Два миллиметра в час
I ЭТО К ДОЖДЮ
Если бы дали шанс выбрать, что убивает мучительнее и дольше, я бы выбрал тоску. Ту самую, что царит в университете в конце учебного дня, когда твоя группа - последняя в здании, а сумерки разрезает пучками холодный белый свет. Голодный взгляд рыскал по аудитории, выискивая хоть что-то, способное занять утомленный мозг. Когда кто-то говорит "аудитория в университете", на ум приходит блеск деревянных парт, величественный амфитеатр и трибуна в центре, с которой вещает лысоватый, но импозантный профессор. В провинциальном же филиале, что скромно расположился в помещениях трубного завода, на амфитеатры и серьезных профессоров не нашлось ни финансирования, ни пространства. Попав сюда начинаешь думать о том, что жизнь до ужаса циклична и скучна, как фильм с ограниченным бюджетом: те же парты, стулья и зеленая доска как в школе, будто бы не было помпезного последнего звонка, где ты тискал полную грудь одноклассницы под фартуком. Отличие университета состояло лишь в том, что окна в одних аудиториях выходили на унылые заводские просторы, а в других - на девятиэтажки бело-рыжего цвета, разбросанные тут и там, маленькую "Пятерочку", красным фонариком выделяющуюся на осеннем пейзаже, и яркие пятнышки детских площадок.
Между двумя высокими домами с оранжевыми лоджиями маячил маленький, четырехэтажный. Из-за игр перспективы домик казался совсем крошечным. Многоэтажки и многоэтажонок, трогательная семейная картина. Я глупо хмыкнул.
- Мака, дай чирик?
Я поморщился. Михич с надеждой сверлил меня взглядом с соседней парты; еще не получив ответа, он уже подался вперед, как будто видел висевший в воздухе призрак бумажной десятки.
- Извини, братан.
Михич цокнул языком и отодвинулся. Я знал, зачем ему деньги - в холле стоял разноцветный автомат с шоколадками, а обед был аж четыре часа назад. Но это не страшно, одной только ляжкой Михича можно накормить десятерых голодных. Он мясной парнишка, этот Михич.
Со звонком я первый слетел со студенческого насеста и одним движением смахнул в наплечную сумку тетрадь и ручку. В круглых очках преподавателя наверняка можно было разглядеть, как высокий и худой парень в темно-синей толстовке накинул капюшон на голову и ретировался, оставляя явный шлейф облегчения, но я не стал испытывать судьбу. Чтобы заглядывать людям в глаза, нужна большая уверенность в себе, даже если эти глаза спрятаны за стеклянной перегородкой. Исключением были глаза Алины, в которые я нырнул как-то случайно и пропал. Карие, шоколадные, спрятанные в тени ресниц и потому такие манящие; они были теплыми, пока что-то грело Алину изнутри, но потухли в один миг, и в этом была целиком моя вина. Грудь, которую я тискал на последнем звонке, Алине не принадлежала, вот в чем соль.
Тротуар, ведущий прочь от завода и университета, кончился, ноги увязли в глине. Россия — страна-депрессия, призрак павшего коммунизма, который нет-нет да оглядывается на труп в мавзолее. Мне нравилась искренность нищеты в обшарпанных стенах домов, из провалов на автомобильных дорогах и дыр в карманах; здесь я был на месте, как кусочек головоломки. Накрапывал дождь. Сначала робко упали первые капли, как человек, что хлопает тебя по плечу, а через минуту это стало назойливым белым шумом. Оплыли и потемнели многоэтажки и многоэтажонок, между ними копилась на разбитом асфальте горсть коричневых луж, в которых не увидать ни отражений, ни дна. Я бросил в одну сигаретный окурок — он поплыл по мутной поверхности, гордый тлеющий кораблик. Со вторника точно брошу. До вторника еще не скоро, а начинать с понедельника как-то муторно: если брать не первый день недели, а второй или третий, сам себе создаешь иллюзию выбора. Совсем как собираться выйти из дома не ровно в восемь, а в восемь десять — поэтому я часто опаздывал и бежал, сломя голову, хватался за последний автобус, втискивался в раздвижные двери, пихался в очередях, жадно вклинивался в людской поток. В гонке за утекающим сквозь пальцы временем проходила вся жизнь, и так было как-то проще и легче, будто свободные минуты имели вес и тянули назад.
Сквозь падающую воду я разглядел что-то небольшое и серое на ступеньках подъезда многоэтажки. Серое смотрело на меня прищуренными золотинками глаз и месило твердый бетон обеими лапами. Я остановился, глядя на потерявшееся ничтожество, а ничтожество увидело во мне что-то свое и разинуло розовый рот.
— Ну, чего тебе? — Я решил быть вежливым c бродягой — все-таки, мы были чем-то похожи.
Кот подбежал и остановился, выражая вопрос всем тощим телом — от кирпично-красного носа до кончика хвоста. Внутри нас обоих было сомнение, у каждого свое.
— Хороший, да? — осведомился я, присаживаясь на корточки. — Хочешь сказать, хороший?
Потеряшка завел свой моторчик, он зазвучал неровно, хрипло. Я накрыл прокуренной ладонью серое мурчало. Таких хороших на улице оставлять слишком жаль. Да и совесть бы мне не позволила — зря мы что ли контакт установили?
— Пойдем тогда. — Я распахнул сырую толстовку и, подняв кота за шкирку, сунул внутрь так, чтобы торчала одна голова.
Дальше нас было уже двое.
Город плыл вокруг, отражаясь в кошачьих глазах, темный и неуютный: панельные дома, потертые, словно кем-то надкусанные; огонечки маленьких супермаркетов, у которых толпились работяги, кто-то с горячительным, кто-то без — зацепившиеся словами друг за друга знакомые. Переполненные мусорки удушливо пахли. Смотришь на все это и думаешь: "Отвратительно". А потом замечаешь вдруг желтый свет в окошке пятиэтажки с ржавым балконом, на том же балконе — детский велосипед. На побеленных деревьях, переживших безжалостное кронирование, — зеленые побеги по весне. Из чьей-то форточки звякнет посуда. И накрывает теплое, как дуновение ветра в июне, осознание — ты жив, и жив мир вокруг, пускай он уродлив и беден.
За развалинами старого каменного забора с коваными перемычками пыхнул красным заросший старый двор в лиственничной рыжине и светлячках фонарей. За облупленной дверью в чешуе объявлений было тепло и пахло пирогами.
— Вот так я живу, убогий, — сказал я, отперев дверь в квартиру.
Кот обвел взглядом коридор и уставился на качающуюся на потолке ленту от мух, которую давно пора было снять. Я высвободил нового соседа из-под кофты и, почесав за ушком, проводил в кухню, где в холодильнике ждала своего часа пухлая палка колбасы. Я положил ее на доску и скосил глаза - кот ждал, не отрывая взгляда от вожделенного мясного бока. Как бы невзначай подвинул к краю стола кусочек, и бродяга подхватил его и проглотил так жадно, будто боялся, что отберу. Пришлось достать еще и холодную куриную ножку из супа, и теперь аккомпанементом к звону ложки в стакане с кофе раздавался хруст кости. Кот урчал и огрызался на несуществующих соперников, а я задумчиво рассматривал полосы на его рыже-серой шкуре и драное ухо. Хвост коротковат, запекшаяся короста на кончике объясняет, почему. Черно-коричневые, цвета горького шоколада подушечки на лапах истрескались от долгих скитаний.
— Ну ты и огрыз, конечно, — сказал я коту, а тот в ответ разгрыз хрящик. Вот и имя.
Огрыз. Так просто. Не Луксор, не Максик, не Князь, как коты у моих одногруппников и знакомых - имя по существу, констатация факта, а не приукрашивание. Я поставил чашку в раковину, стянул промокшую толстовку, которая начала прилипать к телу, бросил в бельевую корзину в коридоре и мрачно уставился в зеркало с кованой оправой. Не тело, а точильный камень — то тут, то там кожу рассекали серебристо-розовые молнии шрамов. Этот — по гаражу чиркнул ребрами, когда было девять лет, вон тот — пьяный упал в бане у друга и проехал на брюхе по выщербленному кафелю. Я нажал пальцем на длинный и тонкий, похожий на цепочку, тянущуюся по животу. А этого не помню, и уже не вспомнить, сколько в детстве было травм и эпизодов, от которых остались лишь черные мухи перед глазами и кровавые пятна в пыли на дороге. Я выглянул в кухню — Огрыз обнюхивал что-то невидимое на полу, распушив от восторга хвост, поводов для беспокойства пока не было, но ведь потом понадобится горшок или что-то вроде того. Хотя иногда коты ходят делать свои дела в ванную или унитаз, может, показать ему на своем примере?
В маленькой спальне серо-синие тени ползли под окнами и кроватью, облизывали уголки шкафа. Я распахнул деревянную форточку, впуская стылый воздух. Наступающий осенний вечер был голубым и спокойным, как море; с высоты пятого этажа особенно не размахнется взгляд: магазинчик "У дома", впечатанный во время, как муха в янтарь, обглоданные кроны тополей, соседские окна в ореолах карминового и золотого света. В пустом дворе скрипели качели — какой-то неуместно летний звук, привиденческий. Я подался чуть в сторону, чтобы разглядеть, кто там раскачивается; сквозь решетку черных ветвей показалась фигурка ребенка, вцепившегося в перекладины и ритмично маячившего туда-сюда вместе с сидением качелей. Его неподвижная прямая спина, болтающиеся ножки, надвинутая на самые глаза шапка, а особенно какое-то неживое бездействие, наводили смутную тревогу. Я задернул тюль и, сделав последнюю затяжку, вдавил окурок в горшок с геранью.
Хлопнула входная дверь.
— Мам?
Она появилась на пороге комнаты и потянула носом воздух, как ищейка:
— Опять дымил? Привет. Помоги-ка с сумками, лось здоровый, не видишь — матери тяжело. Тут яйца... не разбей. Осторожно, сказала! Я видела, как хряпнул об стену, не дай бог хоть одно грохнул! Ел что-нибудь? Ну конечно, не ел, ты сам себе не погреешь, меня ждешь, дитенок беспомощный.
Мама заполнила собой в одно мгновение все сорок девять квадратов жилплощади, разметала дух суетливого уюта, и в сумрачной квартире стало уютно и безопасно. Я тут же забыл про странного покинутого ребенка на детской площадке, разбирая тяжелые пакеты, раскладывая по полкам печенье, макароны, муку, хлеб в хлебницу, масло в шкафчик... "Просил купить сигареты, - вспомнилось вдруг, - и не купила... Мать, что сказать. Травить ребенка, пускай и совершеннолетнего, не хочет".
Из-под ног раздался пронзительный и очень негодующий вопль. Мама взвилась птицей, схватилась за сердце:
— Это еще что такое?
— Это кот, — пояснил я, убирая килограмм сахара в шкаф. — Бродячий, понимаешь. Увязался за мной... не мог бросить его под дождем.
— Ты решил, что у нас тут приют? — сварливо поинтересовалась мама. — А кормить мы его чем будем?
— Всем. Он все ест. Приучишь водку пить — будет и водку пить.
Мама фыркнула, но я понимал, что битва уже выиграна — если она спрашивает про еду, значит, Огрыз остается. Кот снисходительно смотрел на нас снизу вверх.
— А кашу овсяную этот бомжик ест? — нерешительно спросила мама, доставая из холодильника маленькую кастрюлю с позавчерашней овсянкой.
— Говорю же, ест все. На улице не разгуляешься.
Мама хмыкнула и, достав с полки старую треснувшую пиалу, вложила в нее две ложки каши. Огрыз жрал шумно и от души, что-то порыкивая в нашу сторону, как будто упрекал новых хозяев в своих похождениях.
...Сидя на подоконнике, я сквозь тюль наблюдал за тем, как мама вывязывала солнечно-желтый шарф. Из-за белых ячеек ткани ее образ казался размытым, окруженным каким-то мистическим сиянием, от которого слезились глаза. Огрыз устроился в кресле и так же, как я, следил за волнообразным движением спиц в руках новой хозяйки. На пол медленно сползало вязаное полотно. По телевизору — новостной сюжет; камера выхватила крупным планом сумку на длинном ремне, лежавшую на проезжей части. Опять кого-то снесли, наверное, подумалось мне. Тонкая рука с длинными серебристыми ногтями показалась в просвет между ногами медиков, а мне стало не по себе от этой матовой белизны кожи. Фарфоровая кукла, разбитая смертью.
— Переключи, — проворчала мама. — Не могу смотреть такое, с души воротит. Ну если ты нажрался в слюни, зачем за руль садиться?
