она шлёпнулась на кровать. Слёзы высохли на её воспаленном лице, она тяжело дышала и тряслась, не переставая. Потом Дима сел и тихо заговорил:

— Моя мама умерла от рака. Однажды я сказал ей, что хочу помереть сам, лишь бы она не мучилась. Знаешь, как она меня отругала! Обозвала дураком и велела не приходить больше. В армии был случай, когда взрывались снаряды, а я плевать хотел на близкую смерть, помогал товарищам, перетягивал остатки ног и рук. Кто мог говорить, шептали или кричали мне: «Беги, дурак!» Я не побежал, конечно. И знаешь, какую истину понял? Может, сама догадаешься?

Аня презрительно отвернула голову. Но Димка видел, что она слушает. А это главное.

— Я понял, что сначала уходом близких, а потом и своей смертью мы платим за возможность жить. Конечно, нужно бороться до конца. Всё равно это будет маленькой победой. Но когда уже всё свершилось, нужно уметь выдержать удар, дать возможность судьбе поставить точку. Мёртвые живы в нашей памяти. Но не только… В наших делах тоже. Я вот в мед пошёл, чтобы лечить людей. Иной раз бывало так тошно, так обидно, и я мысленно разговаривал с мамой, сослуживцами, с которыми спал в одной казарме и ел за одним столом. Они до сих пор мне нужны. Они, но не копии неизвестно откуда.

Аня глянула на него с вызовом:

— И что ты предлагаешь делать? Сейчас, когда Гошенька уже здесь? И не называй его копией, пожалуйста. Есть же слово получше — двойник. А вообще он мой брат.

Соболев решился на страшное:

— Говорят, Ираида и Королёв вернутся завтра. У нас есть ночь. Я хочу провести тебя к… Гошеньке. Пойдёшь?

Аня часто-часто закивала головой, зарыдала, вскочила, подбежала к Димке и обняла его за шею. «Наверное, справедливо, что отпуск у психиатров длиннее на две недели», — подумал Соболев и отстранился. Конечно, такое решение было идиотским: неуравновешенная истеричка могла даже впасть в буйство от вида Гошеньки. С другой стороны, есть надежда, что двойник очнётся при виде её. Так можно будет немного прояснить свойства этого биологического феномена.

Чем больше неприятных мыслей и неразрешимых проблем копилось у Соболева в голове, тем с большей теплотой тянулся он к детям. Больничная идиллия прервалась появлением невысокого одетого в робу мужичка, который ворвался в двери и протопал в грязных ботинках прямо на первый этаж. Лидия Ивановна и Даша зашипели на него разъярёнными кошками, а потом оказалось, что обе пожилые работницы запросто могут крыть матом нарушителя санитарии.

— Где моя Кларка? Куда подевали? — разорался мужичок. — Или она здесь с кем-то шуры-муры завела?

Дима представил могучую высокую воспитательницу, у которой пробивались на губе чёрные усики, рядом с этим низеньким человеком, и невольно засмеялся.

— Чё зубы скалишь? С тобой Кларка хороводится? Сейчас я тебя вместо гвоздя в пол вколочу… — отреагировал мужичок.

Но где ему было устоять против громадного бюста санитарки, которым она и вытолкала его за дверь. Лидия Ивановна указала Димке на палаты, и он последовал её молчаливому совету исчезнуть с глаз долой, пока Даша решает вопросы. А сделала она это так громко и в таких выражениях, что Витя сказал:

— Во Жиртрест даёт! Да против неё танк не устоит!

Соболев прислушался к разговору и уяснил, что Клара Иннокентьевна не явилась домой с работы в Лесной школе, взрослые женатые дети не нашли её ни вечером, ни утром. А к этому времени супруг проспался и занялся поисками самостоятельно. А вообще пропала Кларка — и чёрт с ней, он другую бабу себе найдёт. Дима был уверен, что пропажа воспитателя связана с тайнами Лесной школы. Может, следует ожидать появления нового пациента на третьем этаже? Этот вопрос Соболев старался гнать, но он всё равно лез в и без того распухшую голову. Тревоги добавила тётя Даша, сказав:

— Сегодня домой не пойду. Заночую в служебном доме. Прямо нутром чую, что-то ещё случится не сейчас, так завтра.

