Два острова, один океан

Глава 1. Шелковые нити

Два острова, один океан

Пролог

Кто бы мог подумать, что покупка книги обернётся нескончаемым ужасом… Первая её страница уже открыта — и закрыть её невозможно… С того мгновения, как бумага коснулась света, древнее, терпеливо ждущее зло расправило крылья в тени комнаты…

Кто бы мог знать, что капля крови, обронённая невзначай на книгу, станет для неё ключом и своеобразной подписью под договором, который никто не читал, но который тут же вступил в силу…

Кто бы мог предвидеть, что сон, полный существ, которых не должно быть, окажется не сном, а приглашением в новую реальность.

Кто бы мог подумать… Кто бы мог знать… Кто бы мог предвидеть, что после приобретения этой книги жизнь изменится навсегда…

Прочитана последняя глава… Перевёрнута последняя страница… Но история на этом не закончилась. Наступившая тишина — это не покой. Это… затяжной вдох перед криком.

История только… начинается.

Шелковые нити

Она потянулась и открыла глаза. На тумбочке тихо тикали часы. Половина шестого.

Алена с досадой откинулась на подушку. «Чёртова привычка вставать рано на работу… Казалось бы, воскресенье — можно понежиться хотя бы пол часика. Но нет. Внутреннему будильнику совершенно плевать, что сегодня выходной».

Встав и приведя себя в порядок, она взяла первую за день чашку кофе и подошла к окну. Океан в этот ранний час был особенно красив. Солнце только-только поднялось, и его мягкие лучи ложились на воду золотыми дорожками, будто кто-то рассыпал по поверхности светящуюся пудру.

Прямо напротив её района, где она жила, в океане раскинулись два искусственных острова, соединённые между собой ажурным мостом. Если смотреть сверху, они напоминали два сердца, лежащие рядом — как символ любви, застывший в воде. Острова были густо засажены зеленью, пальмами и экзотическими растениями. Здесь возвышались отели, под открытым небом сияли бассейны, а между ними прятались уютные кафе и развлекательные площадки.

Это место давно стало любимым уголком отдыха для горожан и туристов.

Между берегом и островами деловито сновали морские трамвайчики, водные такси и моторные лодки. В искусственной бухте покачивались яхты и небольшие прогулочные корабли, словно лениво просыпаясь вместе с городом.

Алена стояла у окна, согревая ладони о чашку, и чувствовала, как утро медленно разворачивается перед ней — светлое, свежее, обещающее что‑то хорошее.

Алена была стройной, гибкой, будто созданной для лёгких движений и быстрых поворотов головы, когда ветер играет с волосами. Длинные чёрные волосы спадали ей на плечи мягкой волной, блестели в утреннем свете, словно впитывали в себя первые лучи солнца. Глаза у неё были тёмные — не просто карие, а такие, в которых можно было различить целую палитру оттенков: от тёплого шоколада до почти чёрного, как ночная вода. В этих глазах всегда жила внимательность, лёгкая задумчивость и что‑то ещё… то самое, что заставляет людей оборачиваться, не понимая, что именно их зацепило.

Она не была яркой красавицей из глянца — её красота была тёплой, естественной, той, что раскрывается постепенно, как утро за окном. Неожиданно она нахмурилась, вспомнив об Энрико…

«Какой всё‑таки он козёл…»

Она встретилась с ним случайно… А может, и нет. Теперь она всё больше склонялась к мысли, что их «случайная» встреча была им специально подстроена. В итоге красавец Энрико оказался… альфонсом.

Алена мотнула головой, прогоняя мысли о нём. Она снова посмотрела на океан и улыбнулась.

«Слава Богу, всё осталось уже позади…»

У девушки было одно маленькое увлечение: каждое воскресенье она ходила пешком в центр города, где на открытых лотках продавали антиквариат. Это были книги.

Вот и сегодня, одевшись и в хорошем настроении, Алена направилась в заветное место. В такие минуты она чувствовала себя настоящим охотником за сокровищами. Ей очень хотелось добавить в свою коллекцию очередной бриллиант.

Идя по переполненной улице, она неожиданно столкнулась с двумя парнями, спешащими по каким‑то своим срочным делам. Толчок оказался настолько сильным, что сумочка вылетела из её рук, раскрылась и, перевернувшись в воздухе, упала на тротуар.

Один из них, коротко стриженный, с быстрыми, уверенными движениями, резко остановился, поднял сумочку и протянул ей:

— Извините меня…

Она протянула руку за сумочкой и коснулась кончиками пальцев его теплой руки. Этой доли секунды хватило, чтобы между ними пробежала едва заметная искра.

Его друг дёрнул его за руку:

— Макс, идём, мы и так уже порядочно опаздываем! И девушка тебя простила! Вы ведь его извинили?

Алена, сжимая сумочку, молча кивнула.

Макс нехотя развернулся и пошёл вслед за другом. Но, удаляясь, он раз за разом оглядывался на Алену — будто не мог отвести взгляд, будто что‑то в ней зацепило его сильнее, чем он ожидал.

Алена стояла посреди людского потока, всё ещё ощущая лёгкое волнение от этой внезапной встречи, и смотрела ему вслед, пока он не растворился в толпе…

Она бывала здесь часто, и потому новую палатку с книгами заметила сразу — будто она выросла за ночь, как гриб после дождя. Ткань её была темнее, чем у остальных, словно впитала в себя сумерки.

Продавец стоял неподвижно, высокий, сухой, с длинными седыми волосами, которые напоминали нити старой паутины. Но когда она подняла взгляд на его лицо… что‑то дрогнуло в воздухе.

Его глаза… На миг ей показалось, что они были не человеческие — узкие, вытянутые, с вертикальными зрачками, как у змеи, что прячется в траве и терпеливо ждёт. Взгляд холодный и… слишком внимательный.

Она моргнула, резко, почти болезненно, пытаясь прогнать наваждение.

— У меня есть то, что вам надо, — произнёс мужчина. Голос у него был тихим и немного усталым.

Алена замедлила шаг, чувствуя, как что‑то невидимое цепляется за её внимание, и остановилась. — Откуда вы знаете, что мне нужно?

Продавец не ответил. Он лишь медленно наклонился, и из‑под стола достал тяжёлую книгу, обтянутую тёмной кожей, на которой проступали узоры, похожие на трещины в высохшей земле. Камень, который украшал обложку, мерцал странным светом, будто отражал искры от несуществующего рядом огня.

Книга притянула её взгляд так сильно, что у Алены перехватило дыхание. В груди что‑то сжалось — будто кто‑то тихо, но настойчиво позвал её по имени.

Она не могла объяснить, что именно произошло. Просто в один миг стало ясно: эта книга её. Не «понравилась», не «заинтересовала», а именно та, что необходима ей так же, как воздух.

И чем дольше она смотрела, тем сильнее становилось ощущение: стоит ей отвернуться и книга исчезнет, растворится, как внезапно прерванный сон.

Торговец был на удивление сговорчив. После недолгих торгов, книга была продана ей просто за смешные деньги. Алена провела по камню ладонью. «Острый, зараза», — досадливо подумала девушка, почувствовав, что задела острую грань. На секунду потемнело в глазах. Она посмотрела на порез, с которого стекала капелька крови.

Она упала прямо на украшение книги — фальшивый алмаз. Камень вспыхнул неожиданным, почти живым светом и тут же погас, будто спрятал своё сияние. Наверное, в этот момент на него просто упал солнечный луч… хотя Алене почему‑то показалось, что вспышка была слишком яркой и слишком своевременной.

Девушка вернулась домой, весь день проносив в голове странное ощущение от книги и светящегося камня на обложке. Войдя в комнату, она аккуратно положила сумку на стол и села в кресло у окна, где мягкий свет вечернего солнца проникал через занавески. И можно было рассмотреть книгу при естественном освещении.

Она осторожно раскрыла книгу на первой странице. Бумага оказалась гладкой и холодной на ощупь, а текст был написан на древнем языке, с которым работал ее отец. Она видела книги и рукописи на этом языке с детства. Холодок пробежал по спине и, что-то сжалось внутри, у солнечного сплетения, столько совпадений за день. Так не бывает.

На развороте красовалась иллюстрация: двое, парень и девушка, стояли перед большой пещерой, окруженной туманом и загадочными рунами. Лица их были размытыми, но что-то в них напоминало ей её саму и… того парня, с которым чуть соприкоснулись рукой.

Под картинкой был текст, который гласил, что эти двое придут из другого мира в пещеру племени Ицу, чтобы изменить ход жизни этого древнего народа. Предсказание казалось одновременно фантастическим и пугающим, словно играя с её разумом, ее готовили к тому, что впереди — грандиозные перемены.

Алена невольно провела пальцем по изображению и почувствовала, как тепло камня на книге переходит к её коже… Оно растеклось по ладони, поднялось по предплечью, и в какой‑то момент ей показалось, что это тепло не просто физическое — оно звало, убаюкивало, нашёптывало что‑то без слов. Мир вокруг чуть поплыл, края предметов стали мягче, тише.

Она моргнула раз, другой… С каждым разом веки поднимались всё медленнее. Сонливость была странной: не естественной, не той, что приходит после долгого дня. Она была внезапной, почти вязкой. Алена положила руки на стол — сначала аккуратно, будто проверяя, выдержит ли поверхность её собственную слабость. Пальцы чуть разошлись, расслабились. Потом она медленно, почти неосознанно, опустила голову на сложенные руки. Движение было плавным, как у человека, который уже наполовину спит и не сопротивляется этому.

И в тот момент, когда её щека коснулась рукава, мир окончательно стал мягким и тёплым, как будто кто‑то накрыл её невидимым одеялом. Но это ощущение длилось недолго: её поглотил странный сон.

Она попала в какую‑то огромную пещеру. В сумраке повсюду были натянуты шелковые нити. Они свисали даже с потолка… Лёгкое дуновение ветра приводило их в движение: белые паутинки на время «оживали», а затем опять впадали в «спячку». Капельки влаги поблёскивали на них загадочным светом под воздействием лунного сияния. Некоторые из них со звоном падали на каменный пол. Огромные пауки с человеческими головами тихо плели свои сети…

Из темноты медленно выступил человек в железной маске. Тяжёлый металл на его лице поблёскивал тусклым, холодным светом.

— Кто… ты?

— Тот, кто шёл за тобой от самого твоего первого крика, — он приблизился, и воздух стал холоднее. — И тот, кто будет рядом, когда ты сделаешь свой последний.

Из‑под маски до неё донёсся тихий смех. — Ещё… Я тот, кто плетёт узоры из твоей Судьбы… — Знаешь ли ты о том, что тот, кто переступает этот порог, уже никогда не возвращается к прежней жизни? — жрец наклонился ближе, всматриваясь в лицо Алены так пристально, будто пытался разглядеть не выражение, а саму суть, скрытую под кожей и дыханием.

Алена замерла. Пальцы на мгновение дрогнули, будто она не знала, куда их деть. Воздух застрял в груди, и она выдохнула слишком тихо, почти неслышно. Взгляд метнулся в сторону, затем вернулся к жрецу — неуверенный, колеблющийся, как пламя на ветру.

— Теперь… знаю… — сказала она, и в этих двух словах слышалось не согласие, а попытка убедить саму себя, что путь назад действительно закрыт.

— Это хорошо… — он медленно поднял руку и длинным, острым когтем провёл по её щеке. Лёгкая царапина не причинила боли, но от прикосновения по коже пробежал холод, будто он отмечал её для чего‑то, о чём она ещё не знала. — Ты очень молода…, но уже хочешь заглянуть туда, за обратную сторону светила. Что такое золото, серебряные кольца и камни по сравнению с Любовью? Верно? Ответь мне…

Алена вздрогнула от его прикосновения. Плечи едва заметно поднялись, словно она пыталась удержать дыхание внутри. Она быстро взглянула на стальную маску жреца — взгляд сорвался, не выдержав пустоты, скрытой за прорезями. Горло перехватило, и слова вышли тихо, неровно, будто она говорила вопреки себе.

— Мне… незнакомо ещё это чувство…

Её голос дрогнул, и в этой дрожи слышалось не только сомнение, но и то, что она сама боится услышать в собственных словах.

— Вот поэтому ты и пришла сюда… в храм, — он положил ладонь с корявыми, узкими пальцами ей на голову. В его прикосновении не было боли, но чувствовалась тяжесть, будто он давил не на кожу, а на саму мысль о возвращении назад. — Ты хочешь потерять душу, чтобы затем найти её заново. Уже обновлённой. Наполненной шумом водопадов, всеми цветами радуги… Правда?

Он наклонился ближе, и его голос стал ниже, почти шёпотом, от которого воздух вокруг будто сгустился.

— Но ты должна знать одну простую истину: потаённые страхи никогда не исчезнут. Они меняют форму, прячутся глубже…, но остаются частью пути. Жизнь многогранна. А желания тех, кто приходит сюда, похожи вот на это…

Он разжал ладонь. На ней лежал странный ритуальный нож — клинок, которого был составлен из множества тонких, пересекающихся граней, словно отражал сотни возможных дорог и множество остро заточенных лезвий.

— Видишь ли, сейчас в моих руках находятся все твои чувства… У каждого из них своя огранка… Каждому — своё время… Они разные, но объединяет их острие этого кинжала! Осталось за немногим — найти точку приложения. Я знаю, что тебе не нужны драгоценности — значит, твоя голова отпадает… Ты пришла сюда за другим… — жрец тихо засмеялся. — Остаётся только… сердце. Любовь покоится здесь, на острие этого кинжала!

Алена не знала, что нужно ответить, поэтому благоразумно молчала.

— Скоро тени, преследующие звёзды, станут золотыми. Какую выбираешь сторону: светлую или тёмную?

«Она почувствовала, как на лбу выступили капельки пота. Сейчас… сейчас должна была решиться моя судьба. Провела языком по пересохшим губам — будто пытаясь вернуть себе голос. Главное — не ошибиться… не сейчас… Светлое — олицетворение добра. Так учили. Так верили. Всё, что скрыто тьмой, что дышит неизвестностью, — предвестник ада. Неизвестность пугает… да, пугает до дрожи… поэтому её и относили к злым силам. Но… ведь люди такие разные. Кому — яркое солнце, обжигающее до слёз. А кому милее тень под луной… Так на чём остановить свой выбор?.. На том, что правильно? Или на том, что откликается глубже, чем страх?»

На жреца старалась лишний раз не смотреть: его взгляд, будто выворачивал душу наизнанку. На секунду девушка прикрыла веки: — Я сделала выбо… — неожиданный удар в туже секунду свалил ее с ног.

Над ней раздался шипящий голос: — Знай же, что мир, который окружал тебя до этого, — сплошная ложь! Это вымысел! Сновидение! Мираж!

— Даже… ты?

В следующее мгновение Алена почувствовала адскую боль в области сердца.

— Даже… я! — засмеялся он. — Любовь всегда зарождается в надежде. Как это ни странно, но она зачастую там и умирает. Вместе с надеждой в неё… Ты выбрала страдания! Ты… сделала свой выбор!

Жрец бросил нож на пол и молча удалился. Тот, подобно льду, стал таять прямо на глазах и через секунду превратился в небольшую красноватую лужицу.

Это было последнее, что она услышала и увидела, прежде чем провалилась в бездну. Затем появились шелковые нити: они стали оплетать ее тело…

Шелковые нити… Они подобны крыльям… Играя ими, ветер вековую смёл усталость…

А тишина всё держит звёзды… Они, печально улыбаясь, благословили в путь далёкий — мое паденье вместе с лунным светом в бездну… Бесконечное скольжение в пропасть — в призрачной надежде снова там обрести свою Судьбу…

Там, где смыкаются пространства, в нектарной густоте забвенья, стирает грани постоянства души неспешное круженье…

Я стану бурною рекою, бегущей вспять по руслам тёмным, где шелк сплетается с тоскою, а шёпот кажется беспечным…

Ни дна, ни берега, ни вскрика — лишь нитей тонкое мерцанье. В чертах невидимого лика читаю тайну мирозданья…

Пусть бездна пьёт моё дыханье, я не боюсь её объятий — в паденьи скрыто созиданье и завершение заклятий…

И там, на самом дне рассвета, где гаснут сны и стынут тени, я соберу осколки света для новых, будущих рождений…

Там… на самом дне рассвета… я… соберу… осколки света…

Глава 2. Знакомство

Макс уже полчаса сидел в кожаном кресле частного «Гольфстрима», проверяя магазин своего «Глока». Он ожидал клиента, которого его наняло охранное агентство — охранять, сопровождать, терпеть капризы, если понадобится.

«Наверное, это будет какая‑нибудь типичная папина дочка в розовом спортивном костюме, с собачкой под мышкой и голосом, который хочется выключить», — лениво размышлял он, щёлкнув затвором и убедившись, что патрон в стволе.

Макс же чувствовал только скуку и лёгкое раздражение. Он откинулся в кресле, глядя в иллюминатор. «Лишь бы не истеричка», — подумал он. — «И не блогерша. И не…»

Трап задрожал. В салон ввалилась Алена, и образ идеальной миссии Макса рассыпался в прах. Он поднял взгляд и понял, что его фантазии о «папиной дочке» сейчас будут жестоко и бесповоротно разрушены.

На ней были грубые армейские ботинки и короткая черная майка. Её длинные черные волосы не были уложены — они бурным водопадом рассыпались по плечам, а одна прядь была небрежно заколота за ухо древней костяной шпилькой, похожей на чей-то зуб.

Но главное — это её рука. От самого запястья до ключицы извивалась иссиня-черная татуировка дракона. Хвост ящера обвивал предплечье, а морда замерла у самого плеча, глядя на мир яростными красными глазами.

— Ты еще кто такой? — вместо приветствия бросила она, швырнув на соседнее кресло пыльный рюкзак, из которого торчал край пожелтевшей карты.

— Максим. Ваш телохранитель на ближайшую неделю, — Макс даже не встал, чтобы ее поприветствовать. Он быстро и профессионально оценил её физическую форму. — Вы опоздали на четырнадцать минут. В джунглях это время между «или успел на вертолет» или «стал обедом для ягуара».

Алена замерла, медленно повернула голову и окинула его взглядом, полным искреннего сочувствия.

— Телохранитель? — она фыркнула, и её черные волосы качнулись в такт движению. — Папа решил, что мне нужен нянька с пушкой? Слушай, «Крепкий орешек», давай договоримся: ты сидишь в углу, чистишь свои железки и не лезешь, когда работают профессионалы.

— Профессионалы? — Макс скептически приподнял бровь, глядя на её рюкзак. — Вы — дочь археолога, Алена. Ваша специальность — копаться в пыли и описывать черепки. Моя — вытаскивать таких, как вы, из передряг живыми. Желательно по частям, которые предусмотрены анатомией.

Алена резко шагнула к нему. В салоне внезапно стало жарко, а в воздухе отчетливо запахло паленой медью. Она наклонилась к самому его лицу.

— Если ты думаешь, что твоя пукалка защитит нас от того, что спит в джунглях Маракайбо, то ты еще глупее, чем твоя стрижка.

— Моя стрижка одобрена уставом, в отличие от вашего зоопарка на руке, — парировал Макс, не отводя взгляда. — И уберите рюкзак с прохода. Это нарушает правила безопасности.

— О, я тебе сейчас покажу «безопасность»… — но в этот момент самолет дернулся — пилот начал выруливать на взлетную полосу.

Алена не удержалась и рухнула прямо в кресло напротив Макса. Её черная грива на мгновение закрыла ей лицо, и она яростно откинула волосы назад, обнажая шею.

— Отлично, — пробормотал Макс, пристегивая ремень. — Начало просто прекрасное. Мы еще не взлетели, а я уже хочу уволиться.