Я отвел взгляд к ее профилю, подплывшему с годами: глаза в рамке морщин, углубляющиеся лунки залысин, сухие губы. На пятом десятке мама резко стала меняться, будто время вспомнило, что властно над нею, и решило взять упущенное с лихвой. Размякло и поперло над поясом джинсов тело, потянулись к земле щеки в звездочках сосудов, под глазами залегли кожистые складки. Я был калькой материнской внешности — те же смоляные завитки, густые брови, горящий взгляд, — и точно знал, во что превращусь когда-нибудь. Грусти это не вызывало - вряд ли я замечу изменения в собственном теле, ведь начинка у человека застывает в каком-то безвременье в определенный период жизни.
Из-за дверного косяка сверху показалась тощая серая лапа в прожилках вен, за нею - вторая. Уродливые конечности вспухли на мгновение, подтянув ребристое тело. Я уставился на лысую голову чудища, но не был уверен, видело ли оно меня - блестящие черные глаза навыкате слепо таращились перед собой, совершенно недвижимые в глазницах.
— Чаю будешь? — спросила мама, откладывая спицы.
— Ну.
Огрыз завыл, глядя на тварь под потолком, а мне почему-то стало намного легче - значит, монстр действительно существовал в какой-то степени, раз кот почуял его присутствие. Мама же, не заподозрив подвоха, спокойно прошла прямо под серым туловищем.
Позже, вглядываясь в голубой венец на газовой плите, я думал обо всех этих странных существах, живущих рядом. Пока все вокруг рассуждали, верить в нечисть или не верить, я учился их не замечать. Бытовые чудовища появились совсем недавно и были гораздо безобидней гопников в подворотне, крикливых соседей и странного дедка в автобусе — по крайней мере, они не пытались причинить никакого вреда. Привидениями или чертями этих существ назвать было трудно; они проявлялись в реальности как зерно и пятна на фотопленке, вроде бы относились к общей картинке, но были больше, чем просто изображением. Другой слой, другая характеристика — не цвет, а текстура, не энергия, а что-то пассивное, как неумолимо движущийся механизм. Мама сидеть на кухне не стала — заметив стеклянный блеск в моих глазах, она вернулась к свечению телевизора и прерванному вязанию. Когда я принимался методично топтать взглядом пространство, достучаться до меня становилось нереально. "Если бы ты понимала, что я не такой, как все - любила бы, как сейчас? — подумал я, схватив с тумбочки сигареты, — Или испугалась бы? Родители очень боятся, когда их дети оказываются другими: наркоманами, гомосексуалами, проститутками, всеми теми, о ком старшее поколение говорит с омерзением. А я сошел с ума, мама. В этом нелегко признаться, но это такая же часть меня, как ноги или язык". Курить решил выйти на балкон, а то опять разорется.
Ночь еще не наступила, но ее чернильные когти тянулись с запада. На соседнем балконе кто-то был - до ноздрей донесся острый запах сигарет, и, чтобы не отставать, я закурил тоже. Квартира слева пустовала много лет, даже странно, что я пропустил заезд свежего мяса в наш старый дом. Мы не смотрели друг на друга, лишь выдыхали в одном направлении серебристые облака.
- Погода супер.
Я усмехнулся уголком губ.
- Когда не идет дождь.
Обладательница хрипловатого голоса фыркнула. Такой тембр обычно можно услышать где-то в душевной социальной рекламе о сиротах - теплый, глубокий, актерский голос с идеальной дикцией. Я обернулся и посмотрел на новую соседку - в полутьме ее кожа казалась синюшной. Длинная грива серебристо-светлых волос собрана в неряшливый хвост, отдельные прядки подчеркнули лицо в форме сердечка и прозрачные глаза в обрамлении пушистых ресниц - пожалуй, слишком пушистых и черных, чтобы быть натуральными. Маленькая, подумал я. Какой у нее рост? От силы метр семьдесят, а то и меньше. Все в ней было крошечным - и пухлогубый рот, и нос, блестящий то ли от косметики, то ли от пота, и черная юбка, из-под которой по левому бедру ползла цепочка татуировки - аморфная масса из собачьих голов, огрызающихся во все стороны. Мы обменялись с незнакомкой вежливыми улыбками и снова отвернулись друг от друга.
Впереди вышагивало нечто огромное, похожее на колоссального слизня, если бы только у слизней были ноги. Оно медленно мерило шагами город, двигаясь по прямой и не замечая ни зданий, ни водоемов. Тучное серое тело прошло сквозь скелет недостроя, а я вздрогнул. Чертовщина.
- Это к дождю, - вздохнула девушка.
Она затушила окурок о перила своего балкона, не заметив моего пристального взгляда и повисшей на губах сигареты.
- Что именно? - решил уточнить я. Да, появление каланчи в тридцать этажей всегда предзнаменовало дождь, вот только откуда об этом знать ей? Никто его, кроме меня, не видел.
- Ну этот, - девица мотнула головой и кисло скривила губы, - червяк на ходулях. Ты же тоже его видишь, я заметила, как ты смотришь на город.
- Может, я любовался закатом.
- Так ведь почти ночь на дворе. Ни закатом, ни мной ты не любовался, дружище.
Она улыбнулась и, подняв руку на прощание, исчезла за балконной дверью - там ее ждал свой собственный желтый свет, людской оберег от тварей с изнанки. Я застыл, несмотря на то, что осенний холод потушил сигарету и уже начал пробираться внутрь, под домашнюю кофту.
Медленно закапал дождь.
II СИГАРЕТЫ
Клеенчатая дверь винного цвета, заклепки кое-где уже отвалились. Бронзовая девятка тускло поблескивала в свете подъездного светильника, и чем дольше я на неё смотрел, тем страннее казался плавный изгиб цифры, похожий на шею лебедя. Девятая квартира - обитель чудачки-блондинки, видевшей монстров, как и я сам. Выходя на лестничную площадку уже второй день, не мог не бросить взгляд на соседнюю дверь, за которой царило молчание; щелчок замка раздавался лишь вечером, часов в восемь, и сплетался с механическим стоном лифта. Я лежал на кровати одетым и слушал, как дом проталкивает его сквозь ржавый пищевод. За стеной что-то монотонно скоблилось - не то крыса, не то невидимая тварь.
«Она видит то же, что и я, - думал я, разглядывая дорожку из трещин на потолке. - С ума сходят поодиночке, так, кажется, в «Простоквашино» было сказано. А у нас одна шиза на двоих. Так не бывает. Значит, нам нужно поговорить... как только ее поймать?» Каждый день я срывался в коридор, но прежде, чем успевал обуться, блондинка уже исчезала в лифтовом чреве, словно знала о моих намерениях заранее.
В тишине комнаты раздалось хищное: "Хац!" - кто-то хрустнул челюстями в стенной начинке. Я встал с кровати и заглянул в комод. Странно, здесь вчера лежала целая пачка сигарет, а теперь ничего. В глубине шкафа уныло перекатывались комочки пыли и опилки, но ни крошечки табака, ни запаха.
- Маман, ты сиги мои выкинула? - крикнул я, вырвав ящик из комода. Бесполезно. Пустой.
- Вот ещё, - лениво протянула мама из кухни. - По твоим ящикам не шарю.
- Бляха-муха, - выругался я. - Если вещи мои таскаешь, так хоть деньгами компенсируй! Целая пачка была ещё...
- Разговорчики! - Мамин голос опасно набрал силу. - Не трогала я твои вещи, Марк. Может, тебе вселенная знак подаёт?
Будто бы вселенной есть дело до таких, как я. Еще мгновение я сердито сверлил взглядом пространство, но подавил желание съязвить в ответ и, взяв скользкую полосатую олимпийку, вывалился в коридор. Мама выглянула из кухни и поджала губы.
- Деньги из «лягушки» возьмёшь, если надо. Ни копейки на твое дерьмо не дам.
«Лягушкой» мы называли керамическую фигурку с фальшивой позолотой - большую жабу, хапающую ртом китайские монетки. Вокруг корявых лап лежала груда рублей и копеек, которые никак не желали приумножаться даже под действием чар азиатского божка. Бросив на маму испепеляющий взгляд, я сгреб всю мелочь из блюдца.
В засранном лифте мигала лампочка. От желтого света сквозь закопченный плафон создавалось ощущение, словно ты опускаешься в заброшенную шахту, все глубже и глубже под землю - тотальная клаустрофобия в рамках многоквартирника. Лифт щелкал на каждом этаже и вибрировал, с трудом полз вниз, а я представлял у него короткие крепенькие ножки, цепляющиеся за невидимые опоры и дрожащие от натуги. Кто знает, быть может так и было.
Серый пузырь подъезда лопнул за спиной с писком домофона; на улице оказалось очень туманно, сыро и мрачно, воздух пророс белесым налетом, как плесенью. Из осенней мглы вырастали другие дома, цветные хребты качелей, пузатые ларьки - все как один закрытые ржавыми ставнями. Я чертыхнулся, полоснув взглядом по размокшим листовкам на заборе: стареющие звезды эстрады и неизвестные сверхновые, которым суждено вспыхнуть и погаснуть. Курить хотелось так сильно, что пальцы невольно прилипали друг к другу - два вместе, остальные порознь, как будто меж ними зажата сигарета.
Впереди блеснул красный огонек. Блондинка-соседка привалилась к рифленой спине забора и с неприличным наслаждением затянулась дымом; я остановился, недоуменно глядя на нее. Совпадение ли - встретиться снова в большом городе. Люди иногда даже живя вместе не встречаются сутками - просто ходят по разным орбитам, непересекающиеся дороги. Блондинка выдохнула облако и посмотрела сквозь него на меня - глаза голубые, как вечер, круглые и по-детски распахнутые.
- Закурить есть? - спросил я.
Девушка усмехнулась и протянула белую пачку тонких сигарет.
- Пожалуйста.
Я подхватил огонек из ее легких когтистых ручек и затянулся. Не сиги, а палочки от чупа-чупса, до того невесомые. Мне таких сразу две надо будет засосать. Блондинка смотрела на меня то ли с насмешкой, то ли с сочувствием - непонятный такой взгляд, будто я подошел избитый или заблеванный. Я в свою очередь разглядывал ее с не меньшим бесстыдством - пока голубые глаза не спрятались в тени искусственных ресниц.
- Лидия.
Она вскинула голову и улыбнулась, но не мне, а как будто бы проезжающей мимо машине. Я не сразу понял, что блондинка назвала свое имя - ее эфемерность не сочеталась с земным, простым набором звуков, похожим на порядковый номер.
- Марк.
- Странное имя. Почему не Миша, Коля?
- Почему не Маша, Катя?
Лида прыснула, из ноздрей потек серый дым. Какая же она Лидия? Лидуша, душечка из соседней квартиры, девочка с леденцовыми глазами и дутыми губками. Прокуренный ребенок. Последним выстраданным вдохом я прикончил сигарету и бросил под ноги фильтр. Кажется, в сумеречных глазах Лиды промелькнул упрек, ведь свой окурок она опустила в перекошенный мусорный бак.
- Ты куда-то спешишь? - поинтересовался я.
- Нет, - пожала плечами Лида. - Все мои встречи уже состоялись, дальше спешить некуда. А что?
Задавая вопрос, она знала ответ. Я накинул капюшон на голову и смерил Лиду оценивающим взглядом. Туман расступился на мгновение, позволяя оценить ее одежду: тонкие черные колготки в цыпках затяжек, пережившие явно не одно надевание, серая футболка заправлена в джинсовые шорты, крошечные стопы упакованы в ботинки на толстой подошве. Под кожаной курткой угадываются хрупкие плечи. Весь облик - от жесткого контура скул и запаха сигарет до первой робкой стрелки на капроне - попытка показать зубы и огрубить то, что родилось без шипов. Лидуша расправила плечи, выпячивая крошечную грудь. Ну что за птица.
- Прогуляемся, может? Поговорить надо.
Лида хмыкнула и поправила невидимую выбившуюся прядь.
- Я знаю, о чем ты хочешь поговорить. Еще на балконе себя выдал - так смотрел, будто привидение увидел.
Мы сделали шаг вместе по тротуару, не глядя друг на друга. Мимо проехал желтый автобус - яркий фонарик, аквариум без воды; в нем запечатлелись задумчивые и угрюмые лица. Ослепленный его цыплячьим оттенком, я осознал, насколько же серый мир вокруг по осени: кто-то выкрасил в сепию привычные улицы, я больше не узнавал эти пыльные оградки, стволы деревьев и дома. Единственные яркие предметы - этот желтый автобус, россыпь оконных огней и перышки афиш на остановке. Чуть повыше моего плеча прыгал светлый хвостик Лидуши. "Что ты делаешь, птичка, на черной ветке, оглядываясь тревожно?" - спрашивал Бродский. Что отвечала птичка, я уже не помнил, но точно знал, что диалог был мрачным и философским - что-то про рогатки и вечность.