Соболев подумал, что санитарка боится идти в деревню пустынными дорогами по лесу и вдоль реки, но очень ошибся в тёте Даше.

Он договорился встретиться с Аней у корпуса в половине первого, но увидел в окно, что девушка не выдержала и пришла раньше. Наконец даже Лидия Ивановна улеглась в сестринской. И Соболев вышел с фонариком и ключом в ночь. Конечно, всё вокруг было в тумане, но сегодня он отличался плотностью и слегка желтоватым светом. Медбрат поманил девушку к лестнице. Они тихо поднялись по лестнице к двери на втором этаже. Дима прислушался: там стояла полная тишина. Начался короткий путь на третий. Дима слышал, как дрожат под Аниной рукой металлические перильца, но только шикнул на девушку:

— Спокойнее, или я поверну назад.

Что тут поделаешь, застучали её зубы. Дима развернулся в девушке, и она сжалась в комочек. Придётся открыть, а то ещё разорётся прямо здесь. Они вошли в дверь, Соболев включил фонарик, направив его на пол. Потом втолкнул девушку в палату. Дурёха прижалась к нему. Да у неё тахикардия! Но делать нечего, коли пришли, пусть встретится с братцем. Соболев передал фонарик девушке, велел не поднимать его высоко.

В окне сияла лёгкая дымка тумана. Вчера Димке очень помог свет кварцевых ламп, а сегодня ему досталось лишь призрачное мерцание тумана да опасный в такой обстановке фонарик — вдруг кто-то увидит со двора? Он откинул марлечку с личика двойника, развернул верхнюю простынь, сказал шёпотом:

— Открой глаза и смотри. Ты вообще зачем сюда пришла? Погляди на своего Гошеньку.

— Сейчас… мне… мне страшно.

— Не смей кричать, слушайся меня. Иначе конец и нам, и твоему брату… или его двойнику.

Соболев специально преувеличил, чтобы привести девчонку в чувство. Фонарик заплясал в её руке, и она открыла глаза. На секунду замерла. Но любовь к ребёнку придала ей силы, и девушка лишь произнесла еле слышно:

— Гошенька, родной…

— Можешь погладить его. Только не ори. Тебе-то что, а вот моей медицинской карьере придёт конец. Поняла?

Аня не ответила, Соболев забрал у неё фонарик. Девушка наклонилась к бледному лицу и осторожно стала целовать двойника, на грани слышимости шепча что-то ласковое. Уже смелее погладила голову, ручки, по-покойничьи сложенные на груди. Соболев не сразу осознал, что произошло, просто оцепенел от картины: синевато-белые пальцы двойника дрогнули и сомкнулись вокруг указательного пальца девушки. Он направил луч фонарика на лицо ребёнка. Но оно было застывшим; глаза, такого же цвета и формы, как у сестры, бездумно смотрели в потолок. Раздалось странное щёлканье, Аня подавила крик и тихо застонала. Соболев моментально оторвал взгляд от лица двойника. Оказывается, тварь схватила сестру за указательный палец и резко вывернула его назад, к запястью. Потом Соболев будет долго с чувством вины вспоминать, сколько боли пришлось перенести Ане. И сколько же в ней было скрытого мужества, если она не закричала, а только прокусила губу. Медбрат с большим усилием разогнул тоненькие и очень хрупкие на вид пальцы твари и уложил их, как прежде. Двойник замер. Соболев, чувствуя, как пот стекает по щекам, сказал Ане:

— Уходи очень тихо к двери, вытри подбородок, сейчас с него закапает кровь. Усвоила?

— Х… х… хорошо… — еле выговорила девушка, пятясь к выходу.

