Душа в деле

Глава 1

В первый год на службе Сашенька была уверена, что в работу надо душу вкладывать. Иначе какой в этом смысл? Просиживать штаны с девяти до шести, а потом домой? А как же профессиональные вызовы? А как же саморазвитие?

…На двенадцатый год она подрастеряла романтичность, но зато чётко усвоила: вот прямо в каждое дело душу вкладывать нельзя никак.

Иначе самой ничего не останется.

Нет, Архив ей нравился.

Во-первых, он прятался в уединённом зелёном дворике недалеко от Арбата. Достаточно было трижды повернуть, отсчитывая про себя названия переулков, как заклинания – Денежный, Сивцев Вражек, Плотников – и стихал многоязыкий туристический гомон, навязчивая музыка из открытых окон ресторанов, павлиньи вопли зазывал-рекламщиков. Воздух становился свежее. Осенью здесь полыхало зарево клёнов, сыпали мятым золотишком берёзы; зимой – медленно и величественно ложился снег на тротуары, которые лишь изредка оскверняла метла дворника; весной палисадник был сплошь в лиловатой дымке лесных фиалок, потом ветер наполнялся благоуханием яблонь в розовой пене цветов, сирени с тяжёлыми пурпурными гроздьями, шиповника и жасмина. А летом, вот сейчас, летел тополиный пух, точь-в-точь как снежные хлопья… И его, конечно, тоже никто не убирал – как и снег.

Во-вторых, здесь было действительно интересно.

Сашенька любила шутить, что её работа – это бумажки перекладывать. Примерно по сто килограммов бумажек в день. Получать приёмку, оформлять на хранение; отбирать дела для читального зала; подбирать материалы для ответов на запросы и к выставкам… Что ей только не приходилось делать: искать золото Колчака, восстанавливать связи между братом и сестрой, эвакуированными в годы войны в разные города, по крупицам воссоздавать утраченную историю ведомственной больницы – всего и не вспомнишь! А однажды Сашенька даже нашла – прямо как настоящий детектив – утерянную картину Айвазовского. Не благородными сыщицкими методами, конечно, а занудными архивными: по переписке, по актам приёма-передачи, по инвентаризации и по описям…

Словом, по бумажкам.

С коллегами она в основном дружила или придерживалась вежливого, осторожного нейтралитета. Собственно, люди здесь подобрались по большей части спокойные: ну какой человек с взрывным темпераментом вытерпит, если придётся несколько часов кряду просматривать списки?

Но, привыкнув к ровному течению жизни, к уютной, сонной монотонности, Сашенька стала как-то особенно тяжело переносить конфликты, ссоры и прочие рабочие неурядицы. На скандалы у неё коленки ныли, как у пенсионеров – на погоду.

Вот прямо как сейчас.

Только пискнул лифт, сообщая, что на этаже гости, как нутро неприятно сжалось; захотелось спрятаться под стол. Сашенька глубоко вздохнула и подвинула к себе поближе стопку дел, отгораживаясь. Снаружи по кафелю агрессивно зацокали каблуки – и стремительно распахнулась дверь, без стука и всяких там «можно войти».

На пороге стояла Мария Корнилова. В ней было шестьдесят лет возраста, пятьдесят килограмм веса, полтора метра роста и столько благородной, кипучей ярости, что за глаза её окрестили Кровавой. Она носила тёмно-красные деловые костюмы, собирала крашеные светлые волосы в высокий королевский начёс и имела такое выражение лица, словно вот-вот скажет: «Расстрелять».

Или – в особо злобном настроении, как сейчас – «отрубить голову».

– Я же просила… – произнесла она высоким, дрожащим голосом. Осеклась, кашлянула, продолжила: – Я же просила не забирать дела из зала! У меня же всё учтено! Я сама занесу! Занесу, и мы запишем в журнал!

Сашенька втянула голову в плечи; страшно захотелось как-нибудь красиво уйти от ответа, например, через тайный ход или в окно. Останавливало лишь то, что хода не было, а в окно на шестом этаже можно выйти только один раз.

– Иринушки нет, – пробормотала она, избегая встречаться глазами с возмущённо полыхающей коллегой. – Такие вопросы надо решать с фондохранителем, и я не могу… И вообще мы ничего не брали! – не выдержала она.

Глаза у Марии Кровавой опасно сузились.

– В прошлый раз тоже говорили, что не брали!