- Я думал, это плод моего воображения, - хрипло сказал я.
- Все мы плод чьего-то воображения, - неопределенно ответила Лида, поводя плечами. - Они есть, мы есть. Кто более реален - они или мы? Им хотя бы не нужно притворяться кем-то, кем они не были никогда. Они находятся где-то между, в другом слое. Как картины из эпоксидной смолы, видел такие?
- Конечно. И что же... они безобидные?
- Они могут прорастать в нас, если мы не держим себя в руках, - пожала плечами Лида - Если мы им чертим дорогу к своим эмоциям. Я видела, как красная плесень врастает в живых, неприятная штука. Но если ты понимаешь, что они там, а ты - здесь, все будет хорошо.
Мы свернули за двенадцатиэтажкой на улице Матросова - только здесь были такие красивые дома, облицованные алым кирпичом, - и остановились. Хрупкая ручка Лиды выпрямилась, указывая на что-то впереди. Там развалилось что-то темное, древнее и дыроватое - туша "девятки", истекшей ржавчиной. Авто не смогло бы уехать, даже если бы хозяин вдруг объявился - некто снял колеса и поставил механический труп на бетонные блоки. Но вовсе не это привлекло мое внимание - из-под сгнившего днища, из разбитых окон и приоткрытой двери высовывались странные алые плети, суставчатые и угрожающе заостренные, похожие на паучьи ноги. Я не смог бы дотронуться до них, но невооруженным глазом видел: там, в своей реальности, они влажные, покрытые бурой жижей и волокнистые, как вареное мясо... Ближняя конечность вздрогнула, и я отшатнулся.
- Мы можем видеть ту сторону, потому что ближе к ней, вот и все, - пожала плечами Лида. - Мы живем на луковице, протяни руку, и она пройдет сквозь тысячи слоев. Сначала материальный - пылинки в воздухе, потом невидимые взвеси микроскопической живности, а дальше - упущенные возможности, тени, эмоции, пленочки эфемерного, что облекают твердь параллелей, в которых живут другие.
- Сама придумала?
- Люблю придумывать.
Я раздраженно уставился на нее, а Лида посмотрела в ответ с выражением на лице, какое появляется у родителя, пытающемуся научить тупого ребенка счету. Я невольно фыркнул - смешное сочетание серьезности и детскости нежных черт. Я знаю Лиду без тогдашних пяти минут - полчаса, а она тут мне рассказывает о каком-то эфемерном, о слоях, о вечности. "Не простые сигареты курит, - подумалось мне. - Либо принимает что-нибудь. Хотя на вид совершенно нормальная. Но так ведь и я тоже нормальный для кого-то... на вид..."
- Вот эта штука, которая тут растет - красная плесень, - едва ли не по слогам сказала Лида. - Растет там, где чья-то жизнь резко оборвалась - залитые кровью проулки, раскуроченные тачки. Конкретно здесь плесень маленькая, вот я видела у железнодорожного вокзала местечко - там заросли так заросли, идти страшно. Кого-то хорошо покромсали.
Холодное спокойствие, с которым эта крошка говорила про странные красные плети, выбило меня из колеи. Лида очень складно придумывала легенды, как будто это было чем-то нормальным, что происходит каждый день. Плесень, слои, монстры. Я снова попросил сигарету и закурил, жадно хватаясь за дым, поднимаясь с ним выше.
- Странно это, вдруг встретить человека, который такой же, как я. - Я сплюнул под ноги и хмуро покачал головой. - Такой шанс один на миллион выпадает, а то и не выпадает вовсе.
- Да, ты прав, - улыбка Лиды увяла, она вздохнула. - Я живу с ними так давно, что уже не воспринимаю как что-то странное.
- У меня только одно объяснение, - задумчиво произнес я, разглядывая кнопку на фильтре сигареты. Вот черт, и не заметил поначалу! Под большим пальцем кнопка хрустнула, и горький дым заледенел в ментоловом аромате. - Либо я обкурился, либо сплю. Вот только косяка у меня нет и не было, а спать так рано не ложусь. Ты что-то сделала со мной, признайся? Я бы так просто за незнакомой девахой не пошел.
Лидия фыркнула и смахнула на спину серебристый хвостик, прежде лежавший на плече. Она вызывала странное желание - смотреть на нее, идти за ней след в след, слушать каждое слово, вытканное грудным голосом. Наверное, это потому что у нее в кармане есть сигареты.
Кстати о птичках.
- Мне надо в ларек какой-нибудь, купить сиги, - сказал я.
Почувствовав фантомные боли от похудевшей пачки, Лидуша тронула карман. Потом, правда, спохватилась и кивнула куда-то в сторону:
- Так вон же стоит будка, возьми и купи.
Как будто по волшебству в тумане родился огонечек железного куба через дорогу, чудом еще не закрывшегося. Внутри горел рыжий свет и двигалось что-то темное. В двух шагах от ларька я почуял маслянистый запах беляшей, которых в витрине и близко не было - ответ, правда, на сей вопрос пришел сразу же, как открылось квадратное окошко. Заточенное в панцирь постсоветского чудища тело жевало комок жареного теста и смотрело на меня таким унылым взглядом, словно я постучал в двери ее дома. "А кто его знает, может, она живет как улитка там, внутри? - подумалось мне. - Такая жирная, что в двери уже не пролазит. Не было здесь этого ларька, а она высунула свои коленчатые ноги и перенесла его с одного места в спальном районе на другое". Вслух, однако, своих догадок я не озвучил.
- Бонд синий.
- Сто пятьдесят за пачку, - грохнуло толстое существо.
- А чё так дорого? - рявкнул я в ответ, подавшись головой в крохотное окошко. Внутри пахло противно и удушливо, да еще и было достаточно грязно, поэтому я все-таки сдал, сдерживая тошноту.
- Захочешь курить - возьмешь! - бросила кассирша. - Брать будешь или нет? Я закрываюсь уже, вообще-то!
- Да не бери, Марк. - Лида нерешительно подергала меня за рукав. - Я тебе своих дам. Нам хватит.
Я помедлил и все-таки отступил. Окошко захлопнулось, свет погас; в чернильной мгле внутри ларек стал каким-то мертвым, мне на миг даже почудились ценники из конца девяностых, оранжевые и ярко-зеленые, но стоило моргнуть - и наваждение исчезло. Финита ля комедия, товарищи, этот маппет исполнил свое шоу, для продолжения положите в окошко сто пятьдесят рублей. Лидуша протягивала свою пачку.
Пахло ментолом... и чем-то еще. Холодным. Должно быть, осенью: мокрыми псинами, остывающей землей, горький душок - опавшая листва под деревьями. Мир сплетался не в музыку, а в безмолвный, на первый взгляд, парфюмерный роман; отовсюду к нам крались запахи, как крошечные призраки, привлеченные красными всполохами сигарет. Никотиновая горечь, подслащенная человеческим дыханием, асфальтная тяжесть, смертельная стылость тумана, пыль-пыль-пыль от серых панельных могильников для живых. Ольфакторная смерть, я забивал этим сорным воздухом легкие, а потом поворачивал голову к Лиде и замирал - от нее пахло иначе. Букетом лилий, кремом для рук, белым брусочком мыла. Бельем с мороза. Приятный такой, чистый запах. Строгие альдегиды. Ее суть, не способная спрятаться в кожу и шипы. Рядом с Лидой мир, который казался фантазией, прорывал реальность - они менялись местами.
Мы остановились на пешеходном переходе. В ближайшей к тротуару "Ладе" я увидел уже знакомые багровые следы - они проросли сквозь мужчину за рулем и тонким розовым налетом покрывали личико одиннадцатилетнего мальчика рядом. Он повернулся ко мне - глаза мертвой рыбы, широко распахнутые и пустые. Свет горит, а в доме никого. Между моими пальцами поползли тонкие Лидины.
- Мне кажется, в этой машине что-то произошло, - прошептала она, когда загорелся зеленый, а людской поток забурлил через нарисованную решетку перехода. - Что-то, что заставило плесень расти на живых. Как думаешь, может быть, это тоска по погибшему близкому?
- Бесишь ты меня, - нервно признался я, когда нас вынесло на противоположный берег дороги. - Говоришь такие вещи, какие можно только в фильмах услышишь. Я такие фильмы терпеть не могу.
Лида засмеялась; неожиданно ее смех оказался звонким и свежим, живее, чем голос. Когда он угас, вокруг стало еще темнее - как после салюта. Тогда я понял, что поход за сигаретами сильно затянулся, а еще - что пальцы Лиды все еще сплетены с моими, и поэтому жуткие видения обретают плоть. Каким-то образом мы с Лидой вместе запускали какой-то цикл, совсем как ключик - музыкальную шкатулку. Пора было возвращаться домой.
Обратный путь показался короче. Только у подъезда рука Лиды выскользнула из моей ладони, и это принесло небывалое облегчение, будто она сжимала мое горло, а не пальцы.
- Не ментол был в твоих сигаретах.
- Рассказывай.
Мы остановились напротив друг друга. Она у своей двери, я у своей. Прощаться не хотелось, потому что казалось, что больше мы никогда не увидимся - странное ощущение, абсолютно абсурдное. При желании я мог бы перелезть через балкон и увидеть Лиду, ее квартиру и желтый свет лампочки, но это уже в крайнем случае.
- Не ходи ко мне под дверь больше, - сказала Лида, скривив губы. - Выглядишь как маньяк. Как захочешь встретиться - просто позвони или в стену постучи, у нас кухонная - общая. Вот мой номер, кстати.
Она записала его на сигаретной пачке и передала мне - внутри болталась последняя сигарета, специально для меня. Очень романтично. Не успел я поблагодарить, как Лида уже скрылась в недрах квартиры, отрезая меня от своего личного мирка, как ненужный фрагмент.
III КОФЕ И ПЕРЕУЛКИ
Мы бы встретились снова, я точно знаю - если бы только не произошел ряд странных событий, напугавших меня до чертей.
Во-первых, я был уверен, что позади осталась суббота, и поэтому совсем растерялся, когда проснулся на следующий день и увидел крошечное "сб" на экране телефона. То же самое - на календаре в кухне, из маминых уст и на перекидном органайзере, который автоматически менял дату и день недели после полуночи. Возле последнего я прилип надолго, соображая, как же такое могло случиться. Бросив подозрительный взгляд на паука, скорчившегося в углу, я постучал пальцем по металлической стойке. Календарь исправно работал уже полгода, батарейки я менял недавно - с чего идиотничать? Или тоже решил сойти с ума, как хозяин? Допустим, можно было перепутать дни недели, но, дойдя до университета и увидев субботнее расписание, я совсем пропал.
Во-вторых, каждый день я проходил дворами, минуя ряд "хрущевок" с тремя осыпающимися мозаиками в красно-желто-синих тонах: первая иллюстрировала мужчину в солдатской форме, женщину с серпом в руках и маленького мальчика впереди, словно прошлое, настоящее и будущее народа; вторая - космонавт в сферической и откровенно уродской ракете, рассекающей космос, полный колючих звезд; третья - работяги, бросающие что-то в печную утробу с длинной лопаты. И женщина, и работяги, и мальчик и даже звезды - все они были пугающе холодными, мощными, презрительными и гордыми. Идя мимо я каждый раз казался себе меньше и незначительней, как будто внушительное прошлое до сих пор отбрасывало тень на грядущие поколения. Но в эту субботу, проклятую повторную субботу, я встретился взглядом только с космонавтом и троицей; работяги исчезли, на их месте была серая пустота - коммунальщики выели наследие слоем штукатурки. Посыл советских людей оказался силен, но слой мертвой замазки - сильнее. Мне оставалось лишь верить в то, что мозаика продолжает сверлить суровым взглядом штукатурное одеяло с той стороны.
В прохладном холле университета я опустил десять рублей в прорезь автомата и заказал чаю. За уютным журчанием не слышно было легких шагов одногруппницы, подкравшейся и разглядывающей меня с напускным равнодушием.
- Привет, Марк.
От неожиданности я подпрыгнул и обжегся кипятком из стаканчика.
- Привет, Оль.