— Потерпи немного, — Алена злорадно улыбнулась. — На земном шарике существуют места, о которых твоя деревянная голова даже не слышала. Там ты сразу поймёшь, что твои правила здесь не стоят даже той бумаги, на которой они напечатаны.

— Я верю только в логику, физику и баллистику, — отрезал Макс.

— Будет тебе там всё: и логика, и, особенно, баллистика! — она наклонилась ближе. — А ещё я верю в то, что этот дракон тебя когда‑нибудь укусит, — шепнула она.

«Все-таки истеричка! Мне только ее не хватало», — подумал он и, нацепив солнцезащитные очки, вставил наушники. Тотчас в голове послышались песни из Hysteria — альбома его любимой группы Def Leppard…

Глава 3 . Легенды острова

Низкий человек в мятой футболке и блейзере спрыгнул с капота подержанного пикапа. Бросив бинокль на переднее сиденье, он достал из заднего кармана брюк телефон — такой же побитый жизнью, как и сам автомобиль. Всё это время он, не отрываясь, следил за взлётом самолёта. Там, в чреве крылатой машины, был установлен датчик слежения — крошечная коробочка, стоившая дороже его пикапа, дома и, возможно, всей его непутевой жизни.

Он прижал трубку к уху, сильно щурясь от безжалостного солнца.

— Всё норм, шеф. Они взлетели…

Мужчина замолчал, вслушиваясь в ответ, почесал щеку и несколько раз кивнул — скорее самому себе, чем собеседнику. Когда связь прервалась, коротышка поднял взгляд к небу, где самолёт уже превратился в едва заметную точку. На его лице проступило выражение человека, который внезапно осознал: если эта чёртова электроника перестанет подавать признаки жизни, у него начнутся проблемы. Причём не просто проблемы, а такие, от которых даже его старый пикап, видавший на своем веку всякое, сочувственно бы загудел. Он шумно выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть тревогу из груди, и лихорадочно пробормотал:

— Только бы не сдохла… только бы не сдохла…

***

Шёл третий час полёта. Макс, подложив под голову свернутую лёгкую куртку, дремал, изредка вздрагивая при попадании в зоны турбулентности. Алена, пересев на два ряда вперёд, полностью игнорировала своего телохранителя, словно он был для неё деталью интерьера, а не живым человеком. Она внимательно изучала карту острова Маракайбо, водя пальцем по тонким линиям троп и высот, будто заучивая его пульс.

Наконец, в иллюминаторе проступила едва заметная тёмная полоска. Медленно, нехотя, из океанской синевы поднялся сам остров. Он был огромным, первобытным, тяжёлым, похожим на древнего зверя, уснувшего посреди океана. С высоты Маракайбо казался гигантским зелёным лабиринтом: горные хребты, словно позвоночники доисторических существ, тянулись от побережья вглубь суши. Между ними клубились густые тени ущелий, а лес был настолько плотным, что казался сплошной тёмно-изумрудной тканью, наброшенной на скалы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь облака, ложились на остров золотыми полосами, высвечивая то острый пик, то блеск реки, то крошечные деревушки на побережье.

Сверху было отчетливо видно, как трудно покорить этот край: скалы обрывались в бездонные пропасти, а туман в низинах лежал плотным неподвижным молоком, скрывая всё, что находилось под ним. Местные жители ютились у самого моря — там, где земля была хоть немного покладистее. Там же находился и аэропорт: узкая полоска бетона, намытая прямо в море. Казалось, остров сам не желал принимать гостей, и людям пришлось вырывать у него место силой.

Жизнь на Маракайбо текла медленно, как тёплая прибрежная волна. Здесь не было шумных рынков или ярких вывесок — вся инфраструктура существовала скорее в мечтах местных властей, чем в реальности.

Путешественников здесь видели редко. Слишком мало дорог, слишком много джунглей и слишком непредсказуемая погода. Туризм оставался лишь робкой надеждой: пара семейных готельчиков да маленькие кафе с пластиковыми столами. Джунгли же начинались сразу за последними домами. Там никто не строил — земля считалась «чужой», принадлежащей духам. Люди заходили туда только за лекарственными травами и всегда старались вернуться до заката.

Если сравнить этот мир с большим городом, разница чувствовалась не умом, а кожей. В мегаполисах свет — это электричество: холодный неон, фары и рекламные панели… А на Маракайбо свет был живым. Он исходил от утреннего солнца, окрашивающего воду в медь, от тепла костра и от улыбок людей, которые знали друг друга по именам, а не по аватаркам.

На острове никто не спешил, потому что сама жизнь здесь не требовала суеты. Да и зачем? Мужчины уходили в море ещё до рассвета, когда вода лежала ровной стеклянной гладью. В этой простоте: в утреннем улове, в воде из колодца, в тихом семейном вечере, было то, чего так не хватало цивилизации: ощущение, что ты живёшь по-настоящему, а не просто существуешь.

Здесь были и свои легенды. Одна из них гласила, что у острова Маракайбо есть сердце — древнее, тяжёлое, пульсирующее в недрах скал. Легенда утверждала, что когда‑то давно духи острова уронили случайно слезу. Она упала на землю и превратилась в прозрачный драгоценный камень, похожий на каплю, застывшую в момент падения.

Эту слезу спрятали глубоко в земле, в месте, куда не ступала нога человека. Старейшины говорили, что камень не просто хранит силу , а помнит. Помнит тех, кто пытался его найти, и тех, кто осмелился прикоснуться. Считалось, что если человек возьмёт камень‑слезу, его ждут беды. Не просто несчастья — а проклятие, которое ложится на целое его поколение… Проклят будет он сам. Прокляты будут его дети. Прокляты будут дети его детей. Проклят будет весь его род — до самого истока, до первого имени, до первого дыхания.

Старики шептали, что тот, кто украдёт слезу, будет принесён в жертву местным богам. Говорили, что камень сам зовёт тех, кто не должен его брать. Он манит, как светляк в ночи. Он обещает силу, удачу, защиту. Но всё это — лишь приманка.

А ещё говорили, что иногда камень выбирает человека не для проклятия, а для спасения. Но это случается так редко, что даже старейшины не могли вспомнить ни одного живого свидетеля. Только смутные истории, передаваемые шёпотом у костра. И никто не знал, что страшнее: быть проклятым… или быть избранным.

Алена свернула карту и посмотрела в иллюминатор. На горизонте медленно проступала тёмная полоска земли — сначала тонкая, почти призрачная, затем всё более отчётливая. Она радовалась, что скоро увидит своего отца и наконец, познакомится с островом, о котором столько слышала от него…

Олег Сергеевич Ольшанский был фигурой почти легендарной в археологии. Но за этой славой стояла личная жизнь, лишённая того сияния, которым так ярко горела его карьера. И началось это сразу после его возвращения с острова, носившего странное, будто чужеродное название — «Маракайбо»…

Двадцать лет назад он работал в международной группе, исследовавшей сеть подземных пещер на Маракайбо. Местные проводники туда не ходили — только качали головой и повторяли одно и то же: «Там живёт тот, кто помнит. Тот, кто выбирает». С огромным трудом нашли проводника, и то — не местного.

В одной из пещер Олег Сергеевич наткнулся на нишу, аккуратно выложенную гладкими каменными плитами. А в центре лежал камень‑слеза — странный, чужой для этих мест. Гладкий, идеально симметричный, будто его не природа создала.

Когда он поднял камень, проводник побледнел и прошептал: «Он выбрал тебя. Это плохой знак. Оставь его и уходим». Но Ольшанский не придал словам значения.

С тех пор камень вёл себя странно: не нагревался, не остывал — всегда оставался одинаковым на ощупь, словно… живым.

Он привёз оттуда камень домой. Находка казалась безобидной, просто редким артефактом, но вскоре после этого заболела его жена, Александра. Она долго боролась с болезнью, но умерла, когда Алене было всего три года.

После её смерти девочку взяла к себе тётя — Маргарита Степановна, женщина строгая, но с редкой внутренней силой. У неё не было собственных детей, и потому она вложила в Алену всю любовь и заботу, на которые была способна.

Когда Алена подросла, она стала сопровождать отца на раскопках. Сначала просто наблюдала, потом помогала, а со временем превратилась в его незаменимого помощника — надёжного, внимательного и упрямого в хорошем смысле, как сама Маргарита Степановна. Именно тогда, будучи подростком, она впервые увидела тот самый камень. И впервые почувствовала, что отец не любит говорить о нём.

После смерти Александры Олег Сергеевич стал другим. Не резко — нет. Изменения приходили постепенно, как тень, которая каждый день ложится чуть длиннее. О камне он вообще перестал упоминать. Стоило Алене задать вопрос — он будто закрывался. Его взгляд уходил в сторону, голос становился сухим, коротким.

Алена чувствовала это. Она росла рядом с ним, знала его интонации, привычки, жесты. И теперь видела: что‑то внутри него постоянно напряжено. Как будто он всё время прислушивается к чему‑то, что слышит только он. Ночами он подолгу сидел в кабинете — просто смотрел в одну точку, будто пытаясь вспомнить что‑то важное.

Алена не понимала, что именно происходит, но чувствовала: всё это началось после возращения отца из Маракайбо…

Девушка снова посмотрела в окошко самолёта. Остров медленно приближался к ней, вырастая из синевы…

В который раз она прокручивала в голове тот неожиданный звонок. Его голос… уставший, надломленный, совсем не похожий на того человека, которого она помнила. В нём было что‑то, что не давало ей покоя. «Зачем ему понадобился этот камень…» — снова и снова спрашивала она себя. Пальцы непроизвольно коснулись маленького мешочка на шее. Ткань была тёплой от её кожи. И вдруг что‑то внутри дрогнуло — сердце на миг остановилось, а в груди поднялась тихая, необъяснимая тревога, словно кто‑то невидимый провёл холодным пальцем по позвоночнику. Но она быстро рассеялась, уступив место волнению перед встречей с отцом и новым для нее местом.

Самолет уже летел над островом, когда в багажном отделении самолета маленькая коробочка-датчик вдруг выдала короткий, тревожный багровый всплеск индикатора, и замолкла навсегда…

Глава 4. Катастрофа

Ночной клуб «У хромой козы» не просто впечатлял размерами — он поглощал тебя целиком. По всему периметру, словно титанические ребра какого-то древнего зверя, застыли пилоны.

На них, в полумраке, едва различимые фигуры танцовщиц исполняли свой бесконечный ритуал. Это был отточенный до автоматизма танец, в котором не осталось места человеческой усталости.

Слепящие лучи прожекторов вгрызались в пустоту лишь на мгновение. На краткий миг они выхватывали из темноты изгибы тел, заставляя влажную кожу сиять, словно расплавленное серебро, — и тут же равнодушно бросали их обратно в вибрирующую бездну.

Бары светились в этой мгле неоновыми миражами — настоящие оазисы для тех, чье горло пересохло и требовало живительной влаги. За стойками, в эпицентре алкогольного шторма, метались взмыленные бармены. Они работали на пределе человеческих возможностей, едва поспевая наполнять стаканы для бесконечной очереди жаждущих.

Второй этаж нависал над залом, как широкий балкон. В полумраке люди наклонялись через перила, разглядывая, что творится внизу. Воздух был тяжёлый, густой: дорогие духи смешивались с алкоголем и жаром сотен тел.

Припарковав свой пикап, к дверям клуба поспешил Джакоми. Он забавно перебирал короткими ногами, стараясь выглядеть солидно, несмотря на спешку.

Охранники, едва завидев его, почтительно и без лишних вопросов распахнули тяжёлую стеклянную дверь. Джакоми поднялся по крутым ступеням на второй этаж и замер — он лихорадочно искал кого‑то взглядом. Заметив тех, ради кого пришёл, он сразу ускорил шаг, на ходу огибая столики и ловко лавируя между людьми, возникавшими на его пути. Плюхнувшись на стул, он буркнул: — Чао. Затем налил себе виски из стоявшей рядом бутылки, подцепил зубочисткой маслину, сделал глоток и закинул оливку в рот.

За столом, помимо Джакоми, сидели двое. Один из них неумолимо напоминал грустную лошадь: вытянутое лицо, меланхоличные глаза навыкате под густыми ресницами и длинные прямые волосы, похожие на гриву. Стив Лестер был правой рукой босса — Криса Бови, который сидел тут же. За свое сходство с непарнокопытным животным Листер получил предсказуемую кличку — «Грустная лошадь». Иронично, что при такой внешности в банде он отвечал за самое прекрасное: курировал рынок произведений искусства.

Джакоми пригубил напиток, заворожённо следя за плавными изгибами девушки у пилона. — Глянь на Джуди. Сегодня она превзошла саму себя.

— Это не она, это химия, — Лестер скептически дёрнул уголком рта. — Под такой порцией дури, как у неё, ты бы выдал кренделя и покруче.

Но Джакоми даже ухом не повёл на колкость. Он продолжал смотреть на Джуди.

— Вот закончим это дело… появится много денег… Он отпил из стакана и, не отрывая взгляда, продолжил: — Найду порядочную, верующую женщину и… Фразу он не закончил: в этот момент девушка приняла ну очень соблазнительную позу. Коротышка облизал губы. — Так вот… найду верянку и женюсь. Стану добропорядочным семьянином… заведу детей… много детей… По воскресеньям буду с семьёй ходить, как и полагается уважаемому горожанину, в церковь на молитву…

Но его мечты рассыпались в прах, когда заговорил до этого молчавший Крис Бови.

— Джак, я же тебя знаю как облупленного. Ты половину денег спустишь в притоне на девок, а оставшиеся крохи проиграешь в казино. Спустись на землю, облезлая ворона, и теперь слушай.

Джакоми замолчал, будто слова Криса ударили не по ушам, а прямо под рёбра. Он медленно повернул голову в сторону Босса — и в тот же миг у него неприятно свело желудок. Не боль, а именно то липкое, холодное предчувствие, которое приходит, когда понимаешь: сейчас решится что‑то важное, и решится не в твою пользу.

Бови с его интеллигентной внешностью (правильные черты лица, тонкий нос, аккуратные вьющиеся волосы «соль с перцем») смотрел на Джака с удивительным спокойствием, отчего становилось только хуже. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения — лишь холодная, выверенная оценка человека, который уже решил, что с тобой делать дальше. И именно это его спокойствие давило сильнее любого крика.

— Что-то… случилось?

— Случилось! Крис неспешно достал сигарету из пачки и закурил. Дым он выпустил в сторону Джакоми. — Сигнал из самолета утерян. Мне наши люди сообщили из аэропорта этого проклятого острова: там говорят, что «птичка» пропала с радаров на подлёте к Маракайбо. То есть она, по их сведениям, упала в океан. Но… Бови опять выпустил в сторону коротышки клуб дыма, — …у нас сохранились последние координаты. И они говорят, что он упал в дебрях острова. Завтра ты и Лестер вылетаете на Маракайбо приватным чартером. Роджер и Мик уже ждут вас там.

Джакоми Торо облизал пересохшие губы и сглотнул.

Крис с усмешкой похлопал его по плечу: — Гляди-ка, как побледнел! Брось ты, за твой драный пикап присмотрит охрана клуба, — он зашелся тихим смехом. — Вернешься — и сразу под венец… с твоей, как ты выразился, «порядочной и верующей».

***

Самолёт уже начал плавное снижение, когда мир внезапно надломился. Резкий, сокрушительный толчок — и фюзеляж швырнуло вниз, словно огромная невидимая рука вцепилась в хвост, вбивая машину в пустоту.

В кабине пилота захлебнулся крик: — Mayday! Mayday! Потеря тяги! Повторяю — потеря тяги! Голос у пилота был сорванным, паническим. В нём больше не осталось того профессионального хладнокровия человека, привыкшего держать в руках судьбу людей на борту. Теперь это был просто смертный, осознавший своё бессилие. Из динамиков доносилось тяжёлое, животное дыхание, перемежающееся с глухими ударами по панели: пилот в отчаянии пытался вернуть контроль, который уже принадлежал смерти. — Чёрт… чёрт! Он не слушается! Высота! Уходит высота! Держитесь!

Самолёт накренило. Салон наполнился утробным стоном — это рвался и выл металл, не выдерживая запредельных нагрузок.

Макс проснулся мгновенно. Он рывком сел, до белизны в костяшках вцепившись в подлокотники. — Алена! — выкрикнул он, перекрывая гул турбин. Несмотря на то что пол уходил из-под ног, а стены ходили ходуном, он начал пробирался к ней, удерживая равновесие так, будто всю жизнь ходил по палубам штормящих кораблей. Когда самолёт снова провалился в воздушную яму, Макс едва успел ухватиться за спинку кресла, чувствуя, как суставы едва не вылетают из пазов.

Алена не кричала. Камень под одеждой стал не просто тёплым — он обжигал. Девушка прижала ладонь к груди и вздрогнула: камень пульсировал в ритме её собственного сердца. Из-под ткани пробилось мягкое, зловещее сияние.

Пилот в последний раз закричал в микрофон, и этот звук больше походил на хрип: — Мы теряем всё! Управления нет! Высота — критическая! Господи, держитесь…

«Гольфстрим» падал. Это не было свободным падением — казалось, сама земля тянет его в свои недра с жадной яростью.

Вокруг Макса и Алены возник кокон. Иллюзия покоя посреди хаоса. Воздух внутри него застыл, отсекая крики, рёв ветра и предсмертный хрип двигателей. Самолёт продолжал разваливаться на части. Машина неслась к земле почти вертикально. Воздух в салоне вибрировал, натянутый до предела, готовый лопнуть. Свет окончательно погас, лишь панель приборов в кабине пилота захлебывалась красными огнями, выстреливая искрами, словно агонизирующий мозг.

— Brace! Brace! — сорвался на визг пилот. Это прозвучало как смертный приговор. Это финальный аккорд катастрофы, момент, когда всё, что остается человеку — это сжаться в комок и ждать удара.

Последнее слово утонуло в оглушительном рёве разрываемого металла и треске вековых деревьев. Тень джунглей метнулась навстречу, поглощая свет, надежду и жизнь.

Первый контакт был не с землёй, а с верхушками деревьев. Гигантские кроны, плотные как стена, приняли самолёт на себя. Металл визжал, ломая ветви. Фюзеляж трясло так, что казалось — кости вот‑вот треснут. Потом последовал второй удар. Самолёт провалился в зелёную бездну джунглей, ломая стволы, сминая лианы, оставляя за собой рваный след разрушения.

И в этот момент камень на груди Алены вспыхнул с новой силой. Уши заложило плотным, ватным беззвучием. Время будто замедлилось.

Когда самолёт врезался в землю, разлетаясь на куски металла и искр, они не почувствовали сокрушительного удара. Лишь лёгкое, почти нежное покачивание — как будто кто‑то невидимый аккуратно вынул их из эпицентра взрыва и поставил на твёрдую почву.

Сфера исчезла так же тихо, как появилась. И в ту же секунду на них обрушился ад. Звуки вернулись болезненным рывком: треск горящего пластика, шипение вытекающего топлива и далёкий, затихающий гул джунглей. Макс попытался вскочить, но тут же рухнул с коротким, яростным хрипом. Его левая нога была неестественно вывернута, зажатая обломком пассажирского кресла, которое каким-то чудом оказалось снаружи фюзеляжа. Штанина быстро пропитывалась тёмным.

— Алена… — выдохнул он, преодолевая вспышку боли.

Алена сидела на коленях в нескольких шагах от него. Она медленно подняла голову, и Макс вздрогнул. Видимо, в момент исчезновения сферы её всё же швырнуло вперёд: лицо было разбито, по подбородку и щеке текла густая кровь. Она прижала ладонь к разбитой скуле, тупо глядя на свои окровавленные пальцы.