Соболев направился к другой палате, где находился ещё один двойник. Ему вслед понёсся отчаянный шёпот Ани:

— Нет, Дима, не-е-ет…

Но он вошёл. Вторая тварь была намного меньше. У медбрата не хуже Ани тряслись руки, но он всё же развернул простыню. Это была девочка с тёмной сморщенной кожей. Сущий скелетик с седыми косичками, с живыми глазами, которые даже вспыхнули в темноте. Но Соболев был начеку, он перехватил ручонки-прутики, которые вдруг взметнулись к нему. Медбрат во второй раз убедился, насколько сильны твари. Как только руки этого чудовища коснулись выступавшей грудины и рёбер, оно тоже затихло, огонь в широко распахнутых глазах погас. Соболев просто накинул марлю на лицевые кости с провалившимися глазами и вышел.

Аня уже не могла стоять от потрясения и боли, она прислонилась к косяку. Девушка вздрогнула, когда Соболев тронул её за плечо. Дима замкнул дверь и помог Ане спуститься. Глупышка хотела было идти к дому персонала, но кто бы её, травмированную, отпустил? Соболев потянул её в корпус больницы. Девушка отрицательно замотала головой, но медбрат шепнул: «Не бойся. Сейчас мы окажем тебе помощь, на первом этаже все свои». Он постучался к Лидии Ивановне.

— Что случилось Дима? — спросила она совершенно не сонным голосом.

— Вы проводниковую анестезию сможете сделать?

— Конечно.

Щёлкнул замок, и пенсионерка высунулась из двери, оглядела его и Аню, её руку и добавила только одно слово — «красавцы». Она быстро обработала девушке раздувшуюся руку, вкатила новокаин и сказала Димке:

— Держи свою тихоню. Палец вывернуть — пара пустяков, стерпеть можно. А вот вправлять его… короче, такого счастья никому не желаю.

Соболев отвёл глаза, когда она вправляла палец, хоть и был привычен ко всему. Медсестра наложила Ане лангеты и велела:

— Завтра — пулей в город. Там сделают рентген и, возможно, операцию. А сейчас поспи здесь, у меня.

Потом предложила Димке:

— Давай-ка примем спиритус вини для крепкого сна. Основная часть концерта состоится завтра утром.

Димка покорно выпил спирт, как воду, и даже не поморщился.

Но выспаться не дала тётя Даша. Она разбудила его, чтобы он помог занести ей на площадку третьего этажа их кварцевую лампу, когда ещё не было шести утра.

— Так вы всё знали, тётя Даша? — поинтересовался Соболев.

— Ничего я не знала. Только вижу: Лидка за столом дрыхнет, рядом две пустые мензурки. А у ей девка раненая спит. Раньше-то с третьего всегда лампой воняло, а тут больше суток передышка. Тащи ещё удлинители с этажей, не достанет до розетки.

Проснулась медсестра со второго и подняла крик: что это такое, куда вы полезли, вас это не касается.

— А ты зайди на третий, сама посмотришь. Проворонила, что там давно лампы выключены, вот и исправляй дело, — заявила санитарка. — Да не бойся, здесь перед дверью кварц работает.

Но медсестра испугалась, отступила на свой этаж. Тогда тётя Даша взяла у неё ключ и храбро вошла в обитую железом дверь. Она включила лампы и крикнула:

— Подь сюды! Двое ребятишков ваших, кажись, с кроватей попадали и в коридор выползли. Сейчас на полу валяются.

Но сестра залепетала «нет, нет» и ушла к себе на пост. Соболев хотел войти, ведь он уловил связь отсутствия работы ламп и хищной активности тел, но тётя Даша двинулась на него, колыхая бюстом, и вытолкнула из коридора:

— Пущай Ирка разбирается.

И замкнула дверь.

Начальство внезапно прибыло очень рано, видимо, ещё с вечера выехало через крупный районный центр в трёхстах километрах от Билкета. Соболева вызвали к главврачу. Ему было плевать на возможные ругань, увольнение. Он сам собирался встряхнуть главного как следует и потребовать объяснения всему, что здесь творится. Он начал с ходу:

— Олег Петрович, я хотел поговорить о третьем этаже. Он заперт, но…

Главный прервал его:

— Об этом мы поговорим вечером, когда подъедет милиция. Я созвонился с Борисом Брегелем, и он пояснил изменения в назначениях. Попробуем заменить сульпирид отваром подорожника. А поскольку это ваша инициатива, у вас будет время собрать лекарственное средство.