Она улыбнулась - после брекетов улыбка была ровной и красивой. Мы с Олей были знакомы со школы, и меня терзала смутная догадка - она поступила сюда лишь потому, что это место выбрал я сам. В визжащей, звенящей, пахнущей летним ремонтом и мелом школе мы вращались в разных кругах, но Оля все равно находила способы пересечься со мной. Маленький печальный спутник, крошка-Ио. Красивая, но неинтересная.
- Как ты? Хмурый какой-то.
- Тебе кажется. - Я вынул стакан из хромированных клешней и отпил. Кисло, горячо, невкусно. - Просто утро какое-то... мрачноватое. Погода отстой.
- А я хотела тебя позвать погулять куда-нибудь, - Оля склонила голову на бок и снова разулыбалась - совсем как кошка, позарившаяся на птичку. - Если тебя дождь не пугает...
Я пожал плечами, глядя на нее. Свеженькая, белозубая, с выпрямленными каштановыми волосами, отбрасывающими зеркальный блеск. В глаза нарочно не смотрел, но отмечал для себя - темные. Засасывающие, горько-шоколадные, те, в которые лучше не смотреть, чтобы не заблудиться. Большая грудь, полные бедра, коротковатые ноги, оливковая кожа. Оля налилась красками со школьных времен, полностью перезагрузила себя, как будто не было тех одиннадцати лет игнорирования со стороны сверстников и обидных кличек из-за очков, старомодных юбок, туфель на квадратном каблуке.
- Давай, я не против.
- Ой, хорошо! - Оля приятно заволновалась и снова отбросила назад гладкие волосы. - Тогда в "Хаусе" в шесть? Там вкусные вафли с грибами...
Я дальше не слушал - плевать, честно говоря, какие там вафли. Звонкий щебет Оли превратился в назойливый шум на заднем плане - впереди ярко горел образ полоски кожи из-под ползущего вверх свитера. И, быть может, краешек бюстгальтера. Так же просто, как съесть бутерброд - Оля возвышенных чувств не вызывала, но думать о физическом априори легче, чем о духовном.
После пар я миновал душные коридоры, выложенные кафелем, как чешуей, прорвался сквозь путы олиных глаз и ее сладкого голоска и выбросил себя в ледяное пространство улицы. Сразу стало легче дышать - чтобы компенсировать эту свободу, заткнул рот сигаретой. Той самой, оставленной Лидой; рука замахнулась, чтобы выбросить пачку под ноги, но остановилась. Черные цифры номера телефона. Заманчиво было - позвать Лиду вновь пройтись по улицам города, поднять каждый старый валун, каждое гнилое бревно, чтобы увидеть червей и мокрицу из потустороннего мира. Вот только...
Вот только секса у меня не было очень давно. А Оля - она ближе, чем нептунианка Лида. Проще. Легче. Мягче. Она не заключена в кожу и капрон, не пахнет простынями с мороза...
Да уж.
Идя домой, дышал в воротник. Думал о девушках - случайных, избранных, несостоявшихся. Разных. Ароматных, красивых, стеснительных, пестрых, как бабочки. Ни одна из них не была похожа на Лидушу. Совсем как в той песне: "Неведомое наслаждение, которое может стать ядом через несколько глотков"*. Я замычал слова на манер полузабытой песни и пожалел, что с собой нет наушников - слова и музыка очень подходили под антураж промозглой улицы.
Вместо песни в уши впился скрежет качели. Я обернулся и впился взглядом в маленькую фигурку ребенка, раскачивающегося туда-сюда, как маятник. Желто-красная куртка, полосатая голубая шапка и алые резиновые сапожки навевали воспоминания о детских фотографиях из начала девяностых. Ребенок зависал лишь на секунду в самом низу, чтобы оттолкнуться подошвами от вязкой грязи и вновь взлететь к выцветшему небу. Других движений не было - маленькие пальчики, покрасневшие от холода или натуги, намертво вцепились в твердые перекладины.
- Пацан, иди домой, - грубо окликнул его я.
Ноль внимания. Мальчишка продолжил раскачиваться, склонив голову. Хмыкнув, я пошел к своему подъезду - мало ли, аутист какой-то. Может, мать его выводит с утра на площадку, сажает, толкает - и он мотается туда-сюда до самого вечера, воздухом дышит. Ночью же, вроде бы, его нет на площадке. Хотя, если честно, я старался не выглядывать на улицу по ночам.
За час до свидания морось превратилась в настоящий проливной дождь. Мать не сказала ни слова по поводу моего желания прогуляться - только рассеянно посмотрела вслед, погруженная в свои мысли. В ванной я скептически посмотрел на отражение и оттянул пальцами кудрявую прядь над глазами. Оля-то наверняка сейчас накладывает всякую невкусную хренотень на лицо - вылепить скулы, бросить тень под челюсть, создать блеск там, где надо, а не где решили сальные железы. Хорошо, что мужик уже рождается красивым. Усмехнувшись, взъерошил волосы, умылся ледяной водой. Я себя люблю, будто это не со мной.**
Кофейня "Хаус" находилась через четыре улицы от дома - крошечное здание, упершееся плечами в банк и стоматологию. Слева - огромная витрина, освещенная лампочками, по ту сторону прокинута стойка для желающих сделать эффектное селфи в ярком электрическом свете. Я мрачно взглянул на стайку школьниц в узких джинсах и коротких платьицах; их чистенькие лица блаженно улыбались, длинные ресницы рассекали воздух, как крылья. Я миновал их пеструю компанию, стремясь занять самое дальнее место, возле обычного окна.
- Что-то заказываете? - Перед столом материализовалась девушка в черном переднике.
- Нет, - буркнул я, снимая промокшую куртку.
- У нас нельзя просто сидеть... - официантка устало посмотрела на меня. - Хотя бы кофе закажите.
Я внимательно оглядел ее: тату на запястье, пухлое, но милое личико, каштановые волосы. Глаза ввалились от усталости, но все равно не потускнели, не утратили чудный оттенок виски. Кофейное солнышко. Она отвела взгляд и упрямо уставилась в блокнот.
- Кофе. Черный. - Чтобы не смущать девушку, я сделал вид, что разглядываю ламинированный листок меню. - Я тут жду кое-кого, может, она что-то будет.
- Кофе, поняла.
Официантка резко развернулась на каблуках и ушла за прилавок, откуда на меня недобро выглядывал бариста. Не хватало еще, чтобы выкинули из кофейни, как из какой-то пивнухи. Не то, чтобы не хотелось сорвать свидание, просто перед Олей неудобно. Получив голубую чашку с кофе, я небрежно развалился на диванчике и уставился в телефон. Интересно, есть ли Лида в какой-либо из соцсетей? Она выглядела как человек, который очень много времени проводит в чатиках, но при этом - совсем оторванный от общества. Да какая разница, собственно? Вряд ли Лиде интересен клоун, который торчит перед ее дверью. Разозлившись на самого себя, я от души хлебнул кофе и почувствовал, как нёбо покрывается волдырями.
- Приветик.
Голос теплый, веселый, живой. Оля сняла пальтишко и кокетливо улыбнулась мне с высоты каблуков; на волосах искрились дождинки. Она стала такая ладная и фигуристая и прекрасно понимала это, подчеркнув форму строгой водолазкой и юбкой. Я с удовольствием проследил за движением ног в коричневых колготках, кокетливо прячущихся под стол.
- Супер, - вырвалось у меня. Оля вскинула бровь. - Ну... я имею в виду, прикольная ты. Красивая, типа. Изменилась со школьных времен.
Оля улыбнулась и кокетливо подперла голову рукой:
- А что, раньше некрасивая была?
Какой ожидаемый, истинно женский вопрос! Я скривил рот в неловкой усмешке. Оля, вроде бы, уже забыла про неудачный комплимент и водила пальцем по меню. Мой цепкий взгляд подмечал ее мясистые запястья, родинку на подбородке, темные круги под глазами, зерненую от макияжа кожа. Слева на скуле - два маленьких перламутровых жировика, как крошечные жемчужинки. Почему-то стало неприятно и дурно, как будто я изменял самому себе, пойдя на этой свидание.
- Так вообще чем занимаешься? - спросила Оля, отдавая официантке меню и устный заказ.
- В универе учусь, с тобой вместе, - улыбнулся я.
- Да нет, вне учебы... - Почему-то она смутилась и рассмеялась.
Я пожал плечами. Разглядываю чудовищ вокруг, общаюсь с блондинками-наркоманками, курю сигареты с ментолом, не нажимая кнопку. Так, что ли? Какой-то короткий список получается, если исключить стандартное "ем, сплю". Зачем вообще этот условный опрос? Не все ли равно, чем ты занимаешься дома, если сейчас не там? Это же не собеседование.
- Да ничем особенным, - спокойно ответил я, двигая пустую кружку по столу. - Что мы все обо мне, о себе расскажи.
Оля словно только этого и ждала, сразу же пустилась в долгие рассказы о себе любимой: скрапбукинг, блог, изучение итальянского языка. И модель, и гений, и художник. Вот уж где резюме получилось бы страниц на пятьдесят - просто умница, красавица, комсомолка, ни прибавить - ни убавить. Принесли панна-котту - белый слизень в рамке алых ягод, - а Оля все трещала без умолку, набивала меня ненужными фактами и историями, как помойное ведро, пока я не переполнился.
- А что тебе в девушках нравится? - игриво стрельнула глазками Оля.
- Сиськи.
- Дурак! - она надулась, но все-таки невольно выпрямилась. Да, Оля, твои подойдут. Можешь не тревожиться.
- Ну, ум люблю. Чтобы было о чем поговорить, чтобы у нее свое мнение было...
Я загибал пальцы, а Оля жадно слушала - еще чуть-чуть и начнет записывать на будущее. Незаметно я перевел разговор на нее, и девичьи щеки раскраснелись от смущения. Сейчас, румяная и скромная, молчаливая, она была красивее, чем когда разговаривала о своих достоинствах.
- Может, пойдем? - вкрадчиво спросил я. - Хватит уже тут сидеть.
- Куда?
Я улыбнулся. Оля все поняла и дрожащим голосом подозвала официантку.
Под дождем мы бежали до рыжей высотки с вытаращенными квадратами стеклопакетов, потом карабкались, задыхаясь, по лестнице на седьмой этаж - я ловил Олю сзади и сжимал обеими руками талию, но пальцам было далеко, чтобы встретиться. Она смеялась и ускользала, а я, разочарованный, оставался позади. Душная темень квартиры, запах освежителя воздуха и стирального порошка; организм проснулся и понял, что скоро случится, струны рвануло и натянуло до предела от вида круглой, большой груди в чашечках бежевого бюстгальтера. Цвет глаз так и остался загадкой - не смотрел, чтобы не утонуть, не увязнуть, не пропасть. Достаточно было мягкого, как свежий хлеб, тела, пахнущего лосьоном, конфетами, чем-то жизнерадостным и неуместным. Это мне не понравилось, поэтому уткнулся носом в мокрые от пота волосы, но оттуда куснул рецепторы дерзкий аромат духов. "Что ж ты воняешь так? - злобно подумал я. - Неужели так стесняешься своей природы, что вынуждена мимикрировать под арбуз или карамельку?". Взгляд упал на изгиб спины, темную ложбинку, делившую тело надвое, две ямочки над ягодицами, темный пух волос на шее, я судорожно схватил в кулак каштановую гриву, дернул, визг - чаша переполнилась и хлынула через край.
Все кончилось быстро и как-то скомкано: когда Оля пришла в себя, она снова заговорила, на этот раз сонным, мягким, сладким голосом, который был еще хуже, чем ее духи. Я слушал этот неугомонный клекот, пока он не превратился в шепот и не слился со звуком дождя за окном; потом встал, надел штаны, футболку, подобрал с пола куртку и исчез за щелчком дверного замка. Было и было. Спасибо, что ли.
По пути домой почему-то резануло шрам. Я остановился, сунул руку под одежду и, нащупав серебристую вязь рубца, замер. Боль тягучей пульсацией распространялась вдоль шрама, слишком старого, чтобы болеть, а я, недоумевающий, стоял под дождем и путанно соображал. Взгляд расширенных глаз выхватил силуэт впереди, щелкнул затвор узнавания. Лида. Стоит возле крыльца супермаркета, что-то набирает в телефоне со скучающим лицом. В уголке губ повисла сигарета. Глядя на ее отстраненный вид, я явственно ощутил карамельную вонь от своей кожи - сладострастная зараза, полный отврат. Оля воняла, как все ярмарки мира вместе взятые. Чтобы очиститься от ее незримого присутствия, я ускорил шаг, приближаясь к Лиде, и заметил ее кривую улыбку.