Остатки самолета, дымящиеся и изуродованные, замерли всего в паре метров от края гигантского ущелья. Пропасть, поглощённая густыми, непроглядными джунглями, зияла впереди, словно пасть древнего чудовища.

В кабине, вернее в том, что от неё осталось, царила мёртвая тишина. Пилот больше не кричал. Сквозь разбитое лобовое стекло было видно его неподвижное тело, заваленное обломками панели управления. Mayday больше не требовался. Помогать было некому.

Над ущельем поднимался сизый дым, растворяясь в безразличном небе Маракайбо…

Mayday* (Мэйдэй) — это международный сигнал бедствия в радиотелефонной связи (голосом).

Brace! ** — «Группируйтесь!» или «Пригнитесь!» — это стандартная международная команда, которую пилоты или бортпроводники выкрикивают перед жестким или аварийным столкновением.

Глава 5. В когтях Маракайбо

Макс, стиснув зубы до скрипа, соорудил из обломка дюралюминиевой обшивки и оторванного ремня безопасности подобие шины. Каждый вдох давался ему с трудом, но адреналин пока ещё держал его на плаву. Алена, вытирая кровь с разбитого лица краем разорванного рукава, помогла ему подняться.

— Ты… видела это, — выдавил он.

Алена медленно вынула мешочек. Камень внутри пульсировал теплом — горячий, как раскалённый уголь, но почему‑то не обжигал. — Похоже, он и правда спас нас, — сказала она почти шёпотом. — Я… даже не представляла, что он способен на такое. Это всё выглядит как чистая мистика. Что… у тебя с ногой?

— Кость цела, похоже… сильный вывих… Макс с трудом отвел взгляд от искореженного самолета: — Нам нельзя здесь оставаться. Видишь марево над крылом? Керосин течет прямо на проводку. Нужно уходить, пока эта консервная банка не превратилась в погребальный костер.

— Сейчас, подожди… — и Алёна метнулась к развороченному багажному отделению. Она знала, что её вещи должны быть где-то здесь.

— Ты куда? Вернись назад!

Но дочь профессора его не послушала. Она рылась в багажном отсеке, что-то лихорадочно ища. Наконец, она облегченно выдохнула: Среди разорванных чемоданов и искореженного металла её взгляд отыскал мачете с тяжёлым лезвием, которое она взяла в эту поездку. Она схватила оружие и быстро вернулась обратно.

Они двинулись прочь от обрыва. Перед ними расстилался океан зелени — непролазная стена из лиан, гигантских папоротников и деревьев, чьи кроны полностью пожирали дневной свет.

— Нам туда, — произнесла Алена, указывая в самую гущу зарослей.

— Почему именно туда? — Макс нахмурился. — Мы даже не знаем, где находимся. Нам нужно выйти к океану или на какое-то открытое место, чтобы нас заметили с воздуха.

Алена не ответила сразу. Она коснулась разбитой щеки и замерла. Боль, пульсирующая и острая, начала странно затихать. Она не исчезла, а словно отодвинулась на задний план. Это пугающее облегчение шло от камня. Артефакт на её груди больше не сиял, но он испускал едва уловимую вибрацию. Каждое отклонение от курса сменялось неприятным холодом, но стоило ей повернуть в нужную сторону, как камень обдавал её сердце мягким, почти материнским теплом.

— Я просто чувствую, что это единственный путь, — тихо произнесла она. В её голосе Макс услышал странную, несвойственную ей отрешённость.

Он хмуро посмотрел на неё, но промолчал. Они сделали первые шаги под своды леса. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом прели и душным ароматом чужих цветов.

Высоко в кронах истошно орали птицы, но стоило героям поравняться с очередным деревом, как крики обрывались. Лес затихал, затаив дыхание, словно тысячи невидимых глаз провожали их взглядом.

Макс обратил внимание на эту странную тишину. — Алена, постой! Птицы… они замолкают прямо перед нами. Это ненормально. И посмотри на лес! Он словно ведёт нас!

— Тебе кажется из-за боли, Макс, — отозвалась она, не оборачиваясь.

Девушка покорно следовала за невидимым поводком. Камень, словно беспощадный волшебный компас, уже выбрал за них маршрут. Артефакт вел их прочь от угрозы взрыва лишь для того, чтобы доставить «груз» вовремя — прямиком к ступеням древнего храма, где уже тысячи лет алтари ждали тех, кого приведут сами джунгли. Там, в глубине чащи, уже полным ходом шло приготовление к ритуалу жертвоприношения…

***

К верховному жрецу двое воинов племени подвели человека. Он не принадлежал к их народу — обычный житель острова Маракайбо, случайно оказавшийся не в том месте и не в то время. Его поставили на колени перед Шаар Ту’Меком — имя которого на языке Ицу означало «тот, кто слышит духов».

Мужчина дрожал всем телом, боясь поднять взгляд. И его можно было понять. Лица воинов были покрыты ритуальными татуировками, но даже они меркли перед главным — их глазами. Узкие вертикальные зрачки, как у змей, смотрели на него холодно, внимательно, будто решая, стоит ли он того, чтобы жить.

Он не мог поверить, что они действительно существуют. Одно дело — легенды, другое — видеть живых перед собой. Старые сказания говорили о племени Ицу, что их кровь смешана с кровью духов, и в час опасности они могут принять облик зверей. Теперь, глядя на этих воинов, он понял: легенды не лгали.

— Этот человек говорит, что видел железную птицу, упавшую прямо в сердце острова!

Жрец, сидевший на подобии трона, едва заметно дёрнулся — движение было почти неуловимым, но в нём чувствовалось, что сказанное задело его глубоко. Тяжёлый воздух храма дрогнул, будто сам слушал.

— Духи предупреждали меня об этом… — произнёс он низким, глухим голосом, словно говорил не он, а кто‑то стоящий за его спиной. — Когда луна покажет полностью свой глаз, сюда придут те, кого мы ждали не одну сотню лет…

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как огонь в чашах потрескивает, а где‑то в глубине храма шепчут невидимые голоса.

Шаар Ту’Мек медленно поднял голову. Казалось, он делает это не по своей воле, а потому что что‑то наверху зовёт его, тянет, заставляет смотреть.

Высокий свод храма тонул в дыму от чаш с тлеющими травами, но сквозь этот дым начинало проступать нечто — бледный, серебристый круг, словно отпечаток света на камне.

Это был символ луны. Он не был вырезан или нарисован — он проявлялся, как будто кто‑то невидимый проводил по воздуху рукой, оставляя за собой след.

Жрец замер, его змеиные зрачки расширились. Тишина стала такой плотной, что пленник услышал собственное дыхание — рваное, испуганное.

— Она открывает свой глаз… — прошептал Шаар Ту’Мек, и голос его был уже не голосом человека. — Значит, время пришло…

Символ луны над ним вспыхнул чуть ярче, будто ответил.

— Оор Шек, возьми воинов, и отправляйтесь на поиски тех, кого мы ждём… — голос жреца стал твёрдым. Он медленно повернул голову и посмотрел на пленника. В этом взгляде не было ни капли человеческого — только холодное презрение, будто он смотрел не на человека, а на бесполезный предмет.

— Этот, — жрец кивнул на мужчину, который всё ещё стоял на коленях, дрожа, — пусть покажет вам место, где упала железная птица.

Пленник всхлипнул, но звук утонул в тяжёлом воздухе храма.

— Начинайте подготавливать храм к священному дню жертвоприношения… — произнёс Шаар Ту’Мек, и последние слова прозвучали так, будто их повторили за ним десятки невидимых голосов.

Воины одновременно склонили головы. Один из них шагнул вперёд, схватил пленника за плечо и рывком поднял на ноги.

Символ луны над троном вспыхнул чуть ярче, словно подтверждая приказ.

Оор Шек резко развернулся, и воины, словно единый организм, последовали за ним. Пленника потащили к выходу, почти волоком — его ноги дрожали, и он едва держался на них. Воины повели его вниз по каменным ступеням, к тропе, что уходила в джунгли. А в храме, когда последний воин исчез за порогом, наступила тишина — тяжёлая, вязкая, как смола.

Шаар Ту’Мек остался один. Он медленно поднялся со своего каменного сидения. Жрец поднял руку, и дым от чаш потянулся к его пальцам, будто узнавая хозяина. Он закрыл глаза. — Они уже идут… — прошептал он. — Те, чья кровь изменит всё.

Где‑то в глубине храма, за стенами, которые никто не видел открытыми сотни лет, раздался тихий, скребущий звук. Будто что‑то древнее просыпалось.

Шаар Ту’Мек улыбнулся — медленно, хищно, так, будто улыбка сама поднималась по его лицу, как тень по стене.

— Просыпайтесь, дети луны. Наше время совсем близко…

Он поднял голову, как волк, почуявший знак в ночном воздухе, и раскрыл рот.

Раздался протяжный, низкий звук — не звериный и не человеческий, что‑то между ними, будто два мира пытались говорить одновременно. Этот звук не просто эхом разнёсся по храму — он врезался в камень, прошёл по колоннам, сорвался в проём входа и вылетел наружу, в джунгли…

***

До Макса и Алены издалека донёсся звук, похожий на чей-то крик. Нечеловеческий, тянущийся, холодный и страшный. Такой, от которого внутри всё сжимается.

Они застыли на месте, вслушиваясь.

Алена медленно обвела взглядом тёмные заросли.

— Что это…

Макс покачал головой:

— Не знаю… Он вытащил из кобуры «Глок» и передернул затвор…

Глава 6. Привал

Пилот придержал дверь, и Джакоми, морщась, первым сошёл по трапу. После кондиционера в салоне самолёта на него обрушился расплавленный от жары и влажности воздух острова. Он громко выругался и вытащил из кармана мятый платок. — Долбанное место… и жизнь моя такая же… — пробормотал он, вытирая лицо, потом шею, потом снова лицо.

Следом появился Стив Лестер — в солнцезащитных очках, с небольшим саквояжем в руках. Став рядом с коротышкой, он обвёл взглядом пристройки небольшого аэропорта.

— Что-то не видно Роджера и Мика, — сказал он, опуская чемоданчик на бетон.

Он закурил, с наслаждением затянулся, не переставая рассматривать местность, которую видел перед собой впервые.

Взлётная полоса тянулась узкой серой лентой — намытой прямо в море, так как горный рельеф Маракайбо не позволял построить её на самом острове. Белёное здание аэропорта выглядело так, будто его красили в последний раз при диктатуре какого‑то местного сумасшедшего. Крохотный зал ожидания, два склада и заправочная машина. Тут же был припаркован красный пикап с пожарным оборудованием.

Раздался звук мотора. Старенький внедорожник выехал из‑за склада, подняв облако пыли. Он подкатил к ним и остановился так резко, что Джакоми отступил на шаг.

— Эй… аккуратнее!

Двери распахнулись. Из машины вышли двое коренастых, короткостриженых мужчин. Оба — в одинаковых рубашках цвета выцветшего хаки. На этом их сходство заканчивалось. У белобрысого мужчины с голубыми глазами тянулся шрам от виска до скулы; на его лице не было ни малейшего намёка на улыбку. Рядом с ним Мик, темноволосый, кареглазый, с мягкой улыбкой, в которой чувствовалось и дружелюбие, и лёгкая настороженность.

Он чуть наклонил голову, глядя на Джакоми и Стива: — Как долетели? Все нормалёк? — спросил он. Хоть его голос и прозвучал спокойно, но в нём было что‑то, что заставило Стива невольно напрячься — словно за этой улыбкой пряталось не простое приветствие, а осторожный сигнал, испытание, которое ещё предстоит пройти.

— Все в порядке! «Грустная лошадь» отбросил в сторону недокуренную сигарету и подошел к прибывшим парням. — У вас все готово?

Роджер молча кивнул. Затем угрюмо посмотрел на Джакоми. — Какая гостиница? Какой душ? Джак, ты явно перегрелся на солнце… Он достал рюкзак из машины и бросил его к обутым в шлёпанцы ногам «туриста». Туда же полетели армейские ботинки. — Мы выдвигаемся немедленно!

Посмотрев на растерянное лицо Торо, он ткнул пальцем в сторону самолёта: — Иди и переоденься. У нас нет совершенно времени! Джаки, чёрт побери, давай, пошевеливайся!

Тот подобрал рюкзак, ботинки и посеменил к самолету.

Роджер достал из машины точно такой же рюкзак и протянул Лестеру. Движение было резким, будто он хотел поскорее избавиться от ноши: — Вам тоже следует переодеться. Переход будет трудным…

Он оглянулся — быстро, нервно, как человек, который уже пару раз видел, что бывает, когда расслабляешься не вовремя.

— Тут ещё такое дело… Голос стал тише, почти шёпотом, словно он боялся, что кто‑то услышит.

— Я еле нашёл проводника, Стив. И то — не из местных. Он сглотнул, взгляд на секунду метнулся куда‑то за спину, будто он ожидал увидеть там что‑то неприятное.

— За ним нужно всё время присматривать… иначе может сбежать. И если он сбежит… мы останемся там одни.

Слова повисли в воздухе, как предвестие чего‑то, что лучше не называть вслух…

***

Горы выросли перед ними внезапно. Тысячу лет джунгли обнимали эти склоны, превращая кручи в зелёных монстров, где за каждым выступом скрывалась пропасть, а за каждым деревом — очередная стена из лиан.

К тому моменту, когда они добрались до подножия, солнце уже стало багровым шаром, цепляющимся за дальние хребты. Макс остановился первым. Он просто рухнул на большой плоский камень, поросший мхом, и закрыл глаза. Его левая нога гудела от боли, за последние два часа он почти перестал её чувствовать, что, как он знал по опыту, было плохим знаком. Сначала немеет, потом опухает, потом ты не можешь идти вовсе.

— Здесь ночуем, — выдохнул он, даже не открывая глаз. — Я всё, сил нет. Дальше не сделаю ни шага.

Алена, стоявшая в трёх метрах от него, устало кивнула. Она была в не лучшем состоянии: чёрные волосы слиплись в сосульки, майка промокла насквозь, а на скуле темнел синяк и засохшая кровь. Но она, по крайней мере, могла стоять. Макс уже нет.

— Хорошо, — сказала она, скидывая рюкзак. — Ты делай укрытие, а я обеспечу нам ужин.

Один глаз Макса дрогнул и приоткрылся, как будто возвращая его в реальность через боль и усталость.

— Ты умеешь добывать еду в джунглях? Без магазина и доставки?

— Я восемь лет провела на раскопках с отцом, Дядюшка Джиф, — огрызнулась она, — в отличие от некоторых, я знаю, какой гриб съедобный, а какой отправит тебя в гости к прадедушке, или к кому там. Иди, работай, герой.

Она отвязала от рюкзака мачете, широкий, с зазубринами клинок и скрылась в зарослях.

Макс остался один. Он знал, что такое ночевать в лесу без укрытия. В его прошлой карьере был случай: трое суток под открытым небом, пока их эвакуировали. Тогда-то он понял, что укрытие — это не комфорт. А жизнь. Потому что в джунглях, если ты лежишь на земле, через час по тебе ползёт всё, что умеет ползать, а через два — всё, что умеет жалить, кусать и откладывать яйца в тёплых местах.

Он осмотрел место. Плоский камень — хорошо для сидения, плохо для лежания. Рядом две молодые пальмы, растущие под углом друг к другу. Идеально.

Макс достал из рюкзака нож с толстым лезвием. Нога болела так, что каждое движение отдавалось в позвоночнике, но он стиснул зубы и начал работать.

Сначала — каркас. Он срубил три толстые ветки, очистил от сучков и воткнул в землю, образуя треугольник. Верхушки связал лианой, которую выдрал с корнем, лианы здесь были прочными, как канаты. Получилось что-то вроде низкого вигвама. Потом — стены. Макс наломал пальмовых веток, длинных и жёстких, похожих на веера. Он укладывал их внахлёст, начиная снизу, как черепицу. Каждую ветку приходилось пригибать и приматывать лианой. Пальцы болели от мелких порезов — листья пальм режут не хуже бумаги, если провести не там.

За полчаса он вспотел так, будто час бежал марафон. Нога пульсировала, руки тряслись от усталости, но шалаш был готов. Низкий и кривоватый, но внутри будет темно, тепло и, главное, сухо. Макс набросал на дно охапку листьев и папоротников.

«Не „Хилтон“, конечно, — подумал он, вытирая пот со лба, — но переночевать можно».

Он присел на камень, вытянул больную ногу и достал аптечку. Повязка с колена сползла, он вновь туго зафиксировал сустав. Он посмотрел на обезбол, остались только две таблетки, их надо беречь на случай, когда совсем прижмёт. Когда он заканчивал с повязкой, услышал шаги.

Алена вышла из зарослей, и Макс невольно присвистнул.

В одной руке она тащила охапку каких-то фруктов — жёлто-зелёных, похожих на маленькие дыни, и горсть красных ягод, блестящих, как полированные бусины. В другой — нечто более внушительное.

— Это что? — спросил Макс, показывая на тушку, висящую на плече девушки.

— Завтрак, обед и ужин в одном лице, — Алена швырнула добычу на камень. — Или, точнее, в одном теле. Познакомься: пака. Местный грызун. Жирный, вкусный и, главное, не ядовитый.

Макс посмотрел на зверька. Серо-коричневая шкурка, короткие лапы, голова, похожая на уменьшенную копию бобра.

— Ты его… поймала? Голыми руками?

— У меня было мачете, — фыркнула Алена, присаживаясь рядом. — И удача. Он устроился на ветке, пережёвывая какой‑то корень, и, кажется, даже не допускал мысли, что кто‑то способен его увидеть. А я… глазастая — заметила. Потому что я, в отличие от некоторых, не сплю на ходу.

Охранник в ответ лишь криво усмехнулся.

Она вытащила нож — маленький, с узким лезвием, для тонкой работы. Макс хотел предложить свой, но увидел, как ловко она орудует инструментом, и не стал вмешиваться.

Разделка заняла минут пятнадцать. Алена работала быстро, без лишних движений: разрез вдоль брюха, внутренности в сторону, шкура снимается чулком, тушка промывается в ручье, который журчал в двадцати метрах от лагеря. Макс следил за её уверенными руками. Совсем не такими, как у «папиной дочки».

— Откуда? — спросил он тихо.

— Что — откуда?

— Это умение разделывать зверя, различать съедобные фрукты, выживать. Тренировки по выживанию? Особые курсы? Или папа научил?

Алена на мгновение замерла. Потом усмехнулась.

— Папа научил меня копать и промывать черепки. А выживать… — она положила тушку на чистый лист банана и начала нарезать мясо кусками. — Понадобилось один раз. В Перу. Мне было пятнадцать. Мы отбились от группы, заблудились в сельве, трое суток выходили к людям. Тогда я поняла: если не умеешь сам добывать еду и строить укрытие — ты труп. Второго шанса никто не даст.

Макс помолчал. В её голосе не было жалости к себе, только констатация факта. Таких людей он уважал.

— Фрукты, — она кивнула на охапку. — Это пепино. На вкус — как дыня с огурцом. А это — гуава, красная. Не перепутай: красная — сладкая, жёлтая — кислая до ужаса. Ягоды — асаи, с косточками, но съедобно.

Макс взял одну, похожую на крупную чернику, и отправил в рот. Кисло-сладкая мякоть взорвалась на языке, и он вдруг осознал, насколько голоден. Казалось, внутри у него живёт бездонная яма, и только сейчас, с первым укусом, она начала заполняться.

— Огонь разводить, пожалуй, не будем — сказал он, жуя.

— Согласна. Слишком рискованно.

— Мясо тогда сырым придется есть? Сможешь?

— А ты? — Алена подняла бровь.