Главный ещё говорил что-то хвалебное, а с Соболевым произошло нечто странное: внезапно связь третьего этажа и исчезновений людей отъехала на второй план. Дима знал, где он найдёт заросли подорожника — на поляне в лесу, уже видел, как изумрудная сочная зелень превращается в безвредный отвар, устраняющий побочки от лечения; уже подбирал слова, которые скажет детям, чтобы они не капризничали и выпили горькую жидкость. И, прихватив чистый мешок, через пятнадцать минут оказался на месте.

У поляны, где он недавно видел грибы-рядовки и на секунды вернулся в детство, снова были следы копыт и палки. Дима просто пересёк их, чувствуя лишь громадное желание помочь детям. Может, потом Брегель согласится заменить микстуру настоем синюхи, которая полезна лёгочникам и обладает седативными свойствами. А там, глядишь, дети к сентябрю будут готовы учиться с ясной головой, а не заторможенной такими тяжёлыми лекарствами, как нейролептик сульпирид. Он порадовался, что захватил складной нож, потому что стебли подорожника были жёсткими, не хотели рваться. Соболев с хрустом пластал траву, не замечая солнца, которое не просто припекало, а палило во всю мощь. Вытирал пот рукавом рубашки, не чувствовал укусов летучих тварей и зуда. Мешок медленно наполнялся. Когда Дима выпрямился и сделал несколько махов руками, чтобы размяться, неожиданно закружилась голова. Вот тебе и медбрат — заработал перегрев, если не солнечный удар. Густой смолистый воздух обрёл плотность, не давал лёгким насытиться кислородом, сердце пустилось вскачь. Надо бы отдохнуть в тени… а он и воды с собой не взял.

Соболев огляделся: поляна стала шире, а лес вокруг неё гуще, ели потеснили стволы сосен, исчезли раскидистые берёзы. В воздухе поплыли радужные круги. Парень зашагал к лесу, ни капельки не смущённый изменениями мира. Ведь это всё в его голове, так отреагировало его сознание на то, что он перегрелся. Вот дойдёт до леса, растянется на земле, заслонённой от солнца деревьями… древними, как само это место. Шёл очень долго. «Наверное, мой мозг из-за спазма сосудов, вызванных солнечным ударом, искривляет и изменяет пространство. Но я должен дойти, иначе упаду здесь замертво», — решил Соболев.

Позади раздался тихий счастливый смех и слова: «Иди сюда, мой маленький… Не бойся. Сделай один шажок, потом другой». Дима не забыл этот голос и… обернулся.

Травы внезапно выросли, комки земли впились в его босые ноги. Но над колыхавшимся пыреем сияло лицо его мамы, молодое и счастливое. Она протягивала руки, побуждала своего малыша идти босиком. А он боялся непривычных ощущений. И в то же время хотел снова оказаться в безопасности на маминых руках. «Ну, иди же ко мне…» — настаивала мама. Но он, годовалый, с рёвом повернул назад.

Перед Димкой снова была далёкая стена леса с животворной прохладой, непреодолимая лужайка, а в руках мешок с травой, которая обязательно поможет детям. Если он дойдёт до леса, конечно. Вот уже и галлюцинации появились. Как в первый раз, когда он, сойдя с парома, оказался здесь. Наверное, это место на таёжном берегу как-то возвращает прошлое. Но это против законов физики… Какой он дурак, думает о науке, которая пока не в состоянии объяснить всё, что есть в мире.