- Я тебя по шагам узнала, - поделилась она, стряхнув в лужу пепел. - Ты даже ходишь злобно.
- Злобно? - я моргнул.
Она посмотрела искоса. Голубые-голубые, спокойные и безучастные глаза Лиды. В них я глядел свободно, в отличие от темных дыр Оли или любых других. Удивительно, насколько разными и выразительными могут быть глаза, с какой легкостью они порабощают чужую волю, затягивают, приманивают. Рядом с Лидой я почувствовал себя... понятнее. Как будто она рассказала, зачем я здесь и почему, одним своим существованием.
- Ты чего такой взъерошенный? - Лида выбросила сигаретный окурок в урну и теперь уже посмотрела в упор.
- Так, прогуливался... - Почему-то неловко было рассказывать про секс со старой знакомой, несмотря на то, что Лиде было бы все равно. Совсем как признаваться, что обосрал штаны - ощущение было таким же. Перед ней хотелось быть невинным и своим, а не нахалом, ускользающим от спящих после секса девиц.
Лида прочесала пятерней влажные светлые волосы:
- Ты домой?
- Ну...
- Вместе пойдем?
Я кивнул и неожиданно для самого себя подставил локоть - ну и ну, настоящий джентльмен. Лида взялась за руку спокойно, но почему-то печально улыбнулась. Мы молчали - тишина стала для меня наградой после олиной трескотни и, как ни странно, она принесла даже больше удовольствия, чем тот перепихон. Я смотрел под ноги, прислушиваясь к ощущениям; внизу мелькали мои грязные кроссовки и лидины ботинки на толстой подошве. Сквозь черный капрон просвечивали покрасневшие от холода коленки. Мир вокруг разомкнулся, как ужасающая устрица, показал перламутровые недра неизведанного; из проулка между двумя пятиэтажными панельками показалось огромное тощее тело - что-то серое, многоногое, исполинское слепо вглядывалось в видимый только ему пейзаж. Пока я сжимал до немоты в суставах лидину ладонь, чудище подняло многочисленные колени над головой, собирая их в горсть, вывалило изогнутый торс на тротуар и проезжую часть. Парализованные, мы смотрели на покрытую наростами морду, усеянную топазового цвета глазами, на зубастый рот на уровне груди, пока колосс не подобрался и не устремился к противоположному проулку. Лида пришла в себя первой: она тронула меня за плечо и заглянула в темное пространство между двумя пятиэтажками.
- Смотри-ка, как много здесь всякого говна, - констатировала она. - Даже не представляю, чем этот красавчик мог тут заниматься. Оно же и интереснее, да?.. Можно додумать. Эй, ты чего бледный такой?
Я покачал головой, разглядывая проулок. Распотрошенная помойка, ржавый отсек для пластика потек рыжим, как жертва убийства; поодаль, подобравшись, сидел драный кот в бело-чёрные пятна, как корова из детской книжки. Лида все смотрела и смотрела мне в лицо с каким-то смутным напряжением, будто ждала, что я брошусь в ответ. Моргнул. Улыбнулся, только улыбка вышла какой-то болезненной.
- Да я всегда бледный.
Снова пахло лилиями, простынями и морозными узорами на окне. Лида смотрела вперед, в ее голубых глазах плыла изувеченная реальность, подвластная нам двоим. А я смотрел на нее сквозь завесу черных намокших кудрей и думал: как это стало возможным, что между нами оказался брошен трап понимания? Удивительно, как много раз я пытался понять девушек, но каждый раз сценарий приходил к одному и тому же. Лидуша, Лидочка... Это случилось, как удар молнии. Раз - и все. Замок защелкнулся, ключ выброшен, первая нота дудочки Крысолова прозвучала - и я пошел, все равно куда, хоть на верную смерть. Страшное счастье просто быть рядом, страшная боль - понимать, что это не надолго.
Расставание снова настало возле квартиры. Лида остановилась, но обернулась ко мне и тепло улыбнулась. Сердце застучало так сильно, что заглушило тихий стук, с которым закрылась ее винного цвета дверь; я так и остался на воняющей сыростью лестничной площадке, вдыхая эту забитую пыль, запах чего-то белого - от кожи Лиды - и хлора. Стерильность и грязь. На пороге моей квартиры застыл пушистым изваянием Огрыз.
В полутемной гостиной мама дремала в кресле перед телевизором - голубоватые отблески экрана плавали по заострившемуся лицу, как лунные блики. Я прикрыл дверь. Пусть спит, понежится хотя бы во сне. Невыносимо было представлять, как она донимает меня расспросами.
Огрыз дождался, пока я лягу на кровать, и устроился сверху "буханочкой", аккуратно сложив лапки. Я потрепал его по шее и разблокировал экран телефона. Набрал контакт Лиды в мессенджере, несмело вывел большим пальцем:
- Спасибо, что ты есть. Потому что тогда я тоже могу быть.
Сетевой статус Лиды не высветился, но две галочки зажглись голубым. Прочитано. Не отвечено.
___________________________________
*The Neighbourhood - Reflections
**Intelligency - Narciss
IV КРАСНОЕ
На обоях темнело пятно - еще недавно здесь висело зеркало. Оно было старым-старым, с проплешинами, с рамой в железных гроздьях винограда - сплошное уродство, но маме вещица досталась от бабушки в наследство, поэтому еще занимала почетное место на стене. А теперь - только тень, отпечаток, бесплотный след. Я мрачно уставился на него и почесал затылок.
- Мам, а зеркало-то где?
Мама как-то странно посмотрела на меня, пожала плечами и вернулась к готовке. Под острым ножом плавилась сахаристая плоть помидоров. Отлично, очень хорошо. Сейчас прикидывается дурочкой, потом будет обвинять меня в пропаже. Скажет, что я на наркоту подсел, тащу из дома анти-ква-ри-ат, чтобы выручить деньги на дозу. Под сердцем как-то беспокойно ёкнуло: на балконе под половицей ждал своего часа сверточек с темно-зелеными комьями. Желая удостовериться в дислокации схрона, я взял сигареты и, выйдя на балкон, прикрыл за собой дверь. Под велосипед, отодвинуть мешок с рыболовными снастями. Вот здесь был краешек половицы, шершавый от порепавшейся краски, ржавый гвоздик - для виду... а теперь ничего. Пол гладкий, ровный, досочка к досочке. Накатил иррациональный ужас, сродни тому, что наваливается в вечерней чаще леса; я скребнул по доскам, но не нашел ничего, кроме пары заноз. Пустота блаженная. Если бы мать нашла схрон, воплей было бы ого-го. Отхлестала бы по морде свертком, вывернула уши до вишневой красноты, как малолетнему хулигану, а то бы и фонарь поставила. Мама у меня такая, горячая... тревожистая. Не хотелось ее тревожить еще сильнее своими вопросами. Поэтому я сплюнул на пол от негодования, нагреб сверху снасти, поправил велосипед. Не судьба. Только куда тайник делся? Не придумал же я его себе - там, бывало, приходилось прятать сигареты в подростковом возрасте да краденый перочинный ножик с красивой костяной ручкой. Секреты выросли вместе со мной, а теперь тайник затянулся, как рана, исчез. Бред.
Проведя ревизию, я обнаружил, что пропало еще много мелких безделушек и вполне себе необходимых вещей: хромированный штопор, моя старая сумка, тарелки с синими цветами, швейный набор, золотистые настенные часы в виде браслета, блок спичек в коричневой хрустящей бумаге. Вещи, которые ничего не объединяло, исчезли, канули куда-то в невидимую воронку; увидев, как я выгребаю из недр тумбочки шерстяные шарфы и носки, мама покрутила пальцем у виска. Устав от бесплодных поисков, я присел на стул и хмуро уставился в потолок; в углу потрескалась побелка, загнулся отстающий кусочек обоев. "Только сейчас стал замечать, как тесно, душно и стремно у меня дома, - тоскливо подумал я. По квадрату серого неба неслись чернильные облака. - Надо бы выйти на балкон, что ли, может быть... может быть..."
"Может быть, встречу Лиду", - мысль, которая рвалась на волю, но я сдерживался. Странное ощущение, думать о ней, как алкоголику - помнить, что в закромах еще осталась бутылка водки. Доползти, добраться, достать ее, отвинтить неверными руками крышечку, и теплое забытье на какое-то время, а потом снова черная-черная пустота. Ведь водки больше нет, а когда будет - неизвестно. Выйдя на балкон, я даже забыл взять с собой сигареты, а Лида уже была там. Вместо одежды - кружевной топ, под который уходила неглубокая ложбинка, узкие боксеры обтянули тощий зад. Она босиком стояла на бетоне и смотрела вдаль, подперев щеку рукой. Я с неприличным любопытством уставился на затейливую татуировку на ее бедре: собаки, собаки, собаки... Они спускались с левой ягодицы, злобно огрызались, щерили белозубые пасти, и из целой массы голов я нашел одну, глядящую прямо на меня.
- Трехглавый Цербер, хищный и громадный, собачьим лаем лает на народ, который вязнет в этой топи смрадной. Его глаза багровы, вздут живот, жир в черной бороде, когтисты руки... он мучит души, кожу с мясом рвет.
Лида оглянулась на меня и улыбнулась одними губами. В ровном дневном свете глаза прозрачные, как родник.
- Это что такое? - хрипло спросил я, небрежно облокотившись на поручень.
- Данте Алигьери, - ответила Лида, отворачиваясь.
Теперь она смотрела вперед, а я - на нее. Моё "вперед", которое было куда как интереснее эстетичных ебеней, не меняющихся годами. Татуированная куряга с обесцвеченными волосами, искусственными ресницами и неприличным гардеробом, но при этом какая-то лунно-загадочная, точеная, умная. Лида мимикрировала под размалеванную дурищу лишь внешним видом, стоило ей только посмотреть на собеседника своими морскими глазами, задумчивыми и мрачными, как последнее сомнение в ее низком интеллекте рассыпалось в прах. Наблюдать, как в ее голове разворачивает кольца холодный разум, было так же жутко, как обнаружить вдруг в крошечной девочке жажду убийства.
- Тараканы у тебя в башке, чувствую, размером с собаку, - попробовал пошутить я. - Так и скребутся...
- Покажи мне человека без тараканов, - устало ответила Лида. - Люди все такие - одержимые мясистым, жирным паразитом под названием "мозг". А мозг в процессе жизнедеятельности отрыгивает тараканов. Нормальное явление. Если у человека их нет, значит, в черепе у него пусто.
Она прикрыла глаза и подставила лицо легкому ветру. Вольные пряди волос обвели ее скулы, мягко легли на губы. Красивая, подумал я. Красивая-красивая-красиваякраси... Стоп, Марк. Остановись. Ты скользишь вниз по наледи, прямо в пасть к чудовищу, неумолимое движение еще можно затормозить, так тормозни! Посмотри лучше на пэ-образный арочный выход из двора, на побеленные голые стволы деревьев (кое-где еще машут платочки осенних листьев), на цепочку припаркованных автомобилей. Затормози. Посмотри на уродливое, чтобы придержать красивое. Отложить любовь - совсем как отсрочить оргазм, отвлекся - и уже все, уже все.
- Пойдем к тебе? - предложил я.
- Нет.
Лида выпрямилась. Лицо у нее враз осунулось, стало костистым и злым. Я понял, что предложил лишку, и пошел на попятную:
- Ну так я не ради... не чтобы...
Слова превратились в тесто и забились меж зубов. Неужели так сложно - просто сказать, что это не попытка припасть к симпатичной маленькой заднице, а желание очутиться ближе? Между нами все время были слои: стены, балконные перила, одежда, сигаретный дым. А мне хотелось коснуться матовой кожи, чтобы убедиться, что она не бред и не галлюцинация. Желание, которое переросло меня и причиняло боль. Лида посмотрела в упор, и в ее глазах я явственно прочел отказ; собаки на татуировке отчего-то стали еще страшнее. Тогда, чтобы сгладить неловкость, я поднял руки:
- Да все, все. Я понял, ноу проблемс. Больше эту тему не подниму. Ты только скажи мне, пожалуйста, ты как вообще отнеслась бы к тому, что я вдруг понял, что двинулся по тебе?
Лида уже взялась за балконную дверь, но помедлила. Губы приподнялись, и можно было бы даже вообразить улыбку, если б не неподвижные глаза.
- Еще одному двинутому в моей жизни будет тесновато.
- Это кто там такой двинутый у тебя? - почти выкрикнул я, в секунду потеряв опору под ногами.
- Я.