«Прошлый раз» был шесть лет назад; Сашенькина начальница Иринушка тогда и правда, никому не сказав, спустилась в читальный зал и забрала из стопки отобранных к выдаче дел одно, чтобы ответить на срочный запрос. Хотела вернуть в тот же день, но в обед поскользнулась на нечищеном тротуаре, подвернула ногу – и ушла на больничный. В итоге дело пролежало в ящике рабочего стола – против всех инструкций – целый месяц. Мария Кровавая написала объяснительную об утере, нервничала, переживала – настолько, что даже не обрадовалась, когда дело всё-таки нашлось.

Сашенька полагала, что злиться некоторое время из-за этого было бы справедливо, но точно не больше года.

Ну, может, двух.

– Хорошо, – сдалась она, поглядывая на часы. До спасительного обеда оставалось ещё минут двадцать, а до возвращения начальницы с совещания – полтора часа. Удерживать всё это время Марию Кровавую на расстоянии было технически невозможно. А не можешь удержать – брось в сторону приманку и беги, таков закон джунглей. – Давайте попробуем найти это дело. В архиве, как говорят, ничего не теряется, всё просто долго ищется… А что пропало-то? – спросила Сашенька, поднимаясь из-за рабочего стола. И застыла; сердце у неё замерло. – Опять Гагарин?

Мария Кровавая кивнула; ярость у неё явно немного поугасла.

– Оно самое. – И пробормотала под нос: – Прокляли его, что ли…

Сашенька рефлекторно вжала голову в плечи и ссутулилась, морально готовясь к худшему.

Дело и впрямь было как проклятое.

За минувший месяц оно уже выделилось дважды. Сначала его случайно выдали другому читателю: две стопки лежали рядом в сейфе в читальном зале и каким-то образом перемешались. В итоге один исследователь материал недополучил, а второй возмущался, что у него научная работа по франзцузско-японским отношениям, а ему впихнули какую-то Индию. Но тогда недоразумение быстро вскрылось, а вот во второй раз…

Второй раз его отдали, чтобы сделать копию страницы, а оно каким-то непостижимым образом свалилось между ксероксом и рабочим столом, да так там и застряло. Ксерокс застрял тоже; пришлось вызывать двух рабочих, а потом ещё двух, чтобы всё осторожно подвинуть и не сломать.

После этого дело запомнили.

Надо заметить, что оно было тонким – всего тридцать два листа в картонной обложке. Запрашивали его, тем не менее, часто, а всё из-за подшитой туда записи беседы некоего дипломата с подробным отчётом о визите Гагарина в Индию и на Шри-Ланку, тогда ещё Цейлон. С описанием каждой остановки, встречи и разговора, с перечислением каждого посаженного деревца, каждого публичного выступления. Даже фотокарточка была приложена в конверте, вернее, не фотокарточка, а тусклая, рассыпающаяся картинка на рыхлой бумаге, вроде газетной… В читальный зал её, впрочем, не выдавали, вкладывая вместо неё восстановленную на компьютере копию, гораздо более чёткую, красивую и, что важнее, более прочную, чем оригинал.

Гагарин с фотографии улыбался устало и тревожно; Сашенька всегда думала, что это из-за индийской жары.

Или ему просто скучно было пылиться в архиве.

– Кому вы возвращали дела сегодня? – спросила Сашенька, усилием воли отогнав несвоевременные размышления. И подсела к телефону, большому жёлтому аппарату с диском; таких по всей Москве, наверное, сохранились единицы – либо у ностальгирующих по восьмидесятым богачей, либо в отчаянно экономящих госорганизациях. – Давайте я прозвоню по этажам, может, наш Гагарин случайно к кому-нибудь прицепился.

Мария Кровавая одарила её убийственным взглядом:

– Я всё записываю! Я очень внимательная! У меня просто не может быть ошибки! Вы думаете, я ошиблась?

Против Убийственного Взгляда и Вопроса-с-Напором могло помочь только одно средство, и Сашенька без колебаний его применила:

– Вы абсолютно правы, Мария Семёновна, – твёрдо сказала она. – Вы никогда не ошибаетесь. Так кому мне позвонить?

И сняла трубку.

– Иришке на третий этаж и Ирочке на седьмой, – сдалась Мария Кровавая. – И Паше Маркизову на шестой… – и пробормотала в сторону. – Если б не этот юбилей… Скорей бы прошёл уже.

В чём-чём, а в этом Сашенька была с ней абсолютно солидарна.

Проклятое дело всплывало каждый год, когда наступала «круглая» дата: две тысячи первый, две тысячи одиннадцатый… На шестидесятилетие визита перерыли весь архив, чтобы найти хоть что-то новое к выставке. Сашеньке становилось страшно, когда она представляла, какие археологические раскопки в хранилище устроят к столетнему юбилею.

Но потом она с облегчением выдыхала: к тому времени она точно уйдёт на пенсию.