Лес приблизился, и Соболев увидел груду полусгнивших брёвен. И ещё кое-что, очень неприятное... для обычного человека. Санитар морга ко всему был привычен. По крайней мере, он понял, откуда взялись следы коровьих копыт на дороге. Тяжело переводя дух, медбрат добрался до тени, уселся, точнее, просто упал на брёвна. Трухлявая древесина чуть не рассыпалась под ним, но она хранила утреннюю прохладу и влагу. Через несколько минут он почти пришёл в себя. Какое-то странное ощущение чужого присутствия встревожило, заставило работать мозг. Здесь, в искривлённом и изменённом пространстве, может быть только один человек. И это…

Соболев с трудом повернул голову, но вместо того, кого ожидал увидеть, заметил круг мёртвой, чёрной земли, в котором не росла ни одна травинка. А посередине — камень, удивительным образом напоминавший человеческую голову. Вот относительно гладкий, выпуклый лоб с выступающими надбровьями, провалы глаз, нос, рот с оттопыренной, гипертрофированной губой, скошенный подбородок… Так, а что это?.. Соболев поднялся с крошившегося бревна, сделал несколько шагов. Помедлил у словно выжженного круга, но ступил в него. В символическом рту истукана лежали… старые, свернувшиеся куски бумаги, что ли. Соболев взял одну, самую свежую. Вот так дела! Это фотка Аниного брата! Дима поворошил другие. Все они оказались детскими фотографиями. На самом старом снимке лица уже почти не различить. Но это точно девочка, и контуры головы, косички, провалы глаз ясно сказали, кто это. Тот второй ребёнок с третьего этажа!

Первые слова дались с трудом, но медбрат постарался, чтобы его голос обрёл силу:

— Олег Петрович… Где вы?.. Выходите, настало время ответить на вопросы, не дожидаясь милиции.

Раздался хруст веточек под ногами.

— Вопросы? А зачем тебе ответы на них? Ты же сам всё давно понял, раз оказался здесь…

Соболев даже не глянул на главврача Лесной школы, но сказал:

— Вы преувеличиваете мои возможности, Олег Петрович. Я понял, что причина и центр всех непонятных явлений в больнице, окрестных сёлах — это вы. Сейчас узнал, кто вам помог воскрешать умерших детей. Предполагаю, что со временем всё вышло из-под вашего контроля… Или для того, чтобы поддержать существование в нашем мире фантома, двойника или копии вот этой девочки — Соболев снова взял в руки выцветшую больше других фотографию, — вам стало необходимым всё больше жизней других людей.

— Осуждаешь?

— Разумеется, осуждаю. Но и понимаю тоже. Ведь не только своё горе трудно принять и перенести, но и чужое. К примеру, невозможно смотреть на то, как сестра, потеряв маленького брата, в рыданиях стучит о пол головой. Вы видели в ней себя. Так?

— Хм… давай присядем. Ну как не рассказать обо всём такому правильному человеку, как медбрат Соболев? Не исповедаться деревенскому недоучке, которому удалось выжить во время взрывов в воинской части. Дурачкам всегда везёт. Они даже могут сохранить свои нравственные принципы…

Соболев усмехнулся:

— Вам не удастся меня обидеть, потому что всё сказанное вами — правда. И разъярить до такой степени, чтобы я набросился на вас и прикончил, вам тоже не удастся. Хотите уйти из жизни — я не стану вам мешать. Но и не помогу. Так ответите на вопросы или нет?

Медбрат развернулся и пошёл к бревну, уселся и стал ждать ответа. Но Королёв стоял, повесив голову. Тогда Дима указал в сторону истлевших до костей останков и спросил:

— Кто это?

Главврач нехотя ответил:

— Последняя из древнего народа, который здесь жил когда-то… Её называли эльбэшэн эхэнэр. Я не знал, кто она, когда встретил в первый раз — в овечьей шкуре, с копытами, привязанными к босым ступням. Обычно люди давали ей хлеба, и она снова уходила в лес. Сумасшедшая говорила по-русски только одну фразу: «Могу дать, могу забрать». Но она умела читать мысли. Мне она явилась на дороге. Я подумал: нужно срочно осмотреть её ноги, ведь это нечеловеческая боль при ходьбе. И старуха уселась в траву, показала ногу. Я был потрясён: кость коровы просто вросла в её ужасную ступню. Уже прикинул, как можно удалить её оперативно. И я смог бы провести такую операцию! Но ведьма, читающая мысли, замотала головой. Я отдал ей все продукты, которые привёз из города. Вот тогда-то я и услышал то, что она умела сказать по-русски… А мне нужна была только жизнь моей девочки, которая умирала в Лесной школе. Ведьма или колдунья, не знаю, кем она была, протянула ладонь, другой провела по лицу и накрыла ею вторую руку. И так несколько раз. В мозгу всплыло слово «личина». Я решил, что это фотография, бросился в больницу. Но было уже поздно… Моя Светочка скончалась. Да, я бился головой, только не о пол, как Аня Фефелова. Об угол больничного здания. А потом бросился к дороге. Ведьма уже ждала меня. Она провела к этому камню, выхватила из руки фотографию и положила на выступ этого истукана. На другое утро шестнадцатилетняя Ираида прибежала ко мне: на панцирной сетке пустой кровати появилась моя дочь… Она дышала… Теперь у меня было две Светочки: одна в холодном сарае, мёртвая, другая — среди больных детей, живая. Я спрятал её на третьем этаже, оплакал и похоронил тело, а после посвятил всего себя живой дочери. Ираидка сбежала в город от всего, что увидела. Но через десять лет вернулась. Судьба кое-чему её научила, она стала мне помогать… А то бы у меня не осталось целых костей.

Соболев ответил:

— Сочувствую вашему горю. Но вы убили ведьму почти сразу же, как тело дочери стало вести себя агрессивно. Вы помнили её слова: «Могу забрать». Только свойства камня никуда не делись. И в моменты, когда ваши нервы сливались в комок сплошной боли, вы помогали родственникам умерших детей. Так?

Королёв вздохнул:

— Так. Но фантомы могли жить только под ультрафиолетом. Пока горели лампы, они были спокойны и целы. А если не горели — превращались в монстров, которые исчезали в полдень. Но родители к этому времени уже убеждались в том, что лучше принять своё горе, чем… Ираида обратила внимание на пропажи людей после того, как я клал фотографию на истукана. Но мы и подумать не могли, что однажды чёртов камень станет забирать жизни просто так…

— И как вы надеялись объяснить всё милиции?

— Да никак. — Королёв посмотрел на свои часы. — Сейчас уже четверть пятого. Третий этаж пуст. Нет ни моей Светочки, ни Фефелова Гриши. И больше на этаже пациентов не будет.

Голос Соболева задрожал от сдерживаемых чувств, когда он понял правоту решения главврача:

— А может, найдёте мужество жить дальше? Или всякий раз со смертью ребёнка и горем близких будет снова умирать ваша Светочка? Подумайте: вдруг вы начнёте являться людям, как ведьма? Мы ведь даже предположить не можем, что станет в будущем с этим местом, с вами…

— Нет, не найду.

Королёв сделал несколько шагов между деревьями, поднял строительный лом, вернулся к истукану и сказал:

— Уходите, Соболев, уходите. Топайте по своей праведной дороге. Пусть вам никогда не встретится то, что не подчиняется законам физики… может, законам Божьим. А я останусь здесь.

Дима переложил мешок из одной взмокшей ладони в другую. Он уже ничем не мог помочь человеку, который сам себе вынес приговор. Но ведь не зря ведьма являлась ему самому, возвращала прошлое, иными словами, заманивала? Может, нужно упокоить её кости? Но у него нет лопаты для могилы.

Он попросил Королёва:

— Погодите разбивать истукан. Кое-что нужно сделать.

Соболев, не выпуская из руки мешка наломал еловых лап, стаскал их к костям, а потом накрыл ими прах носительницы древних знаний. И древнего зла, которое так похоже на добро.

Потом он зашагал назад, пока нечто похожее на взрыв не бросило его на землю. Переждав невыносимо горячий поток воздуха, он поднялся и увидел знакомую поляну. Следы с дороги, пересечённые отпечатками его собственных кед, исчезли. Дима зашагал вперёд, к детям. Туда, где он своим трудом может отвоевать у смерти маленькие жизни.