Дверь захлопнулась. Последняя буква, последнее слово, фигура, человек повисли в воздухе - терпкое "я", удар языка о нёбо. Да она издевается, пришла в голову мысль. Просто играет, как кошка - мышью. Стоя на балконе, я почувствовал сначала огромное облегчение, что за вопросом не грянуло мужское имя, потом - злость на Лиду за эту показную загадочность, и только затем - невыразимую тоску.
Прощай, дорогая, сними кольцо, выпиши вестник мод. И можешь плюнуть тому в лицо, кто место мое займет.
Да-да, я удивился лидиному Алигьери, а сам вспоминал Бродского. Ничего особенного - просто Бродский завещал не выходить из комнаты, и я большую часть времени пытался следовать его указанию. Я закурил и злобно выдохнул весь воздух, что был в легких, весь дым и лидины альдегиды, все белые лилии и чудовищ. Долой твой яд, девочка, я надышался тобой и спятил, отравился, как бензиновыми парами. С новым вдохом стало чуть легче. Потом снова. Совсем как шаги, что отдаляют тебя от места крушения. От места, где ты погиб.
Лужи на тротуарах покрылись хрустящей ледяной корочкой. Зима вползала постепенно, но все еще не показывалась - белая клякса краски в стакане с водой, разворачивает свои призрачные щупальца, пока не заполнит собой все. Сзади почудилось движение - завернувшись в вязаную кофту, мама вышла ко мне и встала рядом, подслеповато моргая после комнатной темени.
- Замерз, сына?
- Да нет, - соврал я, спрятав дрожащие пальцы в рукава.
Она вздохнула и положила голову мне на плечо. Когда-то мама была такой же, как Лида, должно быть - непокорной, дикой, непонятной. Кубик Рубика, который еще никто не собрал, а если и пытался, то нагло выламывал ряд за рядом, менял наклейки местами, все что угодно, лишь бы не стараться. Как так некто сложил головоломку в целое, а потом зачал меня - непонятно. Мы смотрели вниз так, будто видели двор впервые, и аккомпанементом к бессмысленному бдению выступал отвратительный скрежет качелей. Я медленно опустил руку с сигаретой, не донеся до рта; три ряда окон на четырехэтажном доме. Кто-то стер ластиком целый этаж, превратил обычное жилое здание в нелепицу.
- Ты замечала, что там на четвертом этаже окон нет? - поинтересовался я у матери.
Она отодвинулась и уставилась на меня так, что у меня зашевелились волосы: взгляд откуда-то из другой реальности, полуиспуганный-полунасмешливый, как будто бы я вдруг спросил у нее, как меня зовут и где я, собственно, нахожусь. Пепельный столбик упал на перила.
- Ну так там только три этажа, Марк. Всегда так было.
- Ты чего мне мозги лечишь? - Я начал злиться. - Там на четвертом этаже жила твоя подружка, Киселева... Помнишь, Киселева Оксана? Вы вечно с ней останавливались на улице и трындели по полчаса.
- Так она на третьем жила! - страдальческим тоном заметила мама. - Иди-ка приляг, Марк, у тебя с головой что-то не то сегодня. Окон нет... четыре этажа...
Мама исчезла за занавесками, оставив меня в одиночестве. Я поднял глаза и снова увидел колосса, шагающего по городу, слишком далеко, чтобы сравнять его с землей. Из-за обворованного на один этаж здания выглянула костистая морда неизвестного чудовища, разделенная надвое - вторая половина глядела в другую сторону, облизывая сухие дряблые губы длинным языком. "Сколько вас еще таких, уродов, - подумал я. - Знали бы вы, как сильно я не хочу вас видеть". Я понимал, чего жду тут, морозя кости в наступающих сумерках, но желаемому не суждено было случиться, не в этот вечер - Лидия не появилась вновь. Я стрельнул окурок подальше от балкона и зашел домой. Неистово выкручивало от странного желания просто посмотреть на нее, постоять рядом, вдохнуть запах чистоты и мороза. Прикасаться... да разве это возможно? Дотронуться до матовой кожи - так же нереально, как схватить за хвост какое-либо из ее (наших) чудовищ из подворотни. Вот и остается довольствоваться лишь отраженным от хрупкого тела светом и ароматом. Наши чудовища... Я вдруг понял, как сильно хотел бы разделить свои видения с Лидой, чтобы никогда больше не вздрагивать от страха, когда из подворотни высовывается жуткое рыло.
Сны ночью снились странные. Обнаженная Лидия стояла передо мной, кокетливо согнув ногу в колене и поставив руку на талию, но сексуального в этом было столько же, сколько в кадавре на столе патологоанатома. Она улыбалась в полный рот и что-то говорила мягким голосом, ее близость, запах, тепло сводили с ума. Мы были рядом, сплочены, как никогда не были и не будем, но что-то во всем процессе, несмотря на исступленное красивое лицо напротив, отвращало. Кожа Лиды оказалась на ощупь сухой и гладкой, как гипсовый слепок, а волосы таяли под ладонями, как комки сахарной ваты - я проводил пятерней по шелковистой белокурой головке, а она проседала под прикосновениями, росилась ртутными каплями... "Наши чудовища нас берегут, - шептала Лида вязким ртом. - Они намного безопаснее тебе подобных, Марк". Я обливался потом, пока ее тело таяло, как карамелька.
Когда кошмар отступил, я сел в постели и вытер краешком одеяла мокрое лицо. Решение пришло в несвежий ночной ум стремительно, как будто долго дожидалось своего часа; я вышел на лестничную площадку как был - в трусах и футболке, не позаботившись даже о том, чтобы обуться. Дверь соседней квартиры горела красным в желтом сумраке, как демоническая пасть - кровавость обивки, пришедшая на смену спокойному винному цвету, тоже была какой-то фантазийной, ненастоящей. Я нажал кнопку звонка, но не услышал ни звука. Выждав мучительную минуту, грохнул босой ногой по двери, чтобы наверняка. Было все равно, что подумает Лида или ее сожители (были ведь у нее сожители?), главное - достучаться. Дотянуться. Вырваться в реальность из пугающих недомолвок и видений...
Я затаил дыхание - за дверью послышался тихий шорох. Выпуклая полусфера глазка почернела, и от этого почему-то по коже побежали мурашки. Чужой взгляд холодно оглядывал мою фигуру, застывшую на лестничной площадке.
- Лид, ты? - хрипло осведомился я.
Молчание. Некто смотрел, но не отвечал. Неуютно переступив с ноги на ногу на сыром бетоне, я прижался к замочной скважине и прошептал:
- Впусти меня, пожалуйста. Надо тебя увидеть. Мне кошмар приснился. Хочу увидеть тебя. Хочу, Лида...
Я умолял под дверью, едва ли не скулил, но единственным звуком все еще был лишь мой голос, охрипший от тревоги; Лида была совсем рядом, за перегородкой из дерева, гвоздей и клеенки. Когда я был готов к тому, чтобы разразиться ругательствами, потусторонний слушатель наконец-то подал голос. Тихий рокот просочился сквозь замочную скважину и медленно вырос в пустом воздухе, превращаясь в утробное рычание. Я попятился, не отрывая взгляда от дверного багрянца, и пятился целую вечность, пока спиной не подпер собственный косяк. Холодная ручка доверчиво ткнулась в ладонь, щелкнул замок, пахнуло родной квартирой. Очутившись на своей территории, я медленно выдохнул и истерически вздрогнул. За спиной оставался дверной глазок, крошечный, но в сейчас казавшийся дулом пистолета.
Чтобы прийти в себя, включил холодную воду в раковине, а потом сунул под струю голову.
Спать той ночью больше не пришлось. Стоило только лечь в постель, как в изножье тут же появился Огрыз и затоптался в попытке устроиться поудобнее. Я не возражал против такого нахальства, потому что кошачьи лапы, месившие одеяло, были настоящими и понятными, в отличие от Лиды и ее строгого телохранителя с собачьей пастью. В полудреме я перевернулся на бок, нечаянно вывалив из устроенного меж голеней гнезда кота; простынь была холодной и какой-то слишком шелковистой, непривычной, в душной комнате не дышалось, но за окном клубился такой туман, что становилось жутко - откроешь окно, а он хлынет в комнату, как лавина. Поэтому я вдыхал тяжело, с хрипом, елозил мокрой головой по подушке и цеплялся за обрывки снов, как за айсберги, но никак не мог уплыть вслед за ними в открытый океан сновидений.
Рассвет забрезжил в восемь утра. Огрыз тарахтел где-то на полу - не выдержал моих бессонных судорог. "Надо бы кофе выпить", - подумал я и выглянул в окно. Туман не рассеялся, белый свет заливал улицу и обгладывал дома. Мама всегда варила отличный кофе, надо бы попросить о чашке "айриш крим", а то без сливочного, жаристого запаха зерен мне сегодня было совсем погано. Огрыз кладбищенски завыл, от этого ни с того ни с сего по предплечьям побежали мурашки.
- Маман? - протянул я. - Сделаешь кофе?
Тишина. "Спит, наверное, - подумал я. - Странно. Время девятый час, она встает обычно часов в семь... Какой день сегодня вообще? Вроде бы мне не на учебу... или на учебу? Почему-то кажется, что нет". Я метнулся к электронному календарю, но остановился. Темный квадратик, чистый от пыли, напоминал меловый контур, какой чертят вокруг трупа, а самого календаря не было. Я облизнул сухие губы. Остается телефон, он точно все расскажет. В эпоху массового побега в виртуальность нет ничего надежнее, чем светящийся дисплей - главное, не забывать вовремя подкармливать стекло-металлического карманного монстра. Телефон нашелся сразу, но крошечное "сб" под квадратными цифрами с временем оказалось последней каплей. Чтобы не упасть, схватился за край стола и чуть не свалил его; от поднятого шума Огрыз вылетел из комнаты, выгнув спину. Сколько уже длится эта суббота? Наверное, телефон глючит. Суббота была... когда она была? Позавчера я улыбался Оле в кофейне, значит, позавчера. Покусывая губы, открыл месседжер и поискал сообщения - вот они, на своем месте, только еще три непрочитанных.
- Почему ты ушел так быстро?
Оля расстроилась. Вместо укола совести я испытал раздражение - мы ничего друг другу не обещали. Ушел и ушел. Или ей было мало? Что-то сомневаюсь. Следующим сообщением шел бессмысленный набор красных от злости смайликов, похожих на сигналы светофора, все три - предупреждающие. Последнее шло позже остальных:
- Ясно.
- Ага, - дописал я и отправил. Потом подумал и, найдя в библиотеке нужный смайл, расхохотался им прямо в лицо Оли нагло, до голубых слез. Иди в жопу, Оля.
Я ничего не понимал. Руки тряслись. В субботу мы встречались с ней, но сегодня снова суббота. О встрече Оля помнит, значит, это не день сурка. Тогда что же? Я утер взмокший от пота лоб и вышел в основное меню контактов. Ведомый какими-то неясными пока еще мыслями, зашел в список и полистал до буквы "Л". Она была там одна такая, пять букв - Лидия.
- Я приходил к тебе под двери ночью, хотя ты просила так не делать. У тебя собака, что ли?
Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано. Я подождал еще немного и, злобно стуча пальцами, продолжил:
- Ты поэтому не захотела меня к себе звать? Чтобы это животное мне кишки не выпустило?
На слове "кишки" галочки вдруг посинели, хотя сетевой статус Лиды не обозначился. Наверное, сидит инкогнито, подумал я. Она помолчала, обдумывая разумный ответ и причины, по которым меня могло занести к ней под дверь в глухой ночи.
Печатает...
- Не поэтому.
Я возмущенно вчитался в два слова, но продолжения не последовало. Тогда схватил пачку сигарет и кофту, провел пальцем по хребту Огрыза наудачу - шерстка еще не улеглась после пережитого потрясения - и ворвался в мамину комнату. В эту минуту меня не взволновал ни безмолвно работающий телевизор на новостном канале, ни мамино отсутствие и собранный диван, ни желтый шарф, превратившийся уже в огромный плед; на балконе сунул в рот сигарету, подкурил и, выдохнув облако дыма, перекинул ногу через решетчатую перегородку. Потом, плотно упершись пахом, вторую. До балкона Лиды было рукой подать, а внизу зияла пропасть, заполненная белым воздухом, и эта самая пропасть как-то враз выбила всю самоуверенность из меня. Что я скажу? Что мне нужно в ее квартире? Я даже не попаду внутрь, мне не удастся миновать балконную дверь, ведь все нормальные люди запираются.
Но ведь Лида не была нормальной, да?