…а может, для надёжности и помрёт, чтоб запрос на проведение юбилейной выставки на неё всё-таки не повесили.

– Да-да, Павел Андреевич, сейчас поднимусь, – с облегчением выдохнула Сашенька в трубку всего пять минут жизни и три мотка нервов спустя. И обернулась к коллеге, несколько подрастерявшей королевский апломб и тихо ощипывающей фикус в углу; фикус, впрочем, пережил и не такое. – Нашлось. Прицепилось к иранской хронике событий за январь-март восьмидесятого года, представляете?

– Нет, – отрезала Мария Кровавая. – Мистика какая-то…

Когда Сашенька забирала злополучное дело, вид у неё, наверно, был крайне несчастный. Настолько, что фондохранитель Павел угостил её дефицитной шоколадной конфетой – в том смысле, что хранилась она, похоже, со времён дефицита – а его напарница со смешным именем Искра предложила после работы погулять и развеяться.

– Клин клином вышибают, а мистику мистикой, – уверенным голосом сообщила она. И заговорщически наклонилась к Сашеньке: – Ты когда в последний раз общалась с Гоголем? Когда совершала подношение голубям? А львы на бульваре, ты их хоть раз считала?

Сашенька не знала, что ответить, а поэтому просто помотала головой. Искра появилась в архиве лет пять назад, говорят, пришла работать сразу после министерского колледжа. У неё были коротко стриженные фиолетовые волосы, штаны диких расцветок и неизменно чёрные футболки, даже в разгар июльской жары. Говорили, что у неё есть родственники в Корее, а ещё – что она из рода липецких лесных ведьм, а ещё – что она дважды поступала в театральный на бюджет и дважды бросала, а ещё – что знала четыре иностранных языка…

Последним, впрочем, в архиве никого было не удивить.

Так или иначе, возражать Искре было совершенно невозможно – да и не очень-то хотелось.

Дело было в пятницу. Теоретически это означало, что работа заканчивалась на час раньше. Но, как водится, теория с практикой расходилась: именно перед выходными обычно падали срочные запросы, а жёлтый телефон на столике под фикусом трезвонил, не переставая.

– Саша, ступайте домой, золотце, – сжалилась начальница Иринушка, когда «на час раньше» начало перетекать в «на час позже», стремительно минуя стадию «уйти вовремя». Из трёх Ирин архива Иринушка была старшей и, пожалуй, самой ответственной. – У вас сегодня приключился стресс. Купите черешни, полечите нервы.

Сашенька в глубине души сомневалась, что черешней можно лечить нервы, особенно учитывая нынешние цены, но спорить, конечно, не стала. По старой народной мудрости: дают зарплату – бери, а отпускают с работы – беги. Только у самых дверей замерла, потому что при прощальном взгляде на горы бумажек на столе шевельнулась в груди совесть.

– А как же вы?

– А я исполню свой долг, – с достоинством ответила начальница. – Как и полагается старшему по званию – грудью на амбразуру.

В любых других устах это бы прозвучало претенциозно, но только не у неё. Иринушка могла похвастаться не только внушительным ростом в метр девяносто и фигурой типа «груша», но и исключительным достоинством. Она была из тех женщин, которые могут надеть шляпку в перьях и пройти прямо по городу, и никто не подумает: «Что за чучело в нелепой шляпе!»

А подумают, что хотят такую же.

После архивной прохладцы улица встретила сухим июльским жаром – и сплошной тополиной метелью. Искра – бирюзовые мешковатые штаны, крохотный чёрный топик – меланхолично вычёсывала из волос пух с периодичностью в тридцать секунд и медленно-медленно цедила через трубочку что-то пронзительно синее из поллитрового стакана.

– Баббл-латте-анчан, – произнесла она вместо приветствия заклинание, в котором Сашенька опознала только кофе, и то не была уверена, что правильно. – Хочешь?

– Хочу, но боюсь, – честно ответила Сашенька. – Но вообще я бы по дороге чего-нибудь взяла. А куда мы пойдём?

– По мистическим местам! – радостно ответила Искра и, подхватив её под локоть, потянула куда-то в сторону Гагаринского переулка. – Навстречу приключениям!

– Будем искать Сухареву башню и призрак колдуна Брюса? – растерянно спросила Сашенька и зажмурилась: ветер взметнул охапку пуха с обочины и швырнул в лицо. – Тьфу…

– Башню с концами снесли… А Брюс не был колдуном, он был естествоиспытателем и просветителем, боролся с мракобесием, – откликнулась Искра неожиданно грустно, как будто сама его знала когда-то и теперь всерьёз грустила из-за разрушенной репутации друга. – Ирония судьбы, эх. Нет, мы будем искать настоящую мистику!