Он сглотнул. Алена заметила — и уголок её губ дрогнул, но не в улыбке. Скорее в понимании. — Сырое мясо — не самое страшное, что нам сегодня придётся проглотить, — тихо сказала она.

Макс усмехнулся. Достал из рюкзака флягу — пустую, но с крышкой, на которой была выцарапана какая-то азиатская вязь.

— Я делал ставки во время службы, где солдаты ели сырых ящериц на спор. Грызун меня не испугает.

Он отрезал тонкий ломоть мяса — бледно-розового, с прожилками жира и отправил в рот. На вкус оно напоминало курицу с привкусом ореха. Сырое, но не противное. Даже съедобное.

— Не отравимся?

— Ешь, давай. Завтра тяжёлый день. На тебе соль. И еще вот… Она протянула ему кусочки коры.– Что это? Макс покрутил кусочки коры в руках и вопросительно посмотрел на девушку.

— Чучухуаси. Пожуй. Это должно успокоить боль. Настойку делать некогда.

Они ели молча. Мясо паки, фрукты, ягоды — всё ушло в тёмный прожорливый колодец их усталости. Когда от добычи осталась только горсть костей, Макс почувствовал, что его клонит в сон. Боль в ноге заглушилась то ли от коры, толи от жуткой усталости.

Алена собрала остатки, и закопала в землю, что бы запах не привлек хищников. — Ложись, — сказала она, возвращаясь. И можешь меня не бояться — спать будем не в обнимку.

— А я и не боюсь, — буркнул Макс, но в голосе прорезалась хрипотца.

Он снял ботинки — нога сразу взвыла от облегчения и боли одновременно. Размял пальцы, пошевелил ступнёй. Вроде не сломано.

В шалаше было тесно, темно и тепло. Пальмовые листья пропускали воздух, но задерживали ветер. Папоротники под спиной пружинили, словно матрас. Макс лёг и закрыл глаза.

— Макс, — тихо позвала Алена из темноты.

— М-м-м?

— Ты почему согласился на эту работу?

Вопрос повис в воздухе. Макс лежал, чувствуя, как усталость борется с желанием ответить честно.

— Деньги, — наконец сказал он.

— Врёшь.

— Ты откуда знаешь, вру я или говорю правду?

— Потому что человек, для которого важны только деньги, не идёт спасать девушку, которая его послала. Он оставляет её и валит к ближайшему городу. А ты остался. И не потому, что контракт велит.

Макс долго молчал. Потом выдохнул, как перед прыжком в пропасть.

— У меня была сестра, — сказал он. — Младшая. Ей было семнадцать, когда она исчезла. Нашли через три месяца. Мёртвой. В подвале одного ублюдка. — Он замолчал, пережидая комок в горле. — После этого… — он выдохнул, и в этом выдохе было больше боли, чем в словах. — Я дал себе слово: если могу кого‑то спасти — спасу. Потому что тогда… я не успел. Не смог…

Тишина была такой, что Макс слышал, как бьётся её сердце или своё, уже не разобрать.

— Мне жаль, — прошептала Алена.

— Не надо. Это было давно. — Он перевернулся на бок и уставился в стенку из листьев. — Спи. Завтра в горы. Первая смена — моя.

— Что? — Алена приподнялась на локте. В темноте шалаша её глаза казались двумя угольками.

— Сначала я буду охранять, а ты спать, — сказал Макс тоном, не терпящим возражений.

Она хотела возразить, он видел, как нервно дёрнулось её плечо, но передумала и кивнула. Потому что он был прав. Потому что в джунглях правда стоит дороже любых амбиций.

— Через два часа, — сказала она. — Не больше.

— Посмотрим.

Она легла на бок, свернувшись калачиком, и через несколько минут Макс услышал её ровное и глубокое дыхание.

Макс выбрался из шалаша, присел на плоский камень у входа. Нога болела, но терпимо. Он положил «Глок» на колено, стволом в сторону джунглей, и замер.

Ночь в Маракайбо была непохожей на ночь в городе. Здесь темнота была живой. Она дышала, шевелилась, перетекала из одной формы в другую, рычала и вздыхала. Луна почти не пробивалась сквозь полог листвы, только редкие серебряные нити падали на землю, высвечивая то корень, то камень.

Макс замер. В двадцати метрах слева, в кустах, горели две жёлтые точки.

Он медленно, без резких движений, поднял пистолет. Жёлтые глаза моргнули — и исчезли. Тихий шорох, треск ветки… и всё стихло.

Ягуар? Макс не стал стрелять. Просто сидел, сжимая оружие, и всматривался в темноту.

Джунгли вокруг жили своей жизнью: стрекот цикад, уханье сов, далёкий крик обезьян. Где-то внизу, в глубоком ущелье, завыл шакал. Лягушки в ручье заливались дребезжащей оглушающей трелью.

Время шло неспешно. Макс чувствовал, как усталость наваливается свинцовой плитой. Глаза слипались, голова клонилась вниз. Он ущипнул себя за бедро — больно, но помогает ненадолго. Потом ещё раз. И ещё. Когда время его смены подошло к концу, он залез в шалаш и легонько коснулся плеча Алены.

— Вставай, — прошептал он. — Твой черёд.

Она проснулась мгновенно, будто и не спала вовсе. Села, поправила волосы, забрала у него пистолет.

— Всё тихо?

— Какой-то зверь смотрел из кустов. Я не стал стрелять.

— Правильно, — кивнула она.

— А так… тихо.

— Ложись, теперь я посторожу.

Макс рухнул на подстилку из папоротников, даже не снимая ботинок. Тело гудело, нога пульсировала, но он заставил себя расслабиться. Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Алена сидела у входа в шалаш, сжимая в руке «Глок».

Оружие было неудобным и тяжёлым для неё. Но выбора не было. Девушка медленно выдохнула, стараясь не выдать дрожь в пальцах. Чёрт… почему он такой тяжёлый? Пистолет тянул руку вниз, будто напоминая: если промахнётся — второй попытки не будет. Она прислушалась. Где‑то далеко что‑то хрустнуло.

Она сжала рукоять сильнее. Макс должен спать. Хоть кто‑то из нас должен быть в состоянии думать утром. Алена думала о том, что сказал Макс о его сестре. О том, как он произнёс это — сухо, скупо, будто рассказывал не о своей жизни, а о чужой. Такие истории не выдумывают. И голос, когда он говорил: «Не успел тогда». В этом было столько всего.

Она вздохнула и посмотрела на небо, в разрывах листвы были видны звёзды. Чужие, южные, расположенные совсем не так, как дома. «Мы совсем далеко, — подумала она. — На другом конце света. И я не знаю, вернёмся ли мы…».

Рядом, в шалаше, заворочался Макс. Что-то неразборчиво и тревожно пробормотал во сне. Алена машинально протянула руку и коснулась его плеча. Он затих. Она убрала руку и снова уставилась в темноту.

Смена продлится два часа. Потом она разбудит его. И так — до рассвета.

А завтра будут горы…

Глава 7. Зеленый лабиринт и тень прошлого

Плотный туман, вопреки всякой логике, перестал следовать за легким дуновением ветра, спускавшимся с гор. Вместо этого белесая пелена начала медленно, но целенаправленно втягиваться вглубь зарослей. Вместе с движением пара исчезли и звуки.

На джунгли навалилась оглушительная тишина. Из рассеивающегося марева начали проступать силуэты. Сначала один, потом три, пять… их было не меньше двадцати. Они двигались единой, бесшумной и слаженной волной.

Это были люди племени Ицу. Их ноги ступали на хрупкие ветки и сухую листву, но те не издавали ни звука. Они словно перетекали из тени в тень, оставаясь практически невидимыми для глаз. Но самым ужасным было не их молчание, а глаза… Зрачки — узкие, вертикальные щели, как у змей. В этом взгляде не было ни ярости, ни любопытства, только холодный расчет и первобытный голод хищника, выслеживающего добычу.

Вся группа двигалась в одном ритме, следуя за проводником и неумолимо приближаясь к месту падения самолета. Они шли за камнем-слезой… За тем, что было украдено, и тем самым был нарушен вековой покой этих земель. Племя Ицу вышло на охоту, и теперь они, подобно камнепаду в горах, ни за что не остановятся пока не возьмут то, что им принадлежит по праву.

Отряд миновал узкую расселину, где стены гор сходились так плотно, что воинам приходилось протискиваться сквозь острые камни. На ходу, не сбивая дыхания и не замедляя своего размеренного шага, они доставали из поясных сумок куски темного, жесткого вяленого мяса. Они рвали его зубами, пережевывая быстро и сосредоточенно — эта пища не была для них удовольствием, лишь топливом для долгого пути.

В центре отряда шел проводник. Его руки не были связаны; он шел добровольно, но в каждом его движении сквозила обреченность. Он знал, что обратного пути для него больше нет…

Оор Шек поднял руку, и отряд замер. Проводник, наблюдавший за ними с суеверным ужасом, внезапно захлебнулся криком, который застрял в горле. Прямо перед ним трое воинов, покорных приказу Оор Шека, начали меняться. Их тела конвульсивно вытянулись, кости под кожей начали переламываться и срастаться с хрустом. Перья в волосах смешались с внезапно проросшей густой пятнистой шерстью. Глаза, и без того звериные, вспыхнули желтым огнем.

Секунда — и на месте людей на мягкие лапы приземлились три массивных ягуара. Они не издали ни рыка, лишь выпустили когти, вонзая их в мягкую почву. Пленник вжался в камни, чувствуя, как под ним подкашиваются ноги, а разум отказывается верить в увиденное.

Кошки бесшумными тенями метнулись вперед, растворяясь в зелени джунглей впереди основного отряда…

***

Тишина в джунглях Маракайбо была тяжёлой, вязкой, почти осязаемой тишиной, которая давила на уши сильнее, чем любой шум. Даже птицы здесь пели редко и как-то нехотя, будто боялись разбудить то, что спало в глубине острова.

Макс шёл, припадая на левую ногу. От помощи девушки он отказался.

— Перестань геройствовать, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Я вижу, как ты скрючился. Если свалишься посреди тропы, я тебя не потащу.

— Да отстань ты от меня, ради бога! — огрызнулся Макс, переступая через гнилой ствол.

Алена остановилась и повернулась к нему. Её чёрные волосы прилипли к потному лбу, а глаза, уставшие, но всё ещё живые, смотрели с вызовом.

— Слушай, Дядюшка Джиф. Если мы хотим выбраться из этого зелёного ада живыми, нам придётся научиться говорить друг с другом нормально. Как единая команда.

Макс тяжело выдохнул, глядя на спутницу по несчастью сквозь влажные ветви.

— И поверь, мне это нравится не больше, чем тебе. Если ты сейчас начнёшь валяться в грязи и истекать кровью, у меня не будет ни времени, ни сил на твои «я сам». Надеюсь, ты меня понял?

Макс хотел ответить чем-то едким, но вместо этого просто кивнул. Она была права.

Тропа, по которой они шли, трудно назвать тропой: узкая расщелина в гуще папоротников, где корни деревьев сплетались в живой пол, а земля, меж этих корней, напоминала мокрую губку. Влажность здесь стояла такая, что воздух можно было пить. Или тонуть в нём. Одежда давно уже прилипла к телу от этой влаги и от пота.

Слева от них тянулась каменная гряда, покрытая мхом и лианами. Справа — обрыв, сквозь листву виднелось русло пересохшей реки, усеянное острыми камнями.

— Ты здесь уже была раньше? — спросил Макс, чтобы отвлечься как-то от боли.

Алена промолчала несколько секунд. Потом скинула с плеча рюкзак, переложила его на другое плечо и сказала тихо, почти нехотя: — Не была. Но отец… он рассказывал. Очень подробно об этой местности…

Макс уловил в её голосе что-то, чего раньше не слышал. Какую-то тяжесть, будто каждое слово об отце стоило ей усилия. — Чем он тут занимался? Археология — это же… ну, просто черепки, кости, древние горшки? Никак не пойму, зачем ему понадобился охранник для тебя?

Алена остановилась. Присела на корточки, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке. На самом деле просто собиралась с мыслями.

— Ты знаешь, что такое проклятие… артефакта? — спросила она, не поднимая головы.

— О таком только в приключенческих фильмах видел. Макс хотел усмехнуться, но что-то в ее глазах девушки подсказало ему, что этого делать, явно не стоит.

— Знаешь, в жизни… оно страшнее, чем в фильмах, — Алена выпрямилась и посмотрела куда-то сквозь него, — когда отцу было тридцать восемь, он нашёл здесь один камень. В пещере, туда, куда не проникал свет тысячи лет.

— Камень? — Макс нахмурился. — Это… не тот, что у тебя в мешочке? Так все дело в нем?.. Он, что, драгоценный?

Алена кивнула. Пальцы машинально коснулись ткани на шее.

— Он называл его «Слеза Маракайбо». Легенда говорит, что это застывшая слеза духов острова. Если верить местным, тот, кто возьмёт камень, будет проклят. И проклятие ляжет на весь его род. На детей, внуков, правнуков… До седьмого колена.

Макс присвистнул. — И твой отец в это верит?

— Он не верил. Пока не привёз камень домой, — Алена отвернулась и пошла дальше, заставляя Макса ковылять за ней. — Через три месяца после возвращения умерла моя мать. Болезнь пришла внезапно, врачи разводили руками. Здоровый организм, никаких предпосылок, а за три месяца она просто угасла.

— Это могло быть просто совпадением, — осторожно заметил Макс.

— Совпадением, говоришь? А что тогда нас спасло, по-твоему?

Охранник замялся, не зная, что сказать в ответ. У него в голове до сих пор не вмещалось, что может что-то существовать сверхъестественное, помимо реальности.

Алена медленно повернулась к нему. Что ты вообще можешь знать об этом… У моего отца начались ночные кошмары…. Он просыпался с криком, говорил, что кто-то стоит в углу комнаты. Кто-то у кого глаза как у змеи. Он перестал спать… А потом… потом он решил вернуться на Маракайбо. Сказал, что должен найти способ… Способ снять проклятие с нашего рода. Здесь, где-то в джунглях, есть храм. Вход него открывается только этим камнем. Отец думает, что внутри разгадка проклятия. Есть способ вернуть мёртвых…

— А на самом деле, что там?

— Я не знаю, — Алена посмотрела на свои руки. На татуировку дракона, которая тускло мерцала в вечернем свете. — Он звонил мне неделю назад. Сказал, что нашёл вход… И ему срочно понадобился этот камень-слеза.

Макс остановился. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, переваривая услышанное.

— То есть твой отец — нашел вход в древний храм, который, не посещали по его словам тысячу лет. И ты идёшь туда с ключом, который, по легенде, проклинает всех, кто к нему прикоснётся. Он покачал головой. — Алена, ты понимаешь, как это звучит?

— Как бред сумасшедшего, — согласилась она спокойно. — Но ты тоже раньше не верил в нечто, что не поддаётся твоей логике, — продолжила девушка, пробираясь через попавшую ей на пути высокую траву.

Тропа медленно начала подниматься вверх, и Макс проклинал каждый камень, каждую корягу, каждую проклятую лиану, которая норовила обвить щиколотку.

Начинало темнеть. Полумесяц, укутанный странной розовой дымкой, тревожно мерцал над джунглями. Алена невольно ускорила шаг, чувствуя, как нехорошее предчувствие холодной дрожью скатилось по спине…

***

Роджер шёл сразу за проводником — жилистым, невысоким мужчиной по имени Кеола. Он не доверял ему ни на секунду: казалось, стоит моргнуть — и тот растворится в зелёной тени, оставив их блуждать среди бесконечных зарослей. Поэтому Роджер буквально впивался взглядом в его спину, отслеживая каждый шаг, каждое движение плеч.

Сразу за ним двигался Стив Лестер, тяжело дыша под весом огромного рюкзака. Джакоми плёлся следом, то и дело, задевая лианы и ругаясь себе под нос. Замыкал их небольшую группу вечно улыбающийся Мик — улыбка у него была такая, будто он шёл не через влажный ад, а на прогулку по пляжу.

Джунгли не щадили никого. Каждый шаг давался с трудом: мокрая земля вязла под ботинками, корни цеплялись за подошвы, а густые заросли хлестали по лицу. Рюкзаки, набитые снаряжением, тянули плечи вниз так, что казалось — позвоночник вот-вот хрустнет. Пот стекал по спинам, пропитывал рубашки, превращая ткань в липкую вторую кожу.

Лианы свисали так низко, что приходилось нагибаться каждые несколько метров. Иногда они обвивали ноги, будто живые, и приходилось их обрубать мачете. На это уходили дополнительные усилия, и замедляло продвижение. . Комары роились облаками, норовя забраться под воротник. К тому же воздух был густым итяжёлым.

Все, кроме Кеола и коротышки Торо, у которого в потёртой кабуре болтался старый пистолет, были вооружены полуавтоматическими винтовками AR‑15. Оружие висело на ремнях, постоянно цеплялось за лианы и ветви. Каждый раз, когда кто‑то наклонялся, чтобы пролезть под низко свисающим стволом, винтовка больно врезалась в плечо или билась прикладом о рёбра.

Вес рюкзаков и без того тянул их вниз, но оружие добавляло ещё пару килограммов к этой непосильной ноше.

Роджер время от времени останавливался, чтобы свериться с небольшим прибором — плоским, тёмным, с матовым экраном. Он включал его коротким нажатием, и на дисплее вспыхивали зелёные координатные линии. Прибор тихо потрескивал, ловя спутниковый сигнал сквозь плотный купол листвы. Он поднимал его выше, почти к самому лицу, щурился, сверял направление и только после этого кивал Кеола, заставляя того корректировать маршрут.

Проводник чувствовал, что за ним следят. Что каждый его шаг — под контролем. И это ощущение давило на него сильнее, чем влажный воздух джунглей. Плечи его были приподняты, как у зверя, который чувствует хищника за спиной. Он не оглядывался — но по тому, как он дышал, как напрягались мышцы под тонкой рубашкой, было ясно: он ощущал взгляд Роджера кожей.

Их маленькая процессия тянулась через джунгли, как тонкая нить, готовая оборваться от любого неверного шага…

Короткий привал выдался тяжёлым: все устали, вспотели, а рюкзаки просто обрывали плечи. Они опустились на поваленный ствол, кто‑то пил воду, кто‑то просто сидел, пытаясь отдышаться.

И именно в этот момент Джакоми, нервно теребя ремень рюкзака, наконец, решился. Он кашлянул, будто собираясь сказать что‑то незначительное, но голос у него всё равно дрогнул: — Слушайте… есть одна вещь, о которой я… э‑э… не говорил.

Стив поднял голову. Мик перестал улыбаться. Роджер медленно повернулся, уже чувствуя, что сейчас прозвучит что‑то неприятное.

Джакоми вытащил из бокового кармана маленький прибор — плоский, с тёмным экраном, на котором мерцали координатные точки. — У меня… был ещё один маяк. Запасной, — пробормотал он, сглатывая. — И… — он поднял глаза, встретился взглядом со Стивом и тут же отвёл. — Он показывает реальные координаты девки… ну и, естественно, того типа, который с ней.

Группа стихла мгновенно, будто по невидимому сигналу.

— Что значит «реальные»? — хрипло спросил Роджер, хотя и так уже понял.

Джакоми отвёл взгляд. — Я… вмонтировал жучок в рукоятку мачете Алены. На всякий случай. Чтобы… ну… если что.

Роджер медленно поднялся, и в его движениях было что‑то хищное. Он шагнул ближе, так что Джакоми пришлось поднять голову.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — что всё это время ты знал, где они?

Джакоми кивнул, сжав прибор так, что побелели костяшки пальцев.

Стив Лестер выругался, коротко и зло, ударив ладонью по колену. — Мы шли по чёртовым кустам два дня! — прошипел он. — А ты молчал?!