Я вытянул руку и прыгнул вперед. Балконная решетка была грязной и склизкой; пока перелазил, большая часть черного налета осталась на штанах и футболке. Я судорожно вздохнул, почувствовав твердую поверхность под ногами, и стряхнул пепел с сигареты. Вот мы и здесь, Лидочка. Вот твоя дверь - мне достаточно толкнуть ее, чтобы попасть внутрь, в квартиру, которая до сих пор была загадкой, но никаких ответов от пребывания внутри не появилось. Наоборот - каждый сантиметр здесь был тайной, и старая советская мебель, и холодный комок простыни на кровати с продавленной сеткой, и толстый слой пыли на полках и столах.
- Лид? - неуверенно позвал я.
Шагнул в пустое пространство, как в холодный космос; из-под ног прыснули не то колобочки пыли, не то какие-то маленькие теневые твари, похожие на раков-отшельников. Серые стены испускали эхо от каждого шага, как передразнивали. Я вышел в темный аппендикс коридора, прислушался – тишина. В кухне пахло маслом и пирогами, но не горячими, а такими, уже остывшими и засохшими. Бело-голубые квадраты плитки в желтых брызгах старого масла, квадратный бирюзовый стол, испещренный засечками, бедненький гарнитур. Трудно было представить Лиду в этой квартире, увидеть мысленно, как она ест здесь, спит на грязной необитаемой кровати, хранит вещи в скрипучих шкафах. Поймав эту мысль, я распахнул ближайшие створки, но увидел только шкафью спину изнутри. Ничего. Никакой жизни в этой квартире не билось, ничего горячего не ходило по коридору, как кровь – по жилам. Вот тебе и ответ, Марк, только ничего он не дал. «Вышла, может? – неуверенно подумал я, вернувшись в комнату с балконом. – А вещи как?.. А кухня эта? В туалете счетчиков нет, посуда вся старомодная, провода по стенам. Бабке здесь могильник, а молодой девчонке как?» Должно быть, это шутка такая? В последней попытке прояснить что-то, я распахнул дверь ванной и включил свет. Лампочка в чёрном патроне моргнула; из ванны по стенам змеилась красная плесень, напитавшиеся кровью, жирные щупальца врастали под штукатурку, зловеще покачивались. Кто-то здесь вскрыл себе вены, подумал я. Хорошо истёк и удобрил собой цветы погибели, которые живых не различали и не видели, зато красное любили. Поборов тошноту, рассмотрел клумбу: какие-то лианы венчались коронкой, как у актинии, другие – острым когтем, стало быть, мужской цветок и женский. Как раз такой нацелился мне в лоб, как дуло заряженного пистолета.
- Ничего ты мне не сделаешь, тварь поганая, - сказал я. - Я тут, а ты там.
Цветок вдруг спружинил, хлестнулся влево и вонзил пику мне прямо в плечо. Боль ожгла, я скользнул руками по гладкому и пульсирующему стеблю, упал на липкий пол. Потеряв жертву, цветок вернулся к молчаливому бдению, покачиваясь в пространстве, словно ничего не произошло. Доказательством того, что мне не привиделось, была кровь, выступившая из припухшей раны. Почему он напал? Плесень так же далека до меня, как Юпитер до Земли. Лида так говорила... "Лида, Лида" - разозлился я на себя.
А потом взвизгнул:
- Лида говорила! Да какая разница...
Я отполз на приличное расстояние от ванной, только потом поднялся. Адреналин вскипятил кровь, дышать было трудно. Лида говорила. А можно верить Лиде? Квартира необитаема, это факт, собаки здесь не было никакой, как и следов ее пребывания. Да и следов Лиды – тоже... Везде грязно, липко и пусто, и даже если бы Лиде хотелось дурить меня, выходя из квартиры и заходя в другую, все это выглядело просто как жалкие попытки как-то объяснить неправильность происходящего. Вернувшись к кровати и морщась от боли, я сел на краешек и достал телефон. Набрал сообщение дрожащими пальцами одной руки – от подушечек по экрану расползались ржавые следы, поэтому буквы жались неправильно и не к месту.
- Тук-тук. Я у тебя в гостях, вот только ты смылась куда-то. Где ты, Лид? Меня твоя герань в ванной ужалила. Они ядовитые? Если да, так даже лучше. Отмучаюсь сам и тебя тоже отмучаю.
- Я все объясню, но не сегодня, - холодно парировала Лида, быстрее, чем мое сообщение упало к ней. - Все будет. Ты слишком торопишься.
Я выпрямился и стиснул зубы. Мой мир исчезает. Вещи, люди, даже дни – и те пытаются испариться. Я в вечной субботе, там, куда все пытаются попасть, только мне бы вернуться в понедельник. Ты одна, кажется, знаешь, как это сделать, но постоянно ускользаешь от ответа. Я тороплюсь, потому что боюсь, что завтра пропадёт все, к чему я привык и что берегу. Что на это скажешь? Пальцы соскользнули с вопросительного знака, от этого последняя фраза стала горчить.
Она прочла, но упрямо молчала. На светящийся экран капнула кровь – теперь уже из носа. Я утёр лицо рукавом, теперь горячее и соленое было повсюду. Руки, щеки, губы...
- Сучка.
Подавись и этим. Пропади ты пропадом, Лида. Я скомкал простынь и приложил к носу – пусть отстирывает потом, как хочет, если это ее квартира, конечно. Сердце тоскливо вжималось само в себя от каждой мысли об ангеле с меткой Цербера. Больно это, оказывается, – заболеть кем-то, оказаться пришитым к мертвецу, к равнодушному изваянию. Никогда не встречал ещё девушку, способную взобраться внутрь целиком, а когда встретил, она всадила перо меж рёбер. Больно. Сам виноват, рассудил я. Позволил заморочить себе голову загадкой, туманами, крутостью поворотов. Ведь любим мы не других людей, а свои собственные черты в этих людях. Чувствуем выступы там, где у нас углубления, и понимаем – так и должно быть. Лида мимикрировала удобно под родственную душу, а я и попался. Увидел собственную небрежность в движениях поджарого тела, свои же недомолвки и взгляд исподлобья, понял, что я дома – а то не дом был, а капкан.
А хребет уже перебит.
Задохнулся.
Не потрудившись умыться, я вышел из склепа с советской мебелью, слетел по лестнице нетопырём. За спину уходил подъезд, ускользала улица, уплывали прохожие. Сомнения в их реальности стали так сильны, что я, поддавшись, нагло заглядывал в чужие омуты глаз, позволял другим ужасаться кровавым подтекам на лице, хотя раньше избегал поднимать голову. Чьи-то угловатые плечи врезались в меня, как акульи плавники.
- Чувак, ты норм?..
- Помощь нужна?
- Это кровь, что ли?
- Ты посмотри...
Они мелькали быстро, как картинки слайда, сейчас есть, а потом уже нет. Какая разница, что подумают люди, если через мгновение их слизнет улица? Чудовища из темных углов тянули свой воздух носом - кровью пропитывается не только людское измерение, но и все измерения тоже, она как кислота Чужого, которая растворяла слои в отсеках "Ностромо". Биение жизни плавит тонкие пленочки незримого.
Внезапно я увидел Лиду посреди этого бессмысленного потока. Увидел и замер, истекая кровью, как какой-то псих, поражённый галлюцинацией. В голубых кукольных глазах плескался мягкий укор. И снова одна из собачьих голов на татуировке смотрела на меня сквозь решетку капрона. Цербер все видит, куда ни спрячься.
- Ну ты и дрянь, - процедил я сквозь зубы, когда она приблизилась.
- Так все говорят, - просто согласилась Лида.
Она смотрела на мое плечо, на лицо, а видела только красное. Я вдыхал отравленный ею воздух – сладкий, но почему-то особенно ледяной, пропитанный белым мускусом, хрустящим, как первый снег. Окровавленная рука прикоснулась к белокурому локону, отбросила его с пронзительных глаз; Лида смотрела настороженно, сжимая губы сердечком.
- Почему тебе надо это, а? - спросил я, а кровь попала в рот и зашкворчала, пошла пузырями. - Обманывать, ускользать. Почему все не может быть просто?
Лидия улыбнулась, поднесла сигарету ко рту и хорошо вобрала в легкие колючий ментоловый дым. Я завороженно смотрел, как впали на секунду ее щеки, заструились серебристые языки меж зубов и губ.
- Очнись, Марк.
Было очень жарко. Удар в грудь, кобальтовые глаза. Кто-то что-то кричал...
Очнулся на своем диване. Кто-то набросил на лицо шерстяной желтый плед, и теперь все виделось сквозь его пушистую решетку. Под лопатки поддерживали жесткие пружины. Тишина, спокойствие, моя квартира - может, встреча со Снежной королевой приснилась, как и ее обитель, похожая больше на чрево одиночества? Не в силах больше терпеть адский жар от пледа, я отбросил его и вдохнул затхлый воздух. Все. Крыша поехала, однозначно. Главное, вовремя это признать, чтобы идти себе спокойно на дно и не дрыгаться.
- Огрыз, кис-кис! - позвал я.
Молчание. Обошел комнаты, приседая и сгибаясь, но не нашел ни единой живой души. Зато неживых - толпы; из каждой тени под кроватью, шкафами, гарнитуром на меня смотрели немигающие глаза. Теперь почему-то они были ближе, чем улица за окном, чем советская мозаика, старые панельки, голоса за стенами, реальнее, чем я сам. И теперь они видели меня - сотни колючих огоньков молочного цвета, цепко следящих за мной.
- Мам?
На негнущихся ногах вышел в кухню, поставил чайник, и он уютно засопел. Живот болел очень сильно, резкая такая, необычная боль; я поднял футболку и внимательно осмотрел спайки шрамов - зарубцевавшееся прошлое. Болеть там было нечему, разве только это какие-то фантомы под кожей. Кухня вокруг смыкалась каменным куполом. Время шло. На улице сначала было бело, потом посерело, а к вечеру сгущалась сливовая мгла; темнело и в квартире, и, чтобы разогнать жутких существ, молчаливо тянущихся из углов, я включил всюду свет. Когда часы остановились на двадцати одном, я достал телефон и набрал маму.
- Набранный вами номер не существует, - прогнусавил робот сквозь шорох связи. - Проверьте цифры и наберите заново...
Мама не вернулась домой ни в десять, ни за полночь. И, когда я очнулся с утра, судорожно сжимая телефон в задубевшей ладони, в квартире царила только жадная тишина.
V ПЕРВОЗДАННАЯ ПУСТОТА
Помнишь, мам, в детстве я часто кричал ночами, заставлял тебя подскакивать и слепо метаться, ища путь в темноте к моей кровати? Снилось мне тогда, что я возвращаюсь домой, но там никого. Горит свет, чайник еще горячий, бубнит телевизор, но в коридоре и комнатах гуляет сквозняк, ни об кого не споткнувшись. Почему-то эта пустота меня пугала так, что заставляла вопить во все горло, лишь бы прогнать видение безлюдного лимба. Крик был спасительным заклинанием, он призывал пару рук, которые прижимали меня к груди, пахнущей жареным луком, а тени отступали назад, по углам.
Теперь же, мам, мне кричать хочется, но страшно: вдруг лимб не исчезнет, а руки все равно появятся из ниоткуда. И не твои вовсе.
Докурил пачку сигарет - последняя крошилась в пальцах табаком и прохудилась совсем, пока я мял ее. Последняя. Последняя. Ниточка дыма соединяла с реальностью, с привычным. Чтобы не мерзнуть, завернулся в желтый шарф-плед и сел на мамин диван. В телевизоре женский голос что-то говорил на фоне серой автомобильной дороги. Я раздраженно поморщился, но нечто в сюжете показалось смутно знакомым - настолько, что внимание очистилось, чтобы вместить уже виденное. Дорога, темный профиль крупной машины с развороченным корпусом, две широкие полосы на асфальте, автобусная остановка лежит на боку, как мертвый мамонт из стекла и железа. Кадр переключается на пятна хищного красного цвета, острые осколки блестят в них, как леденцы. Я узнаю сумку, брошенную здесь же - оттуда выглядывают листочки бумаги, на которых, должно быть, записаны лекции. Легковой автомобиль врезался в остановку, трое пострадавших, четверо погибших. Водитель был пьян, как черт, пытался скрыться с места преступления, но был задержан свидетелями в довольно жесткой форме. В кадр влезает опухшая рожа с багровыми ссадинами на лице и рукой на перевязи. Мгновение он что-то бормочет, не глядя в камеру, оператор выхватывает его мутные, как мыльные пузыри, глаза. Я смотрю в них и вижу тень себя самого на автобусной остановке, тень молоденькой девушки с белокурой гривой волос и дерзкой улыбкой.