И ведь правда же, нашли.

В Староконюшенном на стене дома обитала нарисованная Бродячая Кошка – как утверждала Искра, «Бродячей» её назвали, потому что она кочевала с одного здания на другое. Чуть дальше над вполне современной вывеской кафе красовалась другая, старинная – «Булочная». По слухам, если прийти сюда ночью, подгадав под годовщину закрытия, и позвенеть в кармане советской мелочью, то за окошком вспыхнет свет, откроются двери и улыбчивая продавщица предложит купить пончик от Главхлеба по двадцать пять копеек за штуку.

– И тут главное не сплоховать, – наставительно подняла палец Искра. – И расплатиться правильной монеткой. Иначе пончик тебе дадут, но следующей ночью продавщица придёт к тебе домой. За сдачей!

– Ужас.

– Не, справедливость! Идём дальше, там ещё интереснее…

Ближние к архиву переулки, если честно, были исхожены за двенадцать лет вдоль и поперёк. В доме неподалёку успели три раза открыться и прогореть разные рестораны; асфальт на тротуарах заменили чудовищно скользкой плиткой, потом снова асфальтом и другой плиткой, уже нормальной; девять раз поменяли бордюры; посадили молоденькую липу на месте рухнувшего от бури ясеня… Сашенька думала, что знает окрестности как свои пять пальцев, и вот открывала для себя заново – повороты, улочки, закутки.

И мистику, да.

Потому что с точки зрения Искры буквально всё вокруг было наполнено волшебством.

Изваяние Гоголя ходило по ночам в гости к изваянию Пушкина – сетовать на жизнь и нахальную молодёжь, причём Искра уверяла, что Пушкин молодёжь вполне одобряет и наоборот частенько заглядывает тайком в книжки и телефоны читающим у подножья памятника.

Среди ряженых на Арбате, пристающих к туристам, затесался один настоящий призрак… нет, не Сталина, конечно, а его двойника с весёлым нравом, расстрелянного по несправедливому доносу, и вычислить его можно было только одним способом: по фотографии. На селфи призрак, конечно, не проявлялся, хотя деньги за фото с удовольствием брал и тут же прогуливал в соседней рюмочной.

Каменные львы с ограды у ресторана не прочь были погонять лошадей из скульптурной группы, посвящённой Шолохову. И якобы именно поэтому у лошадей были такие несчастные морды и выпученные глаза, а скульптор-то изначально изваял их нормально…

А на Гоголевском бульваре, в теньке, среди других ошалевших от жары художников, колдунья-сибирячка продавала картины из бересты.

– …И есть у неё одна особенная картина, она её показывает не всем, – шептала Искра заговорщически, размахивая опустевшим стаканом из-под синего латте. Губы у неё тоже были слегка синеватые. – Вернее, не картина, а кусок бересты в рамке. И там такое особенное пятно, в котором кто-то видит силуэт ангела с нимбом, а кто-то… рогатого!

Сашенька вздрогнула.

– И от чего это зависит?

– Как всегда, – невозмутимо ответила Искра. – От того, что у человека внутри.

Слоняясь по окрестностям, они как-то незаметно проскочили мимо Российской государственной библиотеки – человеческие фигуры с барельефов, разумеется, время от времени менялись местами, чтобы пошутить над зеваками – и вышли к стенам Кремля.

Смеркалось; летний день, будто бы вечный, всё-таки подошёл к концу. Плыли розовые облака в синем небе; разгорались звёзды. Откуда-то истошно пахло липами и вянущей сиренью, а звуки города казались очень далёкими…

Казалось, что если сейчас закрыть глаза и уснуть, обязательно случится какое-нибудь чудо.

– Там, за стеной, Тайницкий сад, – произнесла вдруг нараспев Искра, гулко и печально. – А в саду растёт дуб, большой-пребольшой, именем Космос. Его посадил Гагарин, и, говорят, что когда дуб засохнет, небо на землю упадёт… Но вот это как раз ерунда и пустые слухи.

– Ага, – растерянно ответила Сашенька. Отчего-то было не грустно, а пусто: внутри настала та особенная звонкая пустота, которая похожа на вечернее небо. – Потому что люди однажды умирают, даже очень хорошие. И деревья тоже. А жизнь идёт и идёт дальше.

– И это хорошо, – вздохнула Искра. – К этому дубу, кстати, любила ходить твоя предшественница, ну, Маринка Рымина… Ей вообще Гагарин нравился, с тех пор как он ей рукой помахал, когда по Ленинскому проспекту ехал. То есть, конечно, не ей, а вообще всем вокруг… Это сейчас Тайницкий сад закрыт для посещения, а раньше – приходи хоть на целый вечер, главное, чтоб без собак и без пива. Ну, Маринка и ходила, обычно после работы… Не знаю, чего-то вспомнилось вдруг.

Это было как раз понятно. Про Рымину в архиве вспоминали обычно в начале лета, в годовщину похорон; наверное, потому что работали тут подолгу, все друг друга знали и уходили только уже с концами, на пенсию. Или вот как Рымина, которую совершенно по-дурацки и очень страшно сбил на переходе лихач… Сашенька эту историю хорошо знала, потому что пришла работать как раз после Рыминой, на освободившуюся должность, и поначалу даже чувствовала себя неуютно, словно заняла чужое место.

Но потом, конечно, привыкла.

– И хорошо, людей надо помнить, – вздохнула она. – Пойдём по домам? Поздно уже.

– Поздно, – согласилась Искра. – Ты иди, а я ещё погуляю. Люблю летние вечера.

И только спускаясь уже в метро, Сашенька поняла, что её царапнуло в разговоре: про покойницу Искра говорила так, словно знала её лично, хотя никак не могла, потому что в архив устроилась совершенно недавно…

Но тут подкатил поезд, забитый китайскими туристами, и мысль ушла.

Следующая рабочая неделя началась на удивление тихо. Но потом разогналась, щедро сыпанула письмами и запросами… А к четвергу – бам! – уронила, как бетонный блок на голову, неподъёмный запрос из читального зала.

Сразу два исследователя хотели получить то-самое-Гагаринское-дело!

– Один из Академии наук, серьёзный человек, профессор, – дрожащим голосом сообщила Мария Кровавая, передавая требование Иринушке в руки. – Второй из Президентского фонда. Допуски обоим были оформлены в мае, приехать они собирались один в июне, другой в августе. А приехали сейчас! Оба – одним днём! Один – инвалид! Другой – заслуженный… – в горле у неё заклокотало, и она не договорила. – Словом, никому отказать нельзя, и перенести нельзя, и кому отдать дело первому – совершенно не представляю.

При всех её Кровавых недостатках, имелось у неё и одно несомненное достоинство: о читателях в зале и о репутации архива она пеклась больше, чем о самой себе. Сашенька даже подозревала, что Высокое Руководство её ценило именно поэтому. Мария не только сама регулярно перегибала палку, но и умудрялась заразить этим настроением всех вокруг, как сейчас.

– Ну, главное, чтоб дело опять не пропало, – философски ответила Иринушка, которая чего только в жизни не повидала. – Саша, берите Гагарина, записывайте в журнал и идите в зал. Сначала дайте тому, который из фонда. А второй, академик… Это же тот самый Симеонов, да? – она грациозно, несмотря на формы и рост, прошла к витрине и извлекла с застеклённой полки невзрачный пыльный том. – Ну точно, тот. Он ведь издал не так давно, лет пять назад, книгу о советско-индийских отношениях, вот и попросим его подписать экземпляр. Отвлечём, так сказать, внимание… Главное – не открыть страницу, где он подписывал в прошлый раз.

Чем-чем, а приёмом «брось приманку и беги, пока не сожрали» Иринушка владела в совершенстве.

Собственно, именно она ему и обучила коллег.

Поначалу всё шло как по маслу. Пока растроганный до глубины души академик подписывал на память книгу – кажется, уже в третий раз, Сашенька же пока вручила дело читателю из очень-важного-фонда, тихо-тихо. Академик, окружённый роскошными архивными дамами, млел; ради этого извлекли даже с третьего и седьмого этажа Иришку и Ирочку, каждая из которых была великолепна по-своему: рыжая кругленькая Иришка в молодости объездила всю Африку, была проклята местным шаманом и, не секунды не сомневаясь, прокляла его в ответ, а суховатая, похожая на седого мальчишку Ирочка говорила на пяти языках и, что важнее, умела восторженно слушать… В это время читатель из фонда, скучный немолодой мужчина с генеральским лицом, рассеянно листал запись беседы о Гагарине. Кажется, искал что-то новое, не освещённое в более ранних научных публикациях, но, разумеется, не находил: документ использовали уже столько раз, что его можно было собрать из опубликованных цитат целиком, причём не особо напрягаясь.

– Какой-то мусор… – пробормотал мужчина.

Дело он листал, тем не менее, аккуратно, и Сашенька ослабила бдительность, отступив ближе к академической группе. Тем более что рыжая Иришка сегодня блистала – и как раз подбиралась к самой сочной части своего любимого рассказа об Африке, где шаман переплыл реку Луалабу, чтобы снять забористое советское проклятие. Сашенька эту историю слышала примерно в двадцатый раз, и всё равно каждый раз сердце замирало на словах: «…и говорю ему тут: именем Ленина и Великой Революции прощаю тебя!»

Дальше полагалось смеяться,

Но случилось непредвиденное.

Читатель-из-фонда вдруг заорал как резаный – и отшвырнул от себя Гагаринское дело.

– Фотография, – пробормотал он. – Фотография мне подмигнула.

И тут Сашенька поняла: в суматохе они забыли заменить при выдаче ветхий, старый снимок на восстановленный, цветной. И первая мысль была, конечно, не про мистику, а про отброшенное дело – и возможные последствия.

У Иринушки, наверное, тоже, потому что она изысканно побледнела и спросила певучим сопрано:

– Вы не повредили документы?

– Да вроде бы нет, – откликнулся читатель, утирая рукавом пот с покрасневшего лба. – И померещится же…

Он наклонился, чтобы подобрать дело, и…

Чпок! – лопнула лампочка у него прямо над головой.

После этого работать, конечно, было совершенно невозможно.

Читателей из зала вывели; особо впечатлительных напоили валерьянкой и накормили байкой о неисправной проводке в здании – чистая правда, к слову, потому что ремонта тут не было с начала восьмидесятых, то есть больше сорока лет. Потом повесили на двери табличку: «Санитарный день». Затем доложили об инциденте Высокому Руководству – неформально, так сказать, в порядке жалоб на жизнь и исключительно на всякий случай, чтобы уважаемое Руководство позднее не узнало о произошедшем из какой-нибудь читательской кляузы.

…и лишь после этого все собрались на экстренное совещание в канцелярии, на самом серьёзном уровне: с индийским чаем из запасов Иринушки и Иришкиным африканским шоколадом. В маленькую комнату, рассчитанную только на заведующую канцелярией, её компьютер и два сейфа с документами три на три метра, набилось одиннадцать человек; натужно гудел вентилятор; на зубах хрустел тополиный пух.

Гагаринское дело лежало посередине стола, к счастью, абсолютно целое, и оттого ещё более зловещее.

– Не хочу нагнетать, коллеги, – подал голос Павел Андреевич, который с шестого. – Но, похоже, мы имеем дело с проклятой вещью.

Тут все синхронно повернулись к сейфу, где, кроме документов, обитал ещё и маленький гипсовый бюст Ленина, как известно, верное средство от любых проклятий. Но рыжая Иришка задрала брови и качнула головой:

– Ну, я бы тут поспорила. Да и кому в голову вообще придёт проклинать записи бесед?

– Знаю одну кандидатуру, – не без удовольствия встряла Ирочка и уставилась своим неподражаемым взглядом прямо на Марию Кровавую.

Та аж побагровела.

– Что вы себе позволяете…

И начался шум, гам, крики – куда там поезду с туристами.

У Сашеньки в висках застучали отбойные молотки; нет, коллег она, безусловно, любила, но на расстоянии. Собственно, архив этому очень способствовал – можно было не видеться друг с другом месяцами, документы передавать через канцелярию, а встречаться только под Новый год, на Восьмое марта и, конечно, на самый главный праздник в году – День архивного работника. Иногда, правда, становилось скучно, и казалось тогда, что жизнь пролетает мимо, в пыли, в шелесте ветхих страниц…

Сейчас, впрочем, Сашенька не прочь была сама куда-нибудь пролететь, лишь бы подальше отсюда.

Вход, увы, был заблокирован: на ящиках с бумагой сидел, вытянув ноги поперёк двери, Данил Денисович с восьмого этажа и сосредоточенно набивал что-то в смартфоне. Скорее всего, кандидатскую; может, конечно, и докторскую уже – время летело быстро.

– А вы что думаете? – спросила его Сашенька.

Не ради ответа, конечно, а чтоб обратить на себя внимание; по коварному замыслу Данил Денисович тогда бы убрал с прохода длинные ноги и освободил путь к отступлению.

Но не тут-то было.

– О чём? – спросил он серьёзно, приспустив на кончик носа очки. – О деле? Ну, тут, конечно, всё просто. Разумеется, оно не проклято. Это цукумогами.

Он был японистом, а потому имел законное право ругаться страшными непонятными словами. Казалось бы, за пятнадцать лет работы в архиве он должен был бы выдать уже весь свой японский словарный запас, даже если бы говорил только по одному слову в день, но по-прежнему умудрялся регулярно удивлять коллег.

Вот и сейчас Ирочка, знающая пять языков, уважительно цокнула:

– Цу-цу… что? Данечка, поясни, будь мил.

– Цукумогами, – рассеянно повторил он, не отрываясь от кандидатской в самртфоне. – Дух вещи, вернее, ожившая вещь. Вообще обычно это занимает больше времени, лет сто, и для верности вещью надо с любовью попользоваться, а потом безжалостно забыть. Но, думаю, архивная пыль несколько облегчает процесс, так сказать, ускоряет созревание.

Павел Андреевич с шестого сделал такое лицо, с каким обычно не верят во всякую антинаучную чушь, а потом опасливо спросил:

– Ну предположим, и как его теперь утихомирить?

Данил поморщился:

– Понятия не имею, я вам что, мико, что ли… Наверное, как-нибудь умилостивить духа. Вы мне скажите лучше вот что, премудрые коллеги: что можно добавить в главу про японско-эстонские отношения, если за очерченный в рамках исследования период их не было?

– Воды, – решительно ответила Иринушка. – В любую главу можно добавить воды, это азы. Всему-то вас надо учить, молодёжь… Итак, как будем умиротворять дух Гагарина?

И посыпались предложения, одно другого хлеще.

Устроить автопробег по Ленинскому проспекту; обойти все памятные космические места в Москве; построить сообща макет ракеты и поставить в холле архива; написать о Гагарине статью в «Дипломатический вестник»…

Всё это было в равной степени осуществимо – и одинаково беспомощно, что ли.

Бесполезно.

Сашеньке как-то не верилось, что ожившему архивному делу есть до этого какое-то дело. Стало душно и тоскливо; от шоколада пальцы были неприятно липкие… А потом она заметила, что пока все спорят, жестикулируя и наседая друг на друга, Искра – на сей раз в ярко-розовых полосатых штанах и в футболке с черепом – пристально разглядывает… нет, не само дело.

Конверт.

– А с чего вы взяли, – произнесла она негромко, – что это дух Гагарина?

И все умолкли.

– Гхм, – кашлянул Павел, прочищая горло. – Возможно, потому что здесь запись беседы о нём. И его фотография к тому же. Логично, чего.

– Его, – согласилась Искра задумчиво и будто бы немного печально. – Только почему вы думаете, что это часть дела? Конверт ведь не пронумерован. И фото внутри не пронумеровано тоже. Вы не думаете, что это была, ну… просто такая закладка?

Повисло неловкое молчание. Каждый, кто работает в архиве, хоть раз, но отмечал нужную страницу не стикером или специальной полоской бумаги, вырезанной для экономии из черновика документа, а чем-нибудь неподобающим. Сама Сашенька однажды случайно вложила в дело сто рублей, а потом забыла куда, перерыла всё, до чего дотянулась; а нашла пропажу только через три года, когда то же самое дело снова понадобилось для дубликата справки о стаже.

И в наступившей тишине Иринушка сказала вдруг:

– А Маринка Рымина ведь Гагариным очень интересовалась.

И как-то вспомнилось сразу, что она-то как раз это знала очень хорошо, потому что проработала с покойницей почти десять лет. И представилось ярко, даже слишком, как Марина, ещё живая, со стрижкой «каскад» и в трикотажном кардигане, какие тогда носили, отбирает тайком по описи документы про своего кумира и читает в свободное от работы время, которого, скажем прямо, в архиве достаточно.

Вот только у неё уже немного, хотя она и не знает об этом.

– Действительно, – Ирочка опустила ресницы, и лучистый взгляд померк. – Маринка ведь могла. И фото она могла из газеты вырезать. Нам как-то сбросили на хранение личные фонды посла, а там не только документы, но и книги, журналы, газеты… Шахматы даже. Ну, шахматы мы в клуб ветеранов отдали, а книги и журналы под списание были. Маринка точно себе унесла пару штук, я помню, и из журнала вырезала большую юбилейную статью. Про Гагарина.

Обсуждать, чего хочет абстрактный, пусть и великий космонавт, было глупо, но весело. Делать всё то же самое с покойной Мариной было как-то неловко. Может, потому что она ощущалась какой-то более настоящей, близкой… Словно и впрямь оставалась и сейчас где-то здесь.

Может, и в деле.

– А о чём она мечтала? – спросил вдруг Павел с неожиданной деликатностью. – Я её, признаться, совсем не знал…

– Полететь в космос, – улыбнулась Иринушка. – То есть как мечтала… Вы же знаете, что у всех есть мечты и мечты. Те, которые чтоб сбылись, и те, которые чтоб просто были. Вот эта из вторых.

– А я вот мечтаю запустить фонарик, – раздался вдруг голос; обычно он звенел металлом, а теперь тоже звенел, но нежно, как колокольчик, и потому узнали его не сразу. А говорила Мария Кровавая, до сих пор сидевшая непривычно тихо. – Такой, китайский. Послушайте, коллеги, а если устроить для Марины полёт на фонарике? Не совсем космос, конечно… – и она осеклась, явно смутившись.

И все как-то растерялись.

Никто и не думал, что у Марии Кровавой может быть мечта.

– Думаю, что это хорошая идея, – твёрдо произнесла Искра. – Я знаю, где продаются такие фонарики. Тут, недалеко. В подвале у китайцев.

К тому, что Искра знает кучу всего странного и может найти что угодно, включая подвал с китайцами близ Арбата, в архиве уже привыкли. Но впервые, пожалуй, это было настолько кстати.

– А пойдёмте! – неожиданно поддержала предложение Иринушка. – Может, это и не космос, но Маринка бы оценила.

– Только не прямо сейчас, – отозвался растерянно Данил от двери.

– Хочешь долить воды?

– Архив хочу закрыть вовремя. Я же на этой неделе дежурный по ключам… Без меня только не уходите!

– Ну какой ритуал умиротворения цукумогами без япониста, – серьёзно кивнула Искра. – Значит, решено. После шести пойдём все вместе. А я пока поищу поблизости двор, где можно запустить фонарик и не навлечь на себя дюжину полицейских и одного советского милиционера в придачу.

– И всё-то вы знаете, дорогая, – вздохнула полиглот Ирочка, как показалось со стороны, чуть ревниво. – Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать пять?

– Двадцать шесть, – фыркнула Искра, спрыгивая со стола, и направилась к двери.

– И как давно тебе двадцать шесть? – процитировала Сашенька, не удержавшись.

В шутку, еле слышно.

Но Искра услышала.

– А это большой революционный секрет! – подмигнула она и, перешагнув длинные Данилины ноги, выскочила из канцелярии.

Из архива вывалились шумной компанией – и ей же завалились к китайцам, которые и впрямь устроили магазин с хозяйственными мелочами неподалёку, в подвале дома по Малому Лёвшинскому переулку. Бумажный фонарь был красивый, красный; такой бы понравился и Гагарину, и Марине Рыминой, хотя и по разным, пожалуй, причинам.

– А теперь мы идём во двор, – провозгласила Искра, когда все выбрались из подвала, включая даже ошалевшую от таких приключений Иришку, которая никуда не выбиралась со времён своего африканского турне. – В правильный двор! Он тут недалеко, честно.

Штаны на ней были уже кислотно-зелёные, хотя переодеваться она никуда не ходила…

Но, похоже, этого не заметил никто, кроме Сашеньки.

Идти, вопреки уверениям, пришлось долго. Верней, вскоре ощущение времени смазалось, стало неважным. Оглушительно пели соловьи, хотя откуда-то им взяться в центре Москвы; пахло одновременно липой, сиренью, яблонями и дымом от древних костров; летел в лицо тополиный пух – или настоящая метель мела, как знать, только тёплая, шёлковая…

Казалось, что вот-вот покажется Сухарева башня. Или Бродячая Кошка. Или продавщица с пончиками по двадцать пять копеек, и лучше без сдачи.

Небо становилось всё темнее, пока не превратилось в синюю бездну, сияющую и мрачную одновременно.

И Искра провозгласила:

– Здесь!

Здесь был обыкновенный двор. Пятиэтажки, будто бы сталинские… или, может, дворцы. Тёмные окна; липы, такие старые, что они не шелестели листьями, а словно бы шептались по-человечьи. На лавке вылизывался кот. У подъезда стоял старый советский велосипед, пронзительно голубая «Десна», а чуть поодаль, под жасмином – конь, настоящий, живой.

И это отчего-то никого не удивляло.

Мария Кровавая расправила бумажный фонарь; Данил, похожий на языческого жреца, аккуратно поджёг крохотную свечку внутри, и фонарь наполнился светом, отбрасывая на лица блики.

Иринушка – руки у неё чуть дрожали – вложила в фонарь фотографию Гагарина, нет, газетную вырезку, старую, почти истлевшую, и тихо сказала:

– Лети, Маринка. Передай там всем привет.

И отпустила фонарь.

Он полетел вверх – медленно, плавно и торжественно, чуть покачиваясь. И все они стояли, задрав головы. Мария Кровавая – нет, Мария Корнилова – беззвучно плакала, запрокинув к небу лицо. Вряд ли она думала о Маринке, да и о Гагарине тоже…

Впрочем, это было неважно.

– Напротив, – шепнула внезапно Искра, чуть повернув голову. – Важно абсолютно всё…

Фонарь летел вверх, подхваченный потоком ветра – в тополиной метели, через июль, через вечность.

Сашенька подумала, что в работу душу вкладывать, может, и не стоит.

А вот в жизнь – обязательно.