Мик, впервые за всё время без улыбки, смотрел на Джакоми так, будто пытался понять, дурак он или просто гений. — И почему ты решил сказать нам только сейчас? — спросил он тихо.

Джакоми развёл руками, будто оправдывался перед строгими родителями, а не перед вооружёнными людьми: — Потому что… координаты начали смещаться, — выдохнул он. — Они… двигаются от самолёта, всё глубже в остров. Он нервно провёл ладонью по лицу. — Я думал, что они всё время будут торчать рядом с самолётом. Ну… что они там застрянут… Он замолчал, будто сам только сейчас осознал, насколько это плохо.

Роджер выдохнул, сдерживая ярость, и протянул руку:

— Дай сюда.

Джакоми послушно вложил прибор ему в ладонь. Роджер взглянул на мигающую точку на экране.

— Меняем маршрут, — сказал он, не поднимая глаз. — Немедленно.

Стив уже поднимался, застёгивая ремни. Мик проверял магазин. Даже Кеола, услышав тон Роджера, напрягся, будто понял: теперь всё станет для него ещё хуже.

Джакоми поднялся, пробормотав: — Мне нужно… ну… отойти. Он засеменил к ближайшему дереву, пригибаясь под лианами, и, оглянувшись на группу, расстегнул молнию на штанах. И именно в этот момент, когда он поднял взгляд, чтобы убедиться, что никто не идёт за ним, между корнями, в глубине тени, вспыхнули два жёлтых глаза. Не звериные — слишком неподвижные. Не человеческие — слишком яркие. Они просто смотрели прямо на него.

Джакоми замер, даже дышать перестал. Молния на штанах осталась наполовину открытой. Глаза мигнули и исчезли, будто их никогда и не было. Он стоял ещё пару секунд, пытаясь понять, видел ли он это на самом деле. А потом, не сказав ни слова, поспешил обратно к группе, делая вид, что ничего не произошло. Джакоми вернулся к группе слишком быстро — почти торопливо, будто хотел поскорее оказаться среди людей. Он попытался изобразить привычную ухмылку, но она вышла кривой, натянутой.

Он сел на корягу, но не так, как обычно — не развалившись, а аккуратно, будто боялся, что земля под ним может провалиться. Руки он держал ближе к телу, пальцы нервно теребили ремешок рюкзака.

Он избегал смотреть в сторону того дерева, откуда пришёл. И, что особенно странно, избегал смотреть на Роджера. Глаза его бегали, как у человека, который пытается убедить себя, что всё в порядке, хотя внутри всё дрожит. Коротышка даже попытался пошутить — тихо, неуверенно, не в своём стиле. Шутка повисла в воздухе и умерла.

Роджер заметил это сразу. Он не был человеком, который верит словам — он верил движениям, дыханию, мелочам. И сейчас мелочи кричали. Он видел, как Джакоми вздрагивает от каждого резкого звука в джунглях. Как он не смотрит в глаза. Как его ладони влажные, хотя он только что был в тени.

Роджер подошёл ближе, чтобы рассмотреть лицо Джакоми. — Ты чего такой? — спросил он ровно, без угрозы, но с той стальной ноткой, от которой у людей обычно развязываются языки.

Джакоми дёрнулся, слишком резко.

— Нормально всё, — выдохнул он. — Просто… устал.

Роджер ничего не сказал. Но его взгляд задержался на Джакоми чуть дольше, чем нужно. Он уловил запах страха — не паники, а скрытого, тихого, липкого страха, который человек пытается спрятать под словами. И понял: Джакоми что‑то видел, но им не сказал.

Их маленькая группа снова двинулась в путь, но теперь шаги стали короче, быстрее и резче. Никто больше не оглядывался по сторонам, не жаловался на рюкзак, не вытирал пот со лба. Все чувствовали одно и то же: времени у них почти не осталось…

Глава 8. Между небом и землей

Они вышли к подножию гор на рассвете, когда туман ещё лежал в низинах плотным молоком, а вершины тонули в розовом золоте. Макс хромал сильнее, чем вчера, нога распухла за ночь, и каждый шаг превратился в пытку. Но он не жаловался. Жалобы в джунглях — это роскошь, которую никто не мог себе позволить.

Первые три дня слились в один бесконечный зелёный кошмар. Они шли, останавливались, снова шли. Ели сырое мясо, фрукты, коренья, которые Алена находила с уверенностью, граничащей с колдовством.

Они почти не разговаривали. Днём мешала усталость, ночью дежурство, когда один спал, а второй вглядывался в темноту с оружием наготове. Они научились понимать друг друга без слов. К четвёртому дню они стали командой. Еще не друзьями, но перестали быть друг другу чужими.

— Сегодня начнём подъём, — сказал Макс, глядя на склон. Гора уходила вверх под углом почти в сорок пять градусов, поросшая таким густым лесом, что казалась зелёной стеной.

— Макс, но твоя нога…

— Выдержит, — перебил он.

Алена хотела возразить, но передумала. Вместо этого она достала из-за пазухи Слезу. Камень висел на кожаном шнурке. В утреннем свете он выглядел почти обычным, тёмно-зелёный, гладкий, с мерцанием внутри, похожим на далёкие звёзды. Она держала камень на раскрытой ладони, и внутри него что-то дрогнуло. Звёздочки сдвинулись, будто кто-то невидимый водил пальцем по внутренностям камня, указывая направление.

— Опять, — прошептала она. — Он показывает, — Алена повернула ладонь вправо. Звёздочки внутри камня сместились за ней, как компасная стрелка. — Это туда… Девушка подняла на него неуверенный взгляд, будто и сама перестала верить в происходящее.

— Других вариантов у нас всё равно нет, — произнёс он. В его голосе прозвучала неимоверная усталость и тем не менее готовность идти дальше, даже если дорога ведёт в пасть неизвестного.

Алена кивнула, хотя он этого не видел. Она сжала мачете так, что рука побелела, и сделала первый шаг вверх по склону.

Каждый метр давался так, будто земля под ногами сопротивлялась их продвижению вперед.

Макс чувствовал, как напряжение стягивает плечи, превращая их в камень.

Склон для подъема оказался сложнее, чем выглядел снизу. Не было троп, только корни, камни и лианы, которые норовили обвить лодыжки и швырнуть на землю. Макс карабкался, цепляясь за выступы здоровой рукой и проклиная больную ногу. Алена шла первой, прорубая путь мачете.

К полудню они поднялись всего метров на триста. Джунгли вокруг стали другими, более влажными, более тёмными. Кроны смыкались так плотно, что солнечный свет пробивался только редкими жёлтыми копьями, вонзавшимися в землю. У Макса появилось странное чувство, будто кто-то на него смотрит. Это одно из ощущений, которому он доверял еще с прошлой жизни.

Он шёл сзади, прикрывая Алену, как они договорились с первого дня. И вдруг тот самый холод меж лопаток, что он научился распознавать совсем в других горах, в которых за тобой наблюдали в оптический прицел.

— Стой, — прошептал он.

Алена замерла, не оборачиваясь.

— Что случилось?

— Там кто-то есть. Слева… От нас где-то… в метрах двадцати.

Она медленно опустила мачете, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. Глаза скользнули влево — ничего. Только стволы, листья, папоротники и… тень.

— Вижу, — так же тихо сказала она.

Они стояли так несколько секунд. Потом тень шевельнулась — и Макс различил очертания ягуара. Зверь стоял неподвижно, наблюдая за ними из‑за листвы. Его глаза блеснули коротко, как отражение света, потом хвост нервно дёрнулся, и хищник исчез в зарослях.

Ветка качнулась без ветра, и всё стихло.

— Ушёл, — выдохнул Макс.

Они продолжили путь, но теперь их ритм движения изменился.

Макс двигался рывками — шаг, ещё шаг, остановка. Он поднимал руку, требуя тишины, хотя вокруг и так не было ни звука. Каждый раз, когда он прислушивался, его взгляд уходил куда‑то вглубь тумана, туда, где что‑то невидимое будто делало то же самое — слушало его.

Алена не отходила от Макса ни на шаг. Мачете в её руке дрожало — не от слабости, а от того напряжения, которое уже давно перешло грань обычного страха. Иногда она резко оборачивалась, уверенная, что за спиной мелькнуло движение — тень, вспышка, изгиб ветки, который секунду назад был другим. Каждый раз сердце ударяло сильнее, будто пытаясь предупредить её раньше, чем разум успеет понять. Её не покидало ощущение, что кто‑то идёт рядом. Не приближаясь, но и не отставая. Как будто невидимый спутник выбирал тот же ритм, тот же ихний шаг… И чем дальше они шли, тем сильнее Алена чувствовала: это «что‑то» не просто следит. Оно просто выбирает нужный момент.

Каждый шаг вперёд давался с усилием, словно они двигались не по тропе, а по тонкой грани между жизнью и смертью. Камни под ногами скользили, воздух становился тяжелее, а сумерки медленно сгущались, окрашивая мир в полумрак. Где‑то далеко кричала птица — одинокий, тревожный звук, будто напоминание, что ночь близко.

Макс поднял голову, огляделся: склоны вокруг уже тонули в тени, и нужно было думать о ночлеге. Алена шла чуть позади, молча, но он чувствовал её дыхание. И это дыхание, как ни странно, давало ему силы идти дальше.

***

Они проснулись с первыми лучами солнца от холода. В горах ночи были такими, что зубы сводило, а дыхание превращалось в облачка пара. Макс, который провёл ночь у входа в нишу, продрог до костей и теперь трясся, пытаясь согреть руки.

— Держи, — Алена протянула ему флягу с остатками воды. — Это лучше, чем ничего.

Он сделал глоток, поморщился и вернул ей флягу.

Они находились на узком карнизе. Справа от них поднималась стена из базальта, покрытая мхом и лишайниками. Слева — обрыв, внизу которого клубились облака. Настоящие облака, белые и пушистые, как вата, скрывающие джунгли где-то далеко внизу.

Алена, подошла к самому краю. Её чёрные волосы разметал ветер, и на секунду она почувствовала себя птицей, готовой сорваться вниз. Она застыла в восхищении — перед ней открылись такие виды, что сердце на мгновение забыло биться. Будто сама природа распахнула перед ней свои объятия, показывая то, что обычно скрыто от глаз. — Боже, как красиво… Просто дух захватывает от всего этого…

— Если не смотреть вниз, — буркнул Макс, который инстинктивно держался ближе к скале. Он не боялся высоты, он боялся падать. Разница тонкая, но важная.

Она обернулась к нему и улыбнулась. — Ты боишься, Дядюшка Джиф? — спросила она, прищурившись.

— Я просто осторожен, — поправил он Алену. — А это разные вещи.

— Смотри, там, кажется, река блестит. Видишь?

Он проследил за её пальцем. Там, в разрыве облаков, действительно блеснула серебряная нить — какая-то река, пробившая себе путь сквозь джунгли.

— Да, похоже…

— Мы прошли такой путь… — тихо сказала она. — Просто трудно в это поверить… — Она обвела рукой горизонт. — Иногда кажется, что это не со мной происходит, а с кем-то другим.

— И мне тоже, — признался Макс. — Я никогда раньше не верил в магию. В камни, проклятия, древних богов… А теперь вот стою на горе, смотрю на облака и думаю: как же я раньше ошибался…

Алена повернула голову и задумчиво посмотрела на него. — А в людей ты веришь?

— В каких?

— В тех, кто рядом. В тех, кто не бросает в беде.

Макс задержал дыхание. Вопрос повис в воздухе. — Верю, — сказал он после паузы.

Она не отвела взгляд. Он тоже. Так они стояли несколько секунд — на краю обрыва, между небом и землёй, и в этом безмолвии было что-то, не требующее слов. Ветер трепал её волосы. Где-то далеко внизу закричала птица.

Макс не заметил, как его рука поднялась и коснулась её плеча, легко, едва ощутимо. Алена не отшатнулась. Она смотрела на его пальцы, лежащие на её майке, и почему-то в груди стало тепло, а по рукам побежали мурашки.

— Нам пора, — наконец сказала она, первая нарушив молчание. — До темноты нужно дойти до следующего карниза.

Макс убрал руку. — Да, пожалуй нам пора видвигаться.

Они начали подъём, и каждый думал о своём.

Тропа, если это можно было назвать тропой, шла вдоль скалы, то поднимаясь, то опускаясь в небольшие расщелины. Корни деревьев, растущих прямо из камня, служили естественными ступенями, но были скользкими после ночной росы. Макс шёл первым, нащупывая ногой опору, и каждый раз, когда камень съезжал у него под подошвой, сердце ухало вниз.

— Дай руку, — сказала Алена, когда он замешкался перед особенно крутым участком.

— Не надо, я сам…

— Макс, не будь идиотом. Дай руку.

Он вздохнул и протянул ладонь. Она сжала её крепко и уверенно, как будто делала это сотни раз до этого. Её пальцы были тёплыми и сухими, несмотря на влажность, и Макс вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится это чувство, когда кто-то держит тебя за руку.

— Тяни, — скомандовала она.

Он подтянулся, переставляя ноги, и через несколько секунд оказался на узкой площадке, где можно было перевести дыхание. Алена отпустила его руку, но сделала это медленно, как будто нехотя.

— Спасибо, — сказал он, отводя взгляд.

— Пожалуйста.

К полудню они нашли ручей. Настоящий горный ручей с ледяной водой. Алена скинула ботинки и зашла по щиколотку, застонав от удовольствия.

— Ах, как хорошо…

Макс сел на камень, стащил свои ботинки и последовал её примеру. Вода обожгла холодом, но это был приятный холод — тот, который вымывает усталость из мышц.

Она подняла голову, и их взгляды встретились. Снова. В этот раз было труднее отвести глаза, будто какой-то невидимый магнит держал их на месте.

— У тебя рана, — сказал Макс, заметив ссадину на её плече.

— Это я вчера задела веткой…

Он взял её за руку — мягко, но настойчиво. — Дай я помогу тебе…

Она замерла. Потом медленно повернулась к нему плечом.

Макс смочил край своего рукава в ручье, осторожно промыл ссадину, прикладывая ткань к коже. Она вздрогнула, когда вода коснулась раны, но не отстранилась.

— Больно?

— Немного…

— Потерпи.

Он работал молча, сосредоточенно, чувствуя, как её плечо подрагивает под его пальцами. Их дыхание смешивалось в холодном горном воздухе, становясь единым облачком пара.

— Макс, — прошептала она.

— Что?

— Спасибо. Я тебя благодарю не за плечо… А за… то, что ты… просто рядом.

Он поднял глаза. Её лицо было совсем близко — в нескольких сантиметрах. Чёрные волосы упали на щёки, глаза блестели, как осколки янтаря на солнце.

— Я здесь только потому, что меня наняли, — произнёс он, и в хриплом голосе прозвучала неуверенность, словно он сам не верил в эти слова. Он просто сидел, сжимая её плечо, и смотрел в её глаза, не в силах оторваться.

Алена не двигалась. Тишина между ними стала густой, как мёд, и такой же сладкой. Первый шаг сделала она. Девушка положила свою ладонь поверх его руки, переплела пальцы, медленно, как будто спрашивая разрешения.

Макс не убрал руку. Он сжал её пальцы в ответ чуть сильнее, чем нужно, будто боялся, что она исчезнет.

— Нам правда пора, — прошептала Алена, но не отпустила его руку.

— Знаю…

Они сидели так ещё несколько секунд, прижавшись плечами, глядя, как солнечный свет пробивается сквозь кроны и ложится на воду золотыми монетами.

Потом Алена встала, потянув его за собой.

— Идём, Дядюшка Джиф.

Он поднялся, подхватил рюкзак и, прежде чем двинуться дальше, на секунду задержал взгляд на её руке, той самой, с татуировкой дракона.

К закату они нашли ещё одну нишу, на этот раз побольше, почти пещеру, где можно было развести маленький костёр. Макс нарушил своё же правило не светиться. Но холод стал просто невыносимым, а Алена стучала зубами так, что он испугался, чтобы она не заболела.

Он достал зажигалку. — Только чтобы согреться… Затем сразу затушим.

Огонь разгорелся быстро — сухие ветки, которые он собрал засветло, вспыхнули, как порох. Тепло разлилось по пещере, и Алена пододвинулась ближе, протягивая озябшие руки к пламени.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Макс.

Они сидели у костра в маленькой пещере, прижавшись плечами. Пламя уже догорало, но тепла ещё хватало, чтобы не мёрзнуть. Алена смотрела на огонь, и в её глазах отражались золотые языки.

— О чём? — спросила она.

— Расскажи… о себе.

Алена улыбнулась чуть грустно. — Я почти не помню маму, — начала она. — Мне было три года, когда она умерла. Только обрывки: её руки, голос, запах духов, жасмин, кажется. Иногда мне снится, что я сижу у неё на коленях, а она расчёсывает мне волосы. И всё. Она замолчала, собираясь с мыслями.

— После её смерти меня забрала тётя Маргарита, строгая, но справедливая. Она не давала мне раскисать. Говорила: «Жизнь продолжается, Алена. Твоя мама хотела бы, чтобы ты жила, а не горевала». И я жила. Лет с шести начала ездить с отцом на раскопки.

— В шесть лет? — удивился Макс. — Так рано?

— Да, так рано. Представь себе… Вместо детского сада палатки в пустыне, а вместо кукол были черепки и кости. Она усмехнулась. — Но мне нравилось. Отец всегда брал меня с собой, если мог. Мы копали в Египте, в Перу, в Монголии. Я научилась различать изделия эпохи неолита от бронзового века раньше, чем таблицу умножения.

— И ты не хотела нормального детства? Подружек, дискотек, глупостей?

— Хотела, — призналась Алена. — Иногда. Особенно когда видела по телевизору, как живут другие девочки. Но потом мы приезжали на новое место, и я забывала. Потому что в Египте я видела закат над пирамидами. В Перу, как туман поднимается над Мачу-Пикчу. А в Монголии — звёзды. Такие яркие, что казалось, до них можно дотронуться рукой.

Макс слушал, не перебивая. Её голос был спокойным, ровным, без надрыва.

— А однажды, — продолжала Алена, и в её голосе появилось что-то новое, — мне было лет двенадцать, мы копали в Турции. Недалеко от побережья, в горах. Отец нашёл древнее святилище… И в тайнике, за алтарём, лежала шкатулка. Каменная, с резьбой.

— И что в ней было? — спросил Макс, хотя уже догадывался.

— Кулон, — Алена коснулась шеи, где сейчас висел камень-слеза. — Но не тот, что сейчас. Другой. Тёмный камень в форме дракона, свернувшегося кольцом. Глаза у него были из красных камней, не знаю, рубины или что-то другое. Отец сказал, что это, наверное, подвеска какого-то жреца.

— И он отдал её тебе?

— Это я сама её нашла, — Алена улыбнулась. — Отец разрешил взять, как сувенир. Я носила её на шее несколько лет. А потом, она… исчезла.

— Исчезла?

— Пропала. Я искала везде — в чемоданах, под кроватью, в карманах курток. Нигде. А через несколько дней на моём плече появилась эта татуировка дракона. — Пыталась смыть — не смывалось. Потом поняла, что это не рисунок…

— Камень превратился в татуировку? — Макс не верил своим ушам, но после всего, что видел, почему-то верилось.

— Я не знаю, — честно ответила Алена. — Но с того дня она со мной. И иногда, когда мне страшно или больно, она… теплеет. Как будто кто-то гладит меня по плечу. Она посмотрела на огонь. — Я много думала об этом. Может, кулон был не просто украшением…

Она помолчала.

— Иногда мне кажется, что я не одна в своём теле. Что где-то глубоко, под кожей, в костях, живёт еще кто-то… Тебе это может даже показаться странным, но я чувствую его настроение. Когда он спокоен — мне легко. Когда тревожится — у меня сердце колотится, и я не знаю почему.

Макс подвинулся ближе, обнял её за плечи. Она прижалась щекой к его груди.

— И тебе от этого страшно?

— Раньше было да, — призналась она. — Теперь — не очень. Потому что… Она замолчала, подбирая слова.

— Потому что?

— Потому что теперь я не одна, — тихо сказала она. — Раньше тащила это всё сама. Камень, татуировку, проклятие, отца, который сходил с ума от этого… А теперь есть ты. Ты… рядом. И это очень важно для меня…

Макс не ответил. Он просто сидел, обнимая её, и смотрел, как догорает костёр, превращаясь в красные угли.

Так они сидели, глядя, как огонь пожирает ветки, превращая их в пепел и тепло.

— Мы должны обязательно добраться до храма, — тихо произнесла Алена.

— Знаю.

— Я боюсь, Макс.

— Не бойся… — и парень слегка пижал ее к себе.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было столько всего, что нельзя было выразить словами: благодарность, страх, надежда и что-то ещё, чему он не знал названия. Алена снова уткнулась лицом в его плечо, и они замерли, вслушиваясь в то, как догорает костёр, и ощущая как мир вокруг них на данный момент сузился до размеров этой маленькой пещеры…

Угли догорели, и Макс засыпал костёр землёй. В пещере стало темно, но тепло ещё держалось — его хватит на пару часов. Он уложил Алену на подстилку, сам сел у входа, прислонившись спиной к камню.

— Макс, — позвала она из темноты.

— Да?

— Иди сюда. Спать будем по очереди, но сейчас… просто иди сюда. Холодно.

Он хотел возразить, но передумал. Лёг рядом, на спину, глядя в чёрный потолок пещеры. Алена придвинулась, положила голову ему на грудь, накрылась его курткой, и через минуту он услышал её ровное дыхание — она уснула. Макс лежал, глядя в темноту, где угасал отсвет костра, и думал о том, как странно устроена жизнь.

Ещё неделю назад они были чужими — готовыми перегрызть друг другу глотки. А теперь… теперь он готов был умереть за неё. За эту девушку с драконом на руке, чьи пальцы дрожали, когда она перевязывала его рану, но взгляд оставался твёрдым. Он слышал, как она дышит — ровно, спокойно, и это дыхание стало для него якорем, удерживающим от падения в бездну безисходности.

«Осторожнее, Джиф, — сказал он себе. — Не влюбляйся. Это опасно». Но сердце уже не слушалось. Оно билось где‑то в горле, горячее, упрямое, как пламя, которое не хочет гаснуть. Он на мгновение закрыл глаза, и в темноте перед ним вспыхнуло её лицо — усталое, но живое, с лёгкой улыбкой, которую она прятала, когда думала, что он не видит. И Макс понял: всё уже случилось. Он просто боялся признался себе в этом…

***

Тропа петляла между скальными выступами, то поднимаясь, то ныряя вниз в короткие расщелины. Иногда под ногами попадались остатки древних ступеней — грубо вырубленных в камне, стёсанных веками дождей и ветров. Они выглядели так, будто их касались тысячи ног, давно ставших пылью.

— Здесь кто-то жил, — сказал Макс, останавливаясь перед особенно широкой ступенькой. Он провёл ладонью по камню — холодному, влажному, но всё ещё хранящему следы человеческих рук.

— Похоже, жрецы, — тихо ответила Алена. — Отец рассказывал, что в горах есть дорога, ведущая к храму. Её вымостили за тысячу лет до того, как испанцы ступили на этот континент. Чтобы души умерших могли найти путь к алтарю…

Макс хмыкнул, но промолчал. В её голосе было что‑то такое, что не хотелось перебивать.

Они шли молча. Алена шла впереди, но всё чаще оглядывалась — не просто проверить, не отстал ли он, а будто убедиться, что он рядом. Макс заметил это.

— Смотри, — вдруг сказала она, останавливаясь.

Макс подошёл к ней ближе и замер. Перед ними раскинулась огромная долина. Внизу лежали джунгли, зелёное море, которое они пересекали последние дни. А прямо напротив, на другой стороне ущелья, в скале была высечена гигантская голова. Это была голова дракона с раскрытой пастью, будто готовой выдохнуть пламя.

— Храм… — выдохнула Алена. — Мы почти пришли.

Макс смотрел на каменное лицо. — Мы почти у цели, — сказал он.

Алена повернулась к нему — и в тот же миг её нога соскользнула по мокрому камню. Она едва не ушла вниз, но Макс успел схватить её за руку, резко, но бережно, притянув к себе. Она врезалась в его грудь, обхватила его за шею, и они оба замерли, тяжело дыша.

— Осторожнее, — сказал он, чувствуя, как её сердце бьётся — быстро, горячо, почти в унисон с его собственным.

Их лица оказались так близко, что он чувствовал её дыхание — тёплое, чуть дрожащее. Макс не отпускал её. Алена не отстранялась. Наоборот — будто тянулась ближе, как человек, который, наконец, нашёл точку опоры.

Воздух между ними стал горячим, плотным, как будто мир вокруг на мгновение перестал существовать.

— Макс… — прошептала она.

Он медленно поднял руку, давая ей время отступить, если она захочет.

Но Алена не отступила.

Его пальцы коснулись её щеки — тёплой, мягкой, живой. Он убрал прядь чёрных волос, провёл по скуле, по виску.

Она закрыла глаза.

Макс поцеловал её — легко, осторожно, будто боялся спугнуть. Она ответила — несмело, но искренне, прижалась ближе, сжала пальцы на его шее, как будто боялась, что он исчезнет.

Мир вокруг них растворился. Не стало ни храма, ни джунглей, ни тумана. Остались только они — два человека на краю света, которые на короткий миг взлетели и замерли между небом и землей…

Она отстранилась первой. Открыла глаза, посмотрела на него — и улыбнулась, смущённо, тепло, так, как улыбаются только тем, кому доверяют без остатка. — Теперь я точно не упаду…

Макс усмехнулся, провёл большим пальцем по её губам, мягко, почти благоговейно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие между ними.

— Я думаю, что это самая надёжная страховка в мире… — произнёс он тихо.

Алена хотела ответить, но не успела. Воздух вокруг будто дрогнул — и в следующую секунду до них донеслось эхо выстрелов. Один, второй, третий — короткие, сухие, как удары по нервам. Звук был совсем рядом.

Макс мгновенно напрягся, пальцы с её губ скользнули к оружию. Тишина, которая секунду назад была наполнена дыханием и светом, теперь стала тяжёлой, как перед бурей…

Глава 9. Ущелье, куда не ходят

Вечерело. Сумерки не просто сгущались — они тяжёлыми, чернильными каплями стекали по крутым склонам горы, покрытой удушливой, влажной растительностью. Воздух, казалось, превратился в тёплый кисель, который приходилось с трудом заталкивать в лёгкие.

Роджер в очередной раз взглянул на мерцающий экран прибора. Сердце у него не просто ухнуло — оно совершило дикий кульбит и застряло где-то в горле. Зелёный маркер бешено пульсировал. Сигнал был слишком близко.

Позади раздался глухой, хлёсткий удар, сопровождаемый треском ломающихся веток и громкой руганью. Это Джакоми, окончательно выбившийся из сил и ослепший от наводнившего глаза пота, зацепился ботинком за корявый корень и рухнул плашмя. Тяжёлый экспедиционный рюкзак намертво прижал его к влажной почве. Джак, хрипя и продолжая ругаться сквозь зубы, отчаянно пытался перевернуться на спину, как жук, упавший на панцирь.

— Да заткнись ты! — Роджер коршуном метнулся к нему, хватая за плечо и практически вдавливая в грязь. — Они совсем рядом!

Джак мгновенно замер. Он затаил дыхание, будто сам звук выходящего из лёгких воздуха мог выдать их местоположение.

Роджер резко развернулся и яростным жестом подозвал проводника: — Кеола! Подойди ко мне.

Местный охотник приблизился неохотно, волоча ноги, словно каждый шаг давался ему с титаническим усилием. В его движениях сквозила странная, пугающая обречённость. Роджер рванул из-за пазухи карту и ткнул пальцем в светящуюся точку на планшете: — Мы вот здесь… так?

Кеола едва заметно кивнул, но его взгляд… Он смотрел куда-то сквозь Роджера, туда, где за плотной стеной джунглей угадывались очертания следующего хребта.

— Что там, за этой горой? — Роджер тряхнул его за плечо, требуя внимания.

— Глубокое ущелье… — едва слышно выдохнул проводник.

— Это я и без тебя на топографике вижу! — Роджер сорвался на ядовитый шёпот. — Я спрашиваю: что в этом конкретном квадрате? Почему на спутниковых снимках здесь сплошное слепое пятно?!

Пауза растянулась, превращаясь в пытку. Кеола долго смотрел на карту, но Роджер видел — он не изучал линии рельефа. Кожа мужчины покрылась крупной испариной, а губы начали мелко подрагивать.

Когда Кеола наконец поднял голову, Роджеру стало не по себе. Зрачки проводника были расширены во весь глаз, как у загнанного зверя, припёртого к стенке волкодавами.

— Я… туда не пойду, — его голос сорвался на сиплый фальцет. — Мне нужно назад. Ваших денег мне больше не надо. Забирайте всё. Я ухожу.

У Роджера внутри всё болезненно сжалось. Прожжённый местный следопыт, который за тройную плату был готов пройти сквозь ад, теперь дрожал как осиновый лист. Такой страх не бывает пустым.

— Что… там? — голос Роджера упал до леденящего шёпота, в котором прорезались жёсткие, стальные нотки. Он схватил проводника за грудки, пальцы намертво впились в плотную ткань рубашки. — Что такого в этом ущелье, от чего ты так перепугался, сукин ты сын?! Говори!

Кеола судорожно сглотнул, глядя куда-то вверх, на смыкающиеся кроны деревьев.

— Туда нельзя… — прошептал он сухими губами. — Там… там нас всех ждёт смерть.

— А ну выкладывай всё, что знаешь, иначе я прямо здесь тебя… — Роджер плечом встряхнул проводника, но фраза оборвалась на полуслове.

Воздух вокруг них резко изменился. Сквозь плотную, удушливую листву прошёл странный, ни на что не похожий шелест. Это не был ветер. Звук напоминал сухой, быстрый шорох — будто миллионы жёстких крыльев гигантских насекомых одновременно потерлись друг о друга.

И в следующее мгновение тишину прорезал резкий, хлёсткий свист.

Короткая, сантиметров тридцать в длину, костяная стрела с глухим стуком ударила Кеолу точно в основание шеи.

Глаза проводника мгновенно остекленели. Он издал утробный, булькающий хрип. Его пальцы судорожно взметнулись к горлу, обхватили покрытое тёмным ядом древко, пытаясь выдернуть его… Но нейротоксин подействовал мгновенно. Жизнь ушла из тела за долю секунды. Ноги Кеолы подкосились, лицо исказила жуткая судорога, и обмякшая, ставшая невероятно тяжёлой масса рухнула прямо на распластанного перед ним Джакоми.

Джак, забрызганный тёплой кровью проводника, широко раскрыл рот, но от парализующего ужаса не смог выдавить из себя даже писка. Он лишь дико пучил глаза, судорожно пытаясь отползти из-под трупа.

Экран прибора в руке Роджера бешено замигал красным, выдавая ошибку позиционирования, а затем полностью погас.

Роджер почувствовал, как липкий, ледяной страх медленной змеёй поднимается по позвоночнику к затылку, парализуя волю. Вокруг, в кромешной темноте джунглей, один за другим начали зажигаться десятки едва заметных фосфоресцирующих огоньков.

Они не просто были не одни. Их не просто преследовали. Их здесь уже ждали. И кольцо сужалось с каждой секундой.

Роджер действовал на одних рефлексах, быстрее, чем разум успел осознать масштабы катастрофы и поддаться панике. Полуавтоматическая винтовка сорвалась с плеча, приклад привычно вдавился в мышечную впадину, и указательный палец до упора вдавил спусковой крючок.

Грохот выстрела разорвал удушливую, влажную тишину, словно удар кувалды по стеклу. Плотное эхо бешеной волной ушло в самую глубину древнего леса, где его тут же подхватили и понесли дальше тревожные, невидимые голоса испуганных птиц и зверей.

Раздался тихий, утробный, предостерегающий рык — звук, от которого кровь мгновенно стынет в жилах. Стив вздрогнул, его тело сковал секундный паралич, и он не успел даже обернуться. Из густых, переплетённых зарослей, где тусклый вечерний свет окончательно терялся в непроглядной зелёной тьме, бесшумной молнией вылетел леопард. Он двигался без единого шороха, словно гравитация не имела над ним власти: как ожившая тень, как стремительная хищная мысль, как яростный дух, который вдруг решил обрести плоть и кровь.

Воздух вокруг хлёстко дрогнул от мощного толчка раскрывшихся лап.

Роджер среагировал молниносно.

Леопард, пойманный пулей прямо в воздухе, словно потерял невидимую опору. Его челюсти, нацеленные в шею Стива, конвульсивно разжались. Огромный пятнистый хищник кубарем рухнул на землю, тяжело пропахав влажную почву и подняв в воздух облачко золотистой пыли, удивительно похожей на мерцающую пыльцу ночных цветов.

Но дальше произошло то, что раз и навсегда раскололо реальность, не вписываясь ни в человеческую логику, ни в богатый охотничий опыт Роджера.

Обмякшее тело хищника судорожно дрогнуло в последний раз. И вдруг его лоснящаяся шерсть начала таять, точно серый дым над затухающим костром, поднимаясь к кронам деревьев лёгкими, полупрозрачными струйками. Плотные контуры зверя поплыли и начали расплываться, словно кто-то невидимый прямо сейчас стирал границы между мирами, переписывая законы физики. Под исчезающим мехом, обнажаясь сантиметр за сантиметром, проступала гладкая, человеческая кожа. Она была сплошь покрыта замысловатыми узорами темных татуировок, напоминающими ритуальные шрамы и следы древних, забытых культов.

Длинные птичьи перья, вплетённые в жесткие чёрные волосы, внезапно дрогнули, словно их коснулся резкий порыв ветра — хотя вокруг царил абсолютный, мёртвый штиль. Тяжёлые серьги, искусно выточенные из потемневшей кости и потускневшей бронзы, тускло блеснули в пробивающемся луче света, словно приветствуя возвращение своего хозяина в истинную, первозданную форму.

И вот — там, где всего мгновение назад лежал поверженный патроном магнума зверь, на влажной, пропитанной кровью земле покоился мёртвый человек из легендарного, кровожадного племени Ицу.

Стив и Роджер лежали абсолютно неподвижно, распластавшись на влажной, пахнущей прелой травой земле. Они замерли, похожие на две каменные фигуры, чьи очертания почти растворились в наплывающих сумерках. Сердца обоих колотились так бешено, что удары отдавались в барабанных перепонках, но они боялись сделать даже глубокий вдох. Мужчины понимали: они случайно оказались свидетелями сакрального древнего таинства, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не предназначалось для чужих человеческих глаз. И цена за этот просмотр обещала быть для них непомерно высокой.

Кожа покойного воина Ицу всё еще слабо мерцала в янтарном свете, словно впитывая остатки чужой, звериной магии…

Но тишину, сковавшую джунгли, внезапно разорвал оглушительный, трескучий грохот.

Чуть левее от них, буквально в десяти шагах, завязался свой, куда более яростный бой. Ник, укрывшись за массивным, наполовину сгнившим поваленным стволом векового дерева, вел отчаянную оборону. Его штурмовая винтовка ходила ходуном. Короткими, контролируемыми очередями по три патрона он хлёстко стрелял в кого-то, кто стремительно и хаотично перемещался в густых зарослях папоротника.

Каждая вспышка из пламегасителя на мгновение выхватывала из темноты мечущиеся тени, клочья разлетающейся коры и срезанные пулями листья. Гильзы с сухим звоном веером сыпались на мох, утопая в грязи. Ник тяжело, с хрипом дышал, его лицо было искажено гримасой ярости и смертельного испуга. Он не видел четкой цели — враг затаился в непроглядной зелёной гуще, двигаясь с пугающей, почти неестественной скоростью. В ответ на его выстрелы из темноты доносился лишь свист рассекаемого воздуха и глухие удары тяжелых стрел, которые с мясистым стуком вонзались в древесину его укрытия, едва не задевая голову.

— Роджер! Стив! Подъем, вашу мать! — истошно заорал Ник, не поворачивая головы и на секунду приникая к прицелу. — Нас обходят с флангов! Помогите мне!

Ник выпустил последнюю очередь. Ствол винтовки дымился, ладонь жгло от перегрева, а затвор со щелчком замер в крайнем заднем положении. Магазин был пуст. Он лихорадочно полез к разгрузочному жилету, но пальцы, испачканные в липкой грязи, скользили по брезенту.

В этот же миг из зелёного ада, окружавшего их, бесшумно, словно материализовавшись из самого тумана, выросли фигуры воинов Ицу. Их лица были скрыты густой боевой раскраской из золы и охры, а в руках тускло поблескивали короткие каменные и бронзовые топорики — томагавки с рукоятями, обмотанными тонкими кожаными ремнями. Они не издавали ни звука. Ни боевых кличей, ни яростных криков — только свист рассекаемого воздуха.

Стив попытался передернуть затвор своего карабина, но первый же воин, совершив молниеносный прыжок, оказался рядом. Тяжелое лезвие короткого топорика с глухим, хрустящим звуком опустилось прямо на плечо Стива, разрубая плотную ткань куртки, мышцы и кость. Стив вскрикнул, роняя оружие, но следующий удар, наотмашь, пришелся ему в область шеи. Мужчина рухнул навзничь, его тело пару раз конвульсивно дернулось и затихло в папоротниках.

Роджер успел вскинуть пистолет, сделав два неприцельных выстрела в темноту, но сзади к нему уже подбирался огромный туземец с широкой грудью, сплошь покрытой шрамами. Одним точным, хлёстким ударом топора снизу вверх воин перерубил запястье Роджера, заставив пистолет отлететь в сторону. Роджер взвыл от невыносимой боли, хватаясь за культю, но пощады не было. Другой охотник Ицу, двигаясь с кошачьей грацией, зашел сбоку и с размаху обрушил обух топорика прямо на затылок Роджера. Раздался глухой стук, и мужчина мешком повалился на окровавленную траву лицом вниз. С ним было покончено.

Ник, так и не успевший вогнать новый магазин в приемник, замер, тяжело дыша и глядя на приближающихся к нему дикарей. Его винтовку грубо выбили из рук древком копья. Несколько мощных рук тут же облепили его, заламывая локти за спину с такой силой, что суставы хрустнули. Ник попытался брыкаться, но сильный удар под дых заставил его согнуться пополам и глотать ртом воздух.

В паре метров от него из-под тела мертвого проводника Кеолы воины Ицу бесцеремонно вытащили за шиворот коротышку Джакоми. Тот был бледным как полотно, его трясло крупной дрожью, а на лице запеклась чужая кровь. Джакоми даже не пытался сопротивляться — он сжался в комок, тихо скуля от ужаса. Один из воинов сильно встряхнул его, заставляя встать на ноги, и набросил на его шею петлю из грубой, жесткой лианы. Такую же петлю затянули и на шее Ника.

Воины Ицу переглянулись между собой. На их лицах не было ни капли торжества — лишь холодная, деловитая решимость.

Пленников грубо вздернули на ноги. Охотники Ицу, не проронив ни слова, накинули на шеи Ника и Джакоми петли из грубых веревок и резко дернули поводок, увлекая их за собой, в глухую, удушающую темноту проклятого ущелья…

***

Воздух вокруг будто дрогнул — и в следующую секунду до них донеслось эхо выстрелов. Один, второй, третий — короткие, сухие, как удары по нервам. Звук был совсем рядом.

Макс мгновенно напрягся, пальцы с её губ скользнули к рукояти оружия. Тишина, которая секунду назад была наполнена их дыханием и робким вечерним светом, теперь стала тяжёлой, как перед бурей. Джунгли вокруг них словно затаились, впитывая отзвуки чужой предсмертной агонии.

— Спрячься за меня, — едва слышным шёпотом приказал Макс, толкая Алену за массивный выступ скалы, обвитый лианами. Его ладонь намертво сжала рукоять пистолета.

Но спасаться было уже поздно. Из густого сплетения папоротников, без единого шороха и треска, выросли три массивные фигуры. Воины Ицу возникли так внезапно, словно соткались из самого предзакатного тумана. Боевой окрас на их лицах в полумраке выглядел как жуткие ритуальные маски.

Макс успел вскинуть пистолет, но первый же воин, рванувшись вперед с кошачьей быстротой, хлёстким ударом длинного деревянного древка выбил оружие из его руки. Пистолет с глухим стуком отлетел в сторону, затерявшись в густой траве. Макс попытался перехватить руку нападавшего, но двое других дикарей навалились на него одновременно.

Началась короткая, но отчаянная и яростная борьба. Макс, обладая немалой силой, умудрился ударить одного из нападавших локтем в челюсть, заставив того отпрянуть. Но численный перевес был на стороне племени. Тяжёлый удар обухом каменного топорика пришелся Максу прямо под дых, заставив его согнуться пополам. Следом обрушился новый удар — коленом в лицо. Раздался противный хруст, и из разбитого носа Макса хлынула кровь, мгновенно заливая подбородок и шею. Его швырнули на колени, методично и жестоко избивая ногами и рукоятками оружия, пока он окончательно не потерял способность сопротивляться, хрипя и выплевывая кровь на истоптанный мох.

Алена, застыв от ужаса, закричала, порываясь броситься к нему, но её тут же перехватили. Однако, вопреки её худшим ожиданиям, с ней обошлись совсем иначе. Сильные, мозолистые руки воина Ицу крепко, но удивительно бережно зафиксировали её локти за спиной. Никто не ударил её, не сорвал одежду и не причинил боли. Дикарь, удерживающий её, лишь пристально всматривался в её лицо, будто узнавая в ней кого-то или следуя строгому, древнему запрету. На её запястьях быстро затянули мягкие кожаные путы, лишая возможности двигаться, но не причиняя вреда.

Один из индейцев достал из-за пояса толстую, жесткую веревку, сплетенную из волокон дикой лианы. Безжалостным движением он рванул Макса за волосы назад, заставляя его поднять голову, и захлестнул петлю прямо на его окровавленной шее. Петлю затянули так, что Макс хрипло закашлялся, ловя ртом воздух.

Воин, державший поводок Макса, резко дернул веревку на себя, вынуждая окровавленного, полубессознательного мужчину подняться на ноги. Макс пошатнулся, едва удерживая равновесие, но новый рывок заставил его сделать первый шаг.

Конвоиры развернулись, увлекая пленников за собой. Алену аккуратно подталкивали сзади, направляя по тропе, в то время как Макса вели на поводке, словно пойманного зверя, волоча по камням и безжалостно прикрикивая на гортанном, щелкающем наречии. Впереди, сквозь разрывы в вековых кронах деревьев, на вершине холма уже проступали зловещие, окутанные мраком контуры древнего каменного храма, где их ждала разгадка этого кошмара.

До храма идти было далеко — его темный, ступенчатый силуэт едва угадывался на самом горизонте, где-то на вершине далекого скалистого утеса, окутанного грозовыми тучами. Путь предстоял долгий, тяжелый и смертельно опасный.

Пленников повели сквозь самые дикие, непроходимые чащобы, куда никогда не ступала нога цивилизованного человека. Конвоиры двигались с невероятной скоростью, не обращая внимания на наступившую ночную темноту. Джунгли вокруг дышали, стрекотали и выли на тысячи голосов.

Для Макса этот путь превратился в настоящий ад. Воин Ицу, державший веревку, шел размашистым, быстрым шагом и ни разу не обернулся, чтобы проверить состояние своего узника. Петля то и дело затягивалась на шее Макса, перекрывая кислород, когда он спотыкался о переплетенные корни или скользил на мокрых камнях. Мужчина хрипел, его избитое лицо опухло, а кровь из разбитого носа смешалась с потом и грязью, покрывая грудь липкой коркой. Каждый раз, когда он замедлял ход, шедший позади дикарь безжалостно тыкал его в спину острым древком копья, заставляя переходить на бег. Несколько раз Макс падал плашмя, сдирая кожу на коленях и ладонях, и его волокли по острой гальке, пока он вслепую не находил опору, чтобы подняться.

С Аленой же обращались со странным, почти религиозным пиететом, что пугало ее едва ли не больше, чем жестокость по отношению к Максу. Ее вели посередине отряда, словно ценный, священный груз. Когда тропа становилась слишком крутой или скользкой, двое воинов аккуратно поддерживали ее под локти, помогая перешагнуть через препятствия. Один раз, когда свисающая колючая лиана едва не задела ее лицо, шедший впереди индеец молниеносно перерубил отросток топориком, обернулся и коротко, почти почтительно склонил голову. Алена пыталась кричать, умоляла их остановиться и оставить Макса в покое, но дикари оставались глухи к ее голосу. На ее крики они отвечали лишь суровым, предостерегающим молчанием.

Они шли без остановки уже несколько часов. Влажный воздух джунглей становился холоднее, а под ногами вместо раскисшей земли все чаще попадались обработанные, поросшие мхом каменные плиты — остатки древней дороги, ведшей к святилищу.

Макс уже едва волочил ноги, его дыхание превратилось в сплошной свистящий хрип, а сознание то и дело ускользало. Из темноты впереди начали проступать колоссальные, высеченные прямо в скалах барельефы, изображающие жутких существ с человеческими телами и головами хищников. Тропа начала круто уходить вверх, превращаясь в бесконечную каменную лестницу, ведущую прямиком к подножию окутанного вековым мраком храма. Запах прелой листвы сменился тяжелым, удушливым ароматом жженой смолы и старой крови. Черные ворота были уже близко…

Глава 10. Пасть Дракона

Алену подвели к самому входу в храм — к распахнутой пасти дракона, чьи каменные клыки, будто вот‑вот сомкнутся над ней. Каждый шаг к этому зеву отзывался в груди холодом, словно она шла не вперёд, а внутрь собственного кошмара. По обе стороны ступеней, в мёртвой, давящей тишине, стояли воины Ицу. Перед ней, на каменных ступенях, возвышался верховный жрец Шаар Ту’Мек. Его холодный взгляд скользнул по Алене, и внутри неё всё сжалось. Тишину нарушали только всхлипывания Джакоми — тонкие, отчаянные, и от них Алене становилось ещё хуже. Она чувствовала, как внутри поднимается паника: бежать, кричать, сопротивляться…, но ноги будто приросли к земле. Шаар Ту’Мек едва заметно махнул рукой — и этот жест, лёгкий, почти ленивый, ударил по ней сильнее, чем крик: из‑за груды камней вывели её отца.

Алена сначала не поверила глазам. Он шёл, шатаясь, будто держался за мир из последних сил. Его лицо было бледным, измученным, и от одного его вида у неё внутри всё оборвалось. На глазах отца была стянута грязная повязка, и из‑под неё медленно просачивались тёмные, густые кровавые слёзы. Они стекали по коже, будто что‑то невидимое давило изнутри, заставляя раны плакать. В этом было что‑то неправильное, нечеловеческое — словно само зло нашло способ выбраться из тьмы наружу, использовав тело отца как дверь. Его подвели к ней и грубым ударом по ногам заставили опуститься на колени.

Алена тихо вскрикнула. Земля качнулась под ней. Она едва не потеряла сознание. — Папа… — дрогнувшим голосом выдохнула. Она рухнула рядом, обняла его, прижалась щекой к его плечу.

— Алена… девочка… — прошептал он. Голос был слабым, но в нём звучало всё: любовь, вина, страх за неё. — Прости меня… если сможешь…

Эти слова ударили её сильнее любой боли. Сильнее любого ужаса, что, по всей видимости, ждал Алену и пленников впереди.

.

Жрец медленно спустился с каменных ступеней и подошёл ближе, разглядывая тату на плече девушки. Он медленно провёл рукой в воздухе, и пламя факелов вздрогнуло.

— Этот знак… не твой. Он — зов, печать, след дыхания того, кто спит под камнем. Дракон выбрал тебя. Не твоего отца, не нас… А… тебя… Когда Слеза дракона коснулась твоей руки, ты стала связью между миром людей и… нашим миром. Ты — та, кого он не тронет, потому что в тебе теперь горит его свет. Но ты должна теперь знать: кто носит знак дракона, тот навсегда связан его судьбой. Тебе придется войти в храм… После этого мир уже не будет прежним… Я это знаю наверняка…

— Что ты… сделал с моим… отцом?

— Он вошёл в храм и увидел то, что не должен был видеть.

— Иди… иди, Алена. Не оглядывайся, — шептал отец. — Когда ты войдёшь в этот храм, проклятие уйдёт… Уйдет с нашего с нашего рода и… наконец, с моей души… За ошибки… приходиться платить… Иногда… Жизнью…

— Я не оставлю тебя здесь!

— Дочь, я… уже отдал всё, что мог. Если ты… не пойдёшь, тьма поглотит всё и… всех навсегда. Путь, что ждёт тебя… он очень непростой… давно начертан. Не мной… И… не ими…

— Я… боюсь, — Алена сквозь слёзы прижалась к нему. — Папа… я не оставлю тебя. Я не смогу…

— Страх… — это дверь… это жизнь, а не… смерть… Ты пройдёшь через неё… и станешь тем, кем должна была быть. Скоро этот ужас для тебя… закончится. Просто иди… туда.

Она не родилась со знаком дракона и не набила его сама. Татуировка появилась на её плече в ту же ночь, когда её отец взял камень-слезу. Слезу дракона — камень, который нельзя было трогать смертным.

Алена медленно поднялась. Провела нежно рукой по волосам отца, словно прощаясь с ним навсегда.

Жрец молча протянул ей факел и отошел в сторону.

Перед ней был храм с раскрытой огромной темной каменной пастью…

Поднявшись по ступеням, девушка вошла внутрь. Свет факела дрожал, будто боялся касаться стен, и его отражения скользили по влажному камню, как живые. Тени медленно ползли вслед, переплетаясь, вытягиваясь, превращаясь в зыбкие силуэты — то ли змей, то ли… отголоски её собственных, давно забытых страхов.

В глубине зала она увидела его… Огромное каменное изваяние дракона, укрытое вековой пылью. Алена подошла ближе, и с каждым шагом внутри неё росло напряжение — будто что‑то в ней самой сопротивлялось этому приближению. Слеза дракона в её ладони светилась мягким, живым светом, и от этого света ей становилось только тревожнее. Он будто звал её… и одновременно отталкивал. Она стояла, не решаясь. В груди боролись два голоса: один шептал, что это её путь, её долг; другой — что стоит лишь вставить камень, и назад дороги уже не будет. Дрожащей рукой Алена подняла артефакт. На мгновение ей захотелось бросить его, убежать, забыть всё. Но она всё же вставила камень в углубление под глазом дракона — и в тот миг почувствовала, как что‑то внутри неё тихо, но окончательно ломается. Девушка застыла. Её дыхание, ещё мгновение назад шумное и рваное, теперь будто оборвалось. Она не могла даже дрогнуть — завороженная и парализованная видом каменного чудовища.

Послышался легкий шорох, похожий на то, как сухие листья опадают на землю. Трещины, сначала едва заметные, стали расползаться по окаменевшей коже дракона, как паутина по стеклу. Глухой гул, нарастал, превращаясь в грохот, от которого вибрировал воздух.

Золотистый свет пробивался сквозь каждую щель, каждую трещину, ослепляя своей яркостью. Казалось, дракон сам состоял из этого света, который, словно лава, тек по его венам, пробуждая его от векового сна. Поднятая пыль закружилась в безумном танце, подхватываемая невидимыми потоками воздуха.

Факел, который Алена сжимала в руке, резким порывом ветра погас. Гул, сотрясавший зал, достиг своего пика. И вдруг, он сменился глубоким вздохом, который, казалось, вырвался из самых недр земли. Каменная чешуя на груди дракона начала подниматься и опускаться, с каждым разом все более ритмично. Это было дыхание, тяжелое, горячее, пропитанное запахом серы и глубокой древности.

Золотистый свет, который до этого рвался наружу, теперь начал собираться вокруг дракона, образуя сияющий кокон. Пыль, кружившаяся в воздухе, начала оседать, открывая взору Алены дракона. Его чешуя, теперь не серая и безжизненная, а переливающаяся всеми оттенками золота и бронзы, сияла в лучах собственного света. Крылья, некогда прижатые к телу, медленно расправлялись, заполняя собой все пространство зала.

Вдруг, все замерло. Гул стих, дыхание дракона стало ровным. И в этой тишине, нарушаемой лишь шелестом оседающей пыли, дракон открыл глаза.

Это не были глаза обычного существа. В их глубине горел огонь, яркий, неукротимый, способный сжечь все на своем пути. Алена закричала, инстинктивно закрывая лицо руками. Этот огонь проникал в самую душу. Она чувствовала, как этот огонь обжигает ее кожу, как его тепло проникает в ее тело. Это было нестерпимо, но в то же время, в этом огне было что-то манящее, что-то, что заставляло ее хотеть смотреть на него вечно.

Тишина, воцарившаяся в зале, была прервана ревом, который, казалось, разорвал само пространство. Это был не просто звук — это была волна энергии, которая прокатилась по залу, сотрясая стены и заставляя Алену упасть на пол.

Рев дракона был полон ярости. Он впитал в себя все эмоции, которые это существо испытывало за века своего заточения.

Алена, оглушенная этим звуком, закрыла уши руками. Рев дракона проникал сквозь ее ладони, резонируя в ее голове, заставляя ее чувствовать себя крошечной и беспомощной перед лицом этой мощной силы.

Глава 11. Цена пробуждения

Рёв дракона был полон первобытной, удушающей ярости. Он впитал в себя все эмоции, которые это титаническое существо испытывало за века своего вынужденного заточения под толщей скал. Алена, оглушенная этим запредельным, ломающим барабанные перепонки звуком, из последних сил закрыла уши окровавленными пальцами. Рёв проникал сквозь ладони, вибрируя в костях черепа и заставляя её чувствовать себя ничтожной, хрупкой песчинкой перед лицом разбуженного божества.

Золотой кокон вокруг исполина внезапно лопнул, выбросив во все стороны концентрическую волну обжигающего жара. Огромная чешуйчатая голова на гибкой, мощной шее качнулась, и пара пылающих глаз зафиксировалась на замершей в пыли девушке. Из ноздрей чудовища с тихим свистом вырвались струйки едкого, серого дыма. Но дракон не тронул её. Его древний, непостижимый разум узнал отпечаток собственной силы, пульсирующий на её плече.

Миновав Алену, гигантский ящер перевёл взгляд на выход из святилища, где сквозь распахнутую пасть драконьего зева виднелось темнеющее ночное небо. Жажда свободы вела его вперёд. Крылья расправились с оглушительным шорохом, похожим на раскаты грома, и чудовище рванулось к свету, круша вековые каменные колонны зала своим колоссальным телом.

А в этот самый момент на площади перед храмом разворачивался финал другого, земного кошмара.

С первыми звуками подземного гула, донесшимися из глубин горы, верховный жрец Шаар Ту’Мек понял: ритуал Алены завершен. Но для людей племени Ицу это означало лишь одно — час принесения великой жертвы настал. Великий Дракон проснулся, и его пробуждение требовалось скрепить свежей человеческой кровью, чтобы заслужить милость грозного бога.

— Са’аш кару! Дракон жаждет! — неистово прокричал жрец, вскидывая руки к грозовому небу. Пламя факелов в руках воинов яростно взметнулось вверх, бросая багровые отсветы на каменные идолы.

Двое массивных индейцев грубо схватили ослепшего отца Алены и швырнули его на оскверненные плиты. Он не сопротивлялся — его губы лишь беззвучно шептали слова раскаяния. Обсидиановый нож Шаар Ту’Мека молниеносно взрезал ночную тьму. Короткий хрип, и первая кровь обагрила алтарь, стекая в древние желоба. Жертвенное пламя взревело с новой силой.

Следом за ним, истошно и тонко воя от парализующего ужаса, на алтарь был брошен коротышка Джакоми. Его круглое лицо было серым от липкого пота, он судорожно сучил ногами, пытаясь отползти. Но тяжелый костяной топор прижал его к камню, а рука жреца уже безжалостно опустила ритуальный клинок во второй раз. Тонкий вой оборвался захлебывающимся свистом.

Ник, стоявший на коленях чуть поодаль под прицелом копий, яростно рванулся вперед, натягивая путы: — Твари!

Но воины Ицу действовали с холодной, хирургической точностью. Сильный удар копьем в спину свалил Ника навзничь, прямо на окровавленные ступени, а короткий, хлёсткий взмах томагавка оборвал его крик навсегда. Третья жертва пала к подножию храма.

Теперь очередь дошла до последнего. Индейцы подтащили к массивному жертвенному камню Макса. Он был настолько истощен и избит, что его ноги безвольно волочились по истертым плитам. Мужчину жестко швырнули на алтарь, залитый свежей кровью его товарищей. Макс с трудом приоткрыл заплывший от ударов правый глаз, глядя на нависшего над ним жреца. Из его разбитых губ сочилась темная струйка. Способности бороться больше не было — тело полностью отказало.

Шаар Ту’Мек медленно занес над грудью Макса ритуальный нож из черного обсидиана. Лезвие оружия тускло заблестело в ядовитых искрах огня. Губы жреца лихорадочно шептали финальное заклинание, восхваляющее подземного ящера. Воины вокруг завели монотонный, ритмичный плач, ударяя древками копий о камни: тук… тук… тук…

Жизнь Макса висела на волоске, отделенная долей секунды от безжалостного лезвия. Жрец замахнулся для финального, смертельного удара, целясь точно в сердце.

Но завершить ритуал и, забрать последнюю жизнь жрецу было не суждено.

Земля под ногами дикарей не просто качнулась — она буквально вздыбилась, раскалывая монолитные плиты алтаря. Внутренние ворота храма с оглушительным треском разлетелись на миллионы мелких осколков. Из зияющей, дымящейся темноты входа с победоносным, ломающим скалы ревом вырвался истинный бог Ицу — золотой дракон. Черный нож выпал из дрогнувших рук ошеломленного жреца, так и не коснувшись груди Макса.

Волна его яростной энергии была настолько мощной, что Шаар Ту’Мек отлетел на несколько метров назад, тяжело ударившись о каменную кладку. Воины Ицу в панике бросились врассыпную, падая на колени и закрывая головы руками перед ликом своего разъяренного божества.

Дракон, расправив огромные, переливающиеся золотом и бронзой крылья, оттолкнулся мощными лапами от фасада древнего строения. От этого толчка вековые каменные изваяния и монолитные колоссы, веками подпиравшие свод, дали глубокие продольные трещины.

Раздался страшный, оглушительный грохот. Многотонные перекрытия входа — огромные каменные клыки драконьей пасти — начали рушиться вниз.

Алена, едва успела выскочить на залитую лунным светом площадку, как за ее спиной начался настоящий ад. Колоссальные глыбы гранита и базальта с грохотом обрушились на проход, навсегда хороня внутренние залы храма под непреодолимой стеной завалов. Поднявшееся облако серой, удушливой пыли мгновенно скрыло луну.

Дракон взмыл высоко в ночное небо, сделав прощальный круг над разрушенным святилищем, и растворился в грозовых тучах, оставив людей наедине с руинами их прежнего мира.

Алена подняла глаза на темное от туч грозовое небо. И оно обрушилось на нее…

Словно вместе с последним взмахом крыльев исчезнувшего в облаках дракона мир окончательно потерял свою опору. Оглушительный, первобытный хаос, царивший на площади секунду назад — испуганные вопли разбегающихся воинов Ицу, грохот рушащихся вековых монолитов, предсмертное эхо ритуала — всё это разом утонуло в плотном, монотонном шуме. На джунгли обрушился яростный тропический ливень.

Потоки ледяной воды хлынули из разорванных туч, мгновенно смывая с каменных плит жертвенника густую ритуальную кровь ее отца, Ника и Джакоми. Вода смешивалась с копотью угасших факелов и вековой пылью разрушенного храма, превращая площадь в багровое месиво. Вода заливала Алене глаза, мешала дышать, но девушка не шевелилась. Она стояла посреди руин и смотрела в ту точку на небе, где только что растворилось золотое божество.

Разруха, которую оставил после себя пробужденный бог, ужасала масштабами. Храм, стоявший здесь тысячелетиями, превратился в монументальное кладбище изорванного в щепки камня. Огромные базальтовые колонны, некогда подпиравшие свод, были безжалостно переломлены пополам, словно сухие ветки. Вековые барельефы с изображениями жутких хищников теперь валялись под ногами бесформенными, расколотыми глыбами. От парадного входа — величественной драконьей пасти — не осталось ничего, кроме колоссального завала.

Алена помнила, как всего мгновение назад в панике бежала по рушащимся коридорам вслед за уходящим золотым светом. Помнила этот липкий, животный страх, когда над самой ее головой с оглушительным скрежетом пролетали многотонные гранитные блоки, выбивая искры из пола и чудом не превращая ее в порошок. Каменная крошка сыпалась на плечи, воздух был забит удушливым дымом и известью, а земля уходила из-под ног с каждым мощным толчком крыльев чудовища. Она бежала вслепую, сквозь летящие осколки, ведомая лишь безумным желанием вырваться наружу, к отцу.

И вот она теперь на воле, но… спасать было уже некого.

Чуть поодаль, прямо у подножия расколотого жертвенного камня, застыли те, кто заплатил за это пробуждение самую страшную цену. Отец лежал на боку, его иссеченная голова с окровавленной повязкой была неестественно запрокинута, а из-под грязной ткани больше не текли багровые слезы — жизнь полностью покинула его измученное тело. Рядом, широко раскинув руки, лежал Ник. Его лицо, застывшее в гримасе ярости, медленно бледнело под струями ледяного дождя, а глубокая рана на спине, нанесенная копьем, больше не кровоточила — ливень яростно вымывал последние капли жизни из его некогда сильного тела. Неподалеку сжался в жалкий комок коротышка Джакоми. Острие ритуального ножа оставило на его шее страшный след; его круглые глаза так и остались широко открытыми, отражая лишь черные грозовые тучи и бесконечные капли, бьющие по застывшим зрачкам.

Внутри неё выжгло всё: страх, панику, прошлую жизнь. Кровавая плата за пробуждение бога была отдана целиком. Знак на плече больше не жёг кожу — теперь он пульсировал ровным, глухим теплом, словно подчинив себе ритм её собственного израненного сердца.

Чуть поодаль, на залитом дождем алтаре, зашевелился единственный, кого пощадил этот кошмар. Макс, брошенный палачами на залитый кровью камень, медленно и мучительно пришел в себя.

Жрец не успел нанести финальный удар, но тело мужчины было избито, а разум едва удерживал связь с реальностью. Отплевываясь от грязной воды и тяжело хрипя, он с трудом перевернулся на бок. Вокруг него были лишь безмолвные, застывшие тени тех, с кем они вместе прошли этот ад.

Сам Шаар Ту’Мек, потерявший свою былую власть, жреческое величие и саму суть своей веры, сидел среди обломков драконьей пасти. Израненный попавшим в него куском тяжелого камня, он безумным, стеклянным взглядом раз за разом бросал свой взор на заваленный вход в святилище, словно отказываясь верить в случившееся.

Его бог покинул этот дом. Тот, кому он поклонялся всю жизнь, просто забрал кровь подношений и улетел, оставив своего верного жреца умирать на растерзание стихии среди остывающих трупов чужаков. Черная кровь текла по его изломанному телу, смешиваясь с дождевой водой, но старик уже не чувствовал боли — его мир был разрушен до самого основания.

Алена медленно подошла к отцу, опустилась на колени прямо в остывающую багровую грязь и бережно, едва касаясь, провела рукой по его седым, намокшим от ливня волосам. Это прикосновение было лишено прежней паники — в нём остались лишь бесконечная нежность, прощение и немая, глубокая скорбь. Больше не было нужды удерживать то, что уже ушло. С этим мягким движением ладони она беззвучно прощалась с ним, отпуская измученную душу отца на небеса, прочь от проклятой горы, от жутких тайн и от этой чужой, безжалостной земли. Вспышка молнии на мгновение выхватила из непроглядной темноты силуэты единственных выживших — её самой и Макса, превращая их в бледные, измученные призраки на фоне колоссальной катастрофы. Назад дороги не было — вход в прошлое был замурован тоннами гранита, а прежний мир рухнул вместе со стенами храма.

Ливень продолжал неистово бить по камням, словно пытаясь похоронить под собой эту проклятую гору, смыть грехи племени Ицу и навсегда стереть следы того, что здесь произошло.

Алена снова подняла лицо к небу, подставляя его под хлещущие, безжалостные струи воды. Глядя в эту непроглядную, бурлящую вышину, сквозь пелену слез и дождя она вдруг отчетливо, с леденящей душу ясностью поняла самую страшную истину. Вся эта древняя магия, пророчества, жрецы, страшный поход и даже этот проклятый камень-слеза — всё было грандиозной, чудовищной ложью. Никакого высшего предназначения не существовало. Ее не выбирали как особенную. Ее, отца, Макса и других людей просто жестоко, расчетливо использовали. Кто-то невидимый, бесконечно древний и равнодушный разыграл их жизни как пешки в своей партии, превратив их страдания лишь в безликий инструмент для того, чтобы сорвать оковы с цепного чудовища и обрушить этот мир. На руинах собственной души она осталась стоять ни с чем.

Мир уже никогда не будет прежним. Алена повернула голову к едва дышащему Максу. Теперь их путь — это путь двух сломанных игрушек в руках безжалостного рока. И самое страшное — они с Максом находятся только в начале этой длинной, полной боли дороги…

***

Музыка к тексту: ALONE IN THE DARK — Flaer Smin https://www.youtube.com/watch?v=unWynVOkaUY

Ноги словно налились свинцом, превращая каждый их шаг по мокрой земле в изнурительную пытку, а придорожные камени словно впитали в себя эхо недавней катастрофы. Алёна ступала первой, замирая от каждого шороха; её пальцы до сих пор помнили последнее, дрожащее прикосновение к отцу. Макс, совершенно опустошенный, брел позади, выжатый до предела.

Свинцовое небо над их головами то и дело прошивали бледные росчерки угасающих молний, а в воздухе застыл горький коктейль из сырого гранита и гари. Они двигались в абсолютном молчании — все нужные слова сгорели вместе с прежней жизнью. Остался лишь мерный ритм их шагов и стук двух живых сердец посреди этого бескрайнего пепелища…

Пусть ночь укроет спящий мир,

И шёлк судьбы скользит в моих руках…

Я больше не боюсь её проклятий…

Я растворилась в этих страшных снах.

Пусть бездна пьёт моё дыханье,

Я снова доверяюсь темноте…

В паденье каждом скрыто созиданье,

И новый взлет… Взлет к моей звезде…

Я соберу осколки раненого света,

И бережно к своей груди прижму…

И если мир сорвётся снова в бездну,

Я ветром теплым стану на её краю…

Простившись с той, другой, далекой жизнью,

Я больше небо в бедах не виню…

На самом темном дне ущелья

Где сон и правда — вперемешку,

Я снова поднимусь из пепла,

Опять… себя… по… капле… соберу…

Глава 12. Последня страница

Сумерки за окном комнаты сгустились в плотную, осязаемую тьму. Занавески едва заметно колыхались, хотя окна были плотно заперты на шпингалеты, а воздух в помещении внезапно стал тягучим и ледяным, пахнущим болотной сыростью и старой бумагой.

Из угла комнаты, где тени казались особенно глубокими, черными и словно живыми, медленно отделился силуэт. Он не шёл, а струился, подобно серому, клубящемуся туману, проникающему сквозь невидимые щели. Шаг за шагом, абсолютно бесшумно, фигура приближалась к письменному столу, за которым в неестественно тяжелом забытьи спала Алена. Это был высокий, сухой продавец из палатки. Его седые волосы, похожие на обрывки пыльной паутины, зловеще серебрились в бледном лунном свете. В темноте его вытянутые, нечеловеческие зрачки завороженно, голодно отражали тусклый блеск камня на обложке.

Он протянул длинную, костлявую руку к книге. Стоило его бледным пальцам с заостренными ногтями коснуться тёмной кожи, как камень-алмаз на ней благодарно, почти радостно мигнул багровым, пульсирующим огнём — словно возвращаясь к истинному хозяину.

Под его ладонями древний артефакт задрожал, теряя плотность, и начал растворяться в воздухе вместе с его фигурой. Серый туман потянулся обратно к окну, тая на глазах, просачиваясь сквозь стекло и унося с собой книгу, которая была единственным звеном, связывающим её с иным миром…

Алена сонно шевельнулась. Лицо её исказилось мучительной гримасой, дыхание стало частым, рваным и прерывистым. Книга унесла её сознание ещё дальше от бодрствующего мира — обратно в проклятую, влажную бездну кошмара.

Она снова оказалась там. В огромной, гулкой пещере под безжизненными потоками застывшего лунного света. Мягкие, липкие шёлковые нити оплетали её плечи, ладони, туго сковывали грудь, мешая дышать, но прежний панический страх ушёл, уступив место странному, обречённому покою. Из вязкой темноты вновь выступил жрец в тяжёлой, глухой стальной маске.

Он наклонился к самому её уху, обдав лицо могильным холодом, и его гортанный, свистящий шёпот заставил шёлковые сети вокруг задрожать: — Страдания… Это лишь холст, дитя моё. Но узор на нём меняется. Твой выбор сделан, печать принята. Ты отдала душу, но взамен я сплету для тебя то, ради чего рушатся миры… Из этой тьмы, из этого пепла родится чувство, способное разрывать древние проклятия. Я обещаю тебе… Любовь. Он уже идёт к тебе сквозь мрак. Запомни его имя…

Жрец поднял костлявую руку, указывая куда-то в непроглядную глубь пещеры, где сквозь плотный туман светящихся рун и завывающих заклятий начал проступать размытый, но удивительно знакомый мужской силуэт. Словно эхо чужого, сильного голоса пробилось сквозь толщу её сна, заставляя затрепетать каждую клетку тела.

— Макс… — едва слышно, как заклинание, сорвалось с пересохших губ спящей Алены.

В ту же секунду шёлковые нити на её теле вспыхнули ослепительным золотым огнём. Пламя не обжигало, а пещера вместе со жрецом мгновенно растаяла в этой вспышке.

Алена резко открыла глаза и рывком выпрямилась в кресле.

Наступило утро. Яркий, безжалостный солнечный луч пробивался сквозь занавески и больно, до слёз резал глаза. Девушка, яростно мотнув говорой, пыталась окончательно стряхнуть с себя липкие остатки этого тяжелого, ужасного сна. Сердце бешено, до боли колотилось в груди, а в ушах всё ещё настойчиво, оглушительно стучало одно-единственное имя.

Она тяжело дышала, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Переведя блуждающий взгляд на письменный стол, Алена замерла. На отполированном дереве было пусто. Никакой книги.

Она судорожно провела ладонью по лицу и хрипло, испуганно прошептала в пустоту комнаты:

— А где книга?..

Но тут же, зажмурившись, она мысленно одёрнула себя: «Господи, какая книга? О чем я? Мне она тоже просто приснилась… Весь этот странный торговец, змеиные глаза, фолиант — всё это лишь безумная игра уставшего разума».

Она хотела подняться с кресла, но её взгляд случайно упал на собственную правую руку. На подушечке указательного пальца алел свежий, ровный и глубокий порез, по краям которого уже запеклась темная кровь.

Алена похолодела. Кожа покрылась крупными мурашками, а воздух в комнате снова показался спертым и чужим.

— Где это я успела уже порезаться?.. — прошептала она, глядя на рану.

В этот момент солнце на секунду зашло за набежавшую тучу, и Алене показалось, что на пустой поверхности стола, прямо там, где во сне лежала книга, на мгновение проступил едва заметный, призрачный узор из серой пыли, напоминающий сплетение шелковых нитей…

***

В тот день она зашла в маленькое кафе спрятаться от дождя. Заказала чёрный кофе, села у окна, уставилась на мокрую брусчатку. Жизнь текла мимо: люди, зонты, машины. Обычный городской день, в котором нет места драконам, древним храмам и проклятиям.

Дверь кафе звякнула колокольчиком. Она не подняла головы. Но что-то заставило её замереть — холодок между лопаток, тот самый, который она не могла объяснить. А сквозь привычный гул голосов пробился отчетливый, размеренный звук: тяжелый шаг, а затем сухой стук деревянной трости по полу. Шаг — и снова стук палки.

Алена медленно подняла взгляд. На пороге стоял мужчина. Короткая стрижка, кожаная куртка, на плече потрёпанный рюкзак. Он заметно прихрамывал на левую ногу, тяжело опираясь на резную деревянную палку. Мужчина стряхивал капли дождя с волос и оглядывал зал в поисках свободного места. Он посмотрел на неё и… замер. В его глазах мелькнуло что-то: растерянность, узнавание, боль.

— Можно? — спросил он, подходя к её столику, опираясь на свою трость. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он сел напротив, прислонив палку к краю стола. Положил руки на стол — большие, сильные.

— У вас… — начал он и запнулся. — У вас на плече тату дракона.

Она машинально коснулась татуировки.

— Красивый, — сказал он. — Я… — он провёл рукой по лицу, будто пытался стереть наваждение. — Извините. Мне показалось, что мы знакомы. Это, конечно, звучит довольно глупо.

— Не глупо, — тихо сказала Алена. — Мне тоже так показалось.

Они сидели молча. Дождь барабанил по стеклу. Официантка принесла заказ — Макс тоже взял кофе, не глядя в меню.

— Где? — спросил он вдруг. — Где мы могли видеть друг друга?

— Не знаю, — Алена пожала плечами. — Я работаю в университете, на историческом. Ездила на раскопки. Может, там?

— Я не археолог, — усмехнулся он. — Я… телохранитель. Был. Сейчас на пенсии. Вот, ногу сильно повредил, врачи так и не смогли до конца починить. Приходится с палкой таскаться.

Они смотрели друг на друга, и между ними, прямо в воздухе, что-то искрило.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Алена. А вас?

— Макс.

Имя упало в тишину, как камень в воду. Круги пошли по всей её сущности, и она почувствовала, как внутри что-то щёлкает — будто повернулся ключ в давно забытом замке.

— Макс, — повторила она, пробуя звук на вкус. — Макс…

Он медленно протянул руку через стол. Не для рукопожатия, просто так, ладонью вверх. Это было похоже на предложение или… приглашение.

Алена смотрела на его ладонь, а затем взгляд скользнул на деревянную палку и его левую ногу. Разум историка, привыкший к жесткой логике, отчаянно бунтовал. «Это просто совпадение! — кричал ей здравый смысл. — Ты переутомилась. Твой мозг просто выцепил хромого прохожего из толпы и подставил его под сюжет твоего ночного кошмара, где у Макса тоже болела нога!»

Но её собственная рука, словно живущая отдельной жизнью, медленно легла на его ладонь. Стоило их пальцам соприкоснуться, как мир вокруг оглушительно взорвался миллионом фантомных, обжигающих воспоминаний.

Это не было сном. Это было с ней! Это было!

В её сознание хлынули отрывочные, ослепительно яркие вспышки иной жизни. Она вдруг вспомнила розовое золото рассвета над чужими горами и то тонущее в тумане ущелье, где Макс, превозмогая адскую боль в распухшей, отекшей ноге, упрямо шел за ней вверх по склону под углом в сорок пять градусов, ни разу не пожаловавшись. В памяти вспыхнул ледяной горный ручей, где они сидели на камнях, опустив ноги в воду, вымывающую усталость, и как она протягивала ему руку на скользком карнизе: «Макс, не будь идиотом. Дай руку. Тяни!»

В памяти пронеслись дни бесконечного зеленого кошмара джунглей, где они научились понимать друг друга без единого слова. Перед глазами Аленой возник темный камень-Слеза, оживающий на её ладони и указывающий путь, словно компас. Она физически вспомнила замерзшие пальцы Макса, греющиеся у крошечного костра в нише скалы, запах дыма и свой собственный голос, рассказывающий ему о маме, о раскопках в Турции и о таинственном кулоне-драконе, который исчез, обратившись в тепло на её плече.

И, наконец, накатила самая сильная, финальная волна: скользкий карниз над бездной облаков, ее сорвавшаяся нога — и его сильная рука, рванувшая её к себе. Ощущение его горячего дыхания на губах, легкий, благоговейный поцелуй на самом краю света и его тихий, хриплый голос: «Я думаю, что это самая надежная страховка в мире…»

Алена резко втянула воздух, возвращаясь в реальность кафе. Порез на её указательном пальце, до этого мирно затянувшийся, вдруг обожгло резкой, живой болью — словно скрепляя невидимый контракт с прошлым.

В этот миг из большого телевизора, висевшего рядом с нишей, раздался бодрый голос ведущего: — А теперь пришла очередь послушать одну из великолепных песен. Итак, группа Def Leppard. Представлять её нет особой нужды… Альбом Hysteria…

По залу медленно, тягуче поплыла мелодия песни Love Bites.

Алена замерла, вслушиваясь в первые аккорды. Хрипловатый, чувственный вокал проникал в самое сердце, а гитарные переборы казались удивительно созвучными её внутреннему состоянию. Музыка словно окончательно замкнула электрическую цепь между двумя её мирами. Жрец в стальной маске не обманул. Он действительно совершил невозможное — выдернул Макса из погибающего, заваленного гранитом мира и буквально вживил его сюда. Вплел чужую, дорогую ей судьбу в серые будни мегаполиса, переписав саму реальность так, чтобы у Макса появилось земное прошлое, работа телохранителем на пенсии, куртка и рюкзак…, но осталась прежней их общая измученная душа.

Макс вдруг сильно вздрогнул, услышав музыку. Его пальцы судорожно, до боли крепко сжали её ладонь. Он посмотрел на их переплетенные руки, затем поднял взгляд, и в его глазах, отражавших свет витрины, Алена прочитала то, чего не мог объяснить ни один учебник истории.

Он тоже только что все вспомнил. Или, как и она, всю жизнь видел это во сне…

«Love bites, love bleeds…»

Был ли это лишь изощренный, до боли реалистичный кошмар разума, или альтернативная реальность, прорвавшаяся сквозь ткань времени? Ответ больше не имел значения. Их страховка сработала. История любви, прерванная возле храма Ицу, продолжалась здесь, под стук капель по стеклу городского кафе. И эта музыка была идеальным саундтреком к началу их нового пути…