- Телефончиком не поделишься?
В сыром воздухе изо рта летит пар. Она усмехается, один взмах черных искусственных ресниц, а под ними глаза - бирюзовые-бирюзовые, как мартовское небо. Не могут быть они такими от природы, подумал я тогда. Унесла на тот свет ресницы, крашенные волосы и тату, так почему бы и не быть линзам?
Лидуша.
Не успела рта открыть, как пронзительно завизжали колеса, чудовищный удар, скрежет металла и звон стекла, кто-то совсем рядом закричал так, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Вот и все, Лид. Вот мы и убиты, лежали, наверное, рядом, вместе и ушли.
- Сука! - заорал я.
Телевизор замолчал. Теперь в тишине раздавалось только свистящее дыхание. Но я же живой, да? Мне больно, живот ноет - наверное, шрам. Теперь ясно, от чего он появился, хотя все естество отрицает - там проделал свой путь скальпель патологоанатома. Я вдохнул всей грудью - вот воздух. Почему тогда все вокруг такое привычное и знакомое? Поддавшись панике, я вышел на балкон, но попятился - мир поглотил странный белый туман, густой, как молоко. Теперь исчезли не мелкие вещицы, а весь город. Все.
В дверь позвонили. Не чувствуя под собой ног, я вернулся в комнату и посмотрел в глазок, но ничего и никого не увидел. Мама бы открыла - у нее свой ключ, это я вечно все терял и расшвыривал. Шеи коснулось что-то жесткое и шершавое; я подпрыгнул от неожиданности и обернулся как раз вовремя, чтобы заметить длинную черную руку, свисающую с потолка. Тень, похожая на советского чугунного чертика, осклабилась - во рту блеснули серые треугольные зубы. Только сейчас я заметил, как обрадовались чудовища, до сих пор молча выжидающие в укрытиях: они наступали из ванной, кухни и спальни, крались из маминой комнаты, в пустых глазах - голод и нетерпение, хотя движения обманчиво медлительны. Я осел у двери, лихорадочно разглядывая прежде безобидных квартирантов - теперь они видели меня, почуяли, когда я совсем-совсем умер. Город, вещи, мама - все пропало, остался лишь я и мое чистилище, из которого не выбраться.
- Марк, открой! - донесся звонкий голос из-за двери.
Чудовища не издавали ни звука, и поэтому наводили еще больше страха. Я поднялся, нажал на дверную ручку, но чужие лапы уже схватили за локоть и потянули к себе. Холодный металл легко выскользнул из вспотевшей руки, выход стал неумолимо отдаляться. "Зато теперь наступит воскресенье, - почти радостно подумал я. - Надоела уже эта суббота". Кто-то взял за горло - хоть бы не мучали, а сразу сожрали... От темных тел ничем не пахло, их глотки оставались немыми, никакого признака жизни, кроме движения. Все-таки умирать в какофонии звуков было не так страшно, как в полном молчании. С усилием разжав цепкие острые пальцы какого-то черта, я рванулся вперед и выдал хрипящее, почти неслышное и единственное:
- Зайди!
И Лида послушалась. Дверь распахнулась, за порог хлынул ледяной туман, чудовища застыли в нерешительности, когда тонкая девичья ручка схватила меня за протянутую ладонь и рванула с нечеловеческой силой. Запах Лиды морозно обжег носоглотку, но я глотал его, как спасительный кислород. Лидушечка, жертва несчастного случая - она стояла в мертвенном дневном свете, источая какую-то странную энергию, воздух вокруг кристаллизовался и царапал. Сзади щелкнул замок захлопываемой двери. Все, тишина. Лида пригладила растрепавшиеся волосы и обессиленно схватилась за перила. Круглые, как камешки, костяшки побелели, а мне показалось, что вокруг ее пальцев по старой покрашенной поверхности поползли ледяные узоры.
- Лид...
- Тише.
Она выпрямилась и стояла теперь напротив, закрыв глаза - и Лида, и не Лида вовсе. Похожая на себя еще меньше, чем тогда в моем кошмаре. За хрупкой фигуркой качнулась черная многоглавая тень. Татуировка с бледного оголенного бедра стекала на пол смоляными каплями и уползала за спину, едва заметно вспучиваясь. Я смотрел на жуткого пришельца, надеясь, что ничего чуднее уже не увижу, но Лида вдруг взглянула прямо на меня, и глаза у нее больше не были синими - в них тоже был туман, как за окнами.
- Может, ты хотя бы объяснишь, что за жесть происходит? - спросил я дрожащим голосом. - Я понял, что мы с тобой в морге уже спим, а сейчас тогда что? Рай? Или Ад? Или чистилище? Я вообще-то некрещеный...
- Оставь, пожалуйста, - отстраненно оборвала меня Лида. Она переступила с ноги на ногу, и жуткая тень повторила движение позади. - Лимбы-раи, что там у тебя еще в голове. Ты мертв, Марк, да. И эта девочка, Лида, тоже. У вас время смерти одно и то же, только шли параллельно. В ее сознании ты отводил Лидочку в чрево, в твоем это сделает Лидочка.
- Ни черта не понял, - прошептал я, нервно усмехнувшись. - Так Лида ты или не Лида?
Она покачала головой и протянула мне сигарету:
- Образ я, который ты видел последним. У каждого свой проводник. По последней и на выход?
Отказываться и расспрашивать не стал, только взял ослабевшими пальцами ломкую белую палочку. Мы молча закурили, глядя куда угодно, только не на друг друга. Кружилась голова, а курево карусели только усилило. Может, если упаду тут в обморок, дальше идти не придется? Девушка с лицом Лиды посмотрела нежно, с сочувствием, и улыбнулась, как будто бы был повод для радости. Бедная Лида, знала бы ты при жизни, что кто-то натянет твой образ, как костюм, лишь бы я пошел за мороком прямиком в неизвестность?
- Я же влюбился в тебя, - хрипло сказал я. - Думал, живой человек. А ты, выходит, нет?
- Живой человек завтра мертвый, - просто сказала лже-Лида. - Что влюбился - спасибо, наверное. Такое случается очень редко, жаль, что я так не смогу. Сегодня я провожу тебя, Марк, и на том попрощаемся.
"Так она, получается, Смерть? - думал я, разглядывая хрупкий профиль в кучеряшках дыма. - Или что-то вроде Харона. Лицо украла у мертвеца, чтобы доверился и привык. И правда, будь это костлявая с косой, было бы страшно и противно, а тут, когда за руку держит милая девушка, почти даже приятно".
- Я сказал "зайди" в шутку, как бы, - я усмехнулся. - Дверь была закрыта.
- Здесь закрытые двери только у меня бывают, - сумрачно заметила Лида, разглядывая тлеющую сигарету. - Но если бы ты промолчал, тени тебя растерзали. Человек - как многоквартирный дом, окна в нем гаснут постепенно, пока не станет совсем черно. Апоптоз, по научному. Только вместо клеток отмирает сознание. Последнее окно в твоем доме еще горит, Марк. Есть те, кто выбирает вечно сидеть у этого окна и пялиться в туман, лишь бы не исчезать и не попадаться теням в лапы, есть те, кто добровольно идет за руку со мной. Ты согласился идти дальше. Ты разрешил мне войти в свое последнее пристанище.
Докурили почти одновременно. Я уставился в немигающие белые глаза и заробел. Попросить?.. Бред. Зачем оно мне, если сейчас, спустя минуты, меня не станет. Лида заметила и вдруг улыбнулась, но не тепло, а как будто дежурно, как девушка в приемной врача:
- Последнее желание? Так не принято, но иногда я позволяю себе побаловать усопшего.
- Хочу поцеловать тебя напоследок, - тихо сказал я. - В первый и последний, как говорится. Поцелуй Смерти - романтично, да?
- Я ведь не совсем Смерть, дорогой, - ответила Лида. - Я иллиций, приманка. Смерть сидит там, - она вскинула палец к серому своду подъезда, - протягивает миллиарды щупалец, на каждом - жнец, принимающий усопших. Ее не стоит бояться, это не она срывает плоды - только подбирает. Но раз ты так хочешь...
Аромат бледного худенького тела - телесный кокон. Мне всегда казалось, что Смерть должна смердить грибами, землей и разложением, но моя пахла кремом для кожи и ванилью, приближающейся зимой, схваченной холодом водой в пруду. Ландыши, фрезия, томная зелень - букет в изножье. Горечь древесины - лакированный гроб. Пудра от материнских щек, чтобы спрятать красные пятна на коже. Хоронят в закрытом гробу, гладят мягкими руками жесткую крышку, замирают на мгновение, погрузившись в воспоминания или только сделав вид, что есть о чем помнить; кожа каждого - выплаканная соль, дымность впитавшегося ладана, мускус. Свечки истекают воском, коптят воздух и трещат, как петарды - чувствуют колебания от незримого присутствия. Наши с Лидой губы встречаются, сливаются, маму обнимает незнакомый мужчина и привлекает к себе, чтобы плечо в пиджаке впитало чужое горе. Сладость кураги, пироги с маслянистой шкуркой, густые щи и вязкая кутья - поминальный обед, с которого кто-то ушлый выносит бутылку горькой, как утраченная жизнь, водки.
А до этого - дробный стук горсти земли о крышку гроба. Еще и еще. Пока глина призывно бьется о дерево, держится еще неровный свет в окне покойного. Мамино заплаканное лицо не дрожит, она горбится над прямоугольным провалом и отправляет свою щепоть сухой грязи вниз.
Бум.
Бум. В исступлении зарываюсь пальцами в волосы Лиды, задыхаюсь от запаха зала прощаний.
Все.
Лида поднимает на меня проницательный взгляд, и теперь он светится голубым, но во влажном приоткрытом рте ни тени улыбки. Маленькая ручка тонет в моей ладони, и вместе с тем мне почему-то больно, как никогда раньше. Мы могли бы вместе сходить в кофейню. Это она бы рассказывала мне истории из жизни, сыпала бы цитатами из классических книг и приводила бы в пример давно почивших философов. Это бы ее, Лиду, я целовал в темной комнате перед тем, как увидеть гладкое белое тело. Мы столько упустили, даже не начав.
Мы спускаемся по подъездной лестнице, все ниже, ниже, как в самый ад. Лида не говорит ни слова, только медленно ведет к выходу из тени, к чреву, о котором не рассказала как следует. Я пойму сам, догадался я. Это будет мой последний инсайт. Дверь с домофоном выглядит совсем черной - я нерешительно нажимаю кнопку, и она распахивается в белую круговерть. Лида мягко отодвигает меня, чтобы идти первой, я послушно отстраняюсь. Наш путь пролегает через плотный туман, и постепенно мой дом растворяется в нем. За Лидой кто-то крадется в замогильной тишине, на мгновение становится страшно. В разрыве тумана показывается оскаленная зубастая пасть и колючки пылающих глаз.
- Кто это там? - прошептал я.
Туман съел звуки, но Лида все равно ободряюще пожала пальцы, чтобы не боялся. Чудовище мягко ступает по мертвой земле, скачет, как астронавт на Луне и неотступно следит за каждым шагом.
- Цербер. Проверяет, не сбиваемся ли мы с маршрута.
Я задышал прерывисто. Туман снова затих - чудовищный пес углубился в него, чтобы больше себя не выдать. Я попытался вспомнить хоть что-то - мамины глаза, последнюю Лидину улыбку на роковой остановке, запах осенней листвы, - но все это растаяло, как дым. Пространство вокруг, полагал я, и было чревом - первозданная пустота, из которой все появляется и куда уходит. "Когда же мы уже придем? - подумал я с тоской. - Неужели умирать так долго?" Невыносимо хотелось еще раз закурить, обязательно в форточку, чтобы дым сигаретный мешался с морозным воздухом. И погладить Огрыза по спинке, чувствовать его гладкую шерстку под ладонью. Как много еще хотелось... Желания ускользали, как сквозь решето, и с каждым ушедшим я чувствовал себя все легче и бесплотней. Хотел окликнуть спутницу, но голоса не осталось. Попытался отвести взгляд от спины Лиды, но не смог.
Она наконец остановилась, обернулась, поискала кого-то взглядом. Равнодушно обойдя ее, я двинулся дальше, как мотылек, летящий на свет, не ощущая больше ни малейших порывов, двигаясь только вперед, в мягкие руки вечности. Лидия прикрыла на долю секунды глаза и рассеянно улыбнулась пустоте, отдавая ей украденный образ, снимая его с себя, как не нужный отныне костюм.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге