Дурной знак

Глава 1. О ПТИЦАХ И ВЫГОВОРАХ

— Ольсевна! Смотри, смотри, птица!

С дикцией у Машеньки Фроловой всегда было неважно, как и с субординацией, но в четыре года это вполне простительно. «Ольсевна» обернулась — в окно, к которому припала добрая половина воспитанников группы, билась птица. Какой-то одуревший от мороза голубь перепутал обиталище, но сердце все равно кольнуло нехорошим предчувствием.

— Дурной знак, — одними губами прошептала Ольга, неотрывно глядя в стекло. Казалось бы, взрослая уже женщина, почти тридцать стукнуло, а разбейся зеркало или выскочи прямо под ноги черная кошка — и вспоминается Ольге матушка с её вечными приметами, и рука сама тянется постучать по дереву. Раз, два, три…

— Ольсевна, улетит же! — тем временем надрывалась Машенька.

— Вижу, — откликнулась Ольга, глядя куда угодно, только не на птицу. На мальчишек, устроивших игру в полицию, на играющих в конструктор девчонок, на колдующую с кастрюлями нянечку — лишь бы не видеть дурной знак, будто бы он от этого станет менее дурным. — К кормушке летела и заблудилась.

— Ой, а у нас ведь должны были остаться хлебные корочки? А давайте её впустим и накормим! — высказала идею Маргарита.

И пружиной повернулась в сторону стола.

Ольга сначала и не поняла, что произошло — просто девочка схватилась за шею, громко охая — но тело двигалось само по себе. Присесть рядом, осмотреть, вызвать маму ребенка, даже не осознавая, исключительно машинально. Так же машинально — позвонить руководителю, прослушать гудки до металлического голоса, вещающего, что абонент не отвечает.

Мама девочки прибежала через пятнадцать минут, коротко бросив: «Я уже вызвала скорую, не трудитесь. Присмотрите лучше за Глебушкой».

В первое мгновение Ольга никакого Глебушку не заметила, до тех пор, пока её чуть не сбил с ног ураган. Даже не самая смирная группа замерла, опасаясь попасться на пути «Глебушки» — к несчастью, на дороге оказалась не очень шустрая воспитательница. Он с размаху влетел в распахнутые объятия на третьем круге беготни по игровой, попытался обогнуть препятствие, но у препятствия был огромный опыт работы с оравой чрезмерно активных детей, поэтому номер не прошёл. Тогда Глебушка разразился рёвом, таким, что из спальни выглянула мама.

— И Глебушка у вас тоже ударился? — подняла она брови. Ольга покраснела до ушей: она уже догадывалась, какое впечатление произвела на родительницу.

— Разве что в истерику. Как там Рита?

— Маргарита, — сурово поправила мама. — Свою дочку будете звать Ритой, а она — Маргарита Мастерова, неужели сложно запомнить?

Ольга с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза — выпускать из виду Глебушку было чревато. Конечно, как она могла забыть? Есть Риты, а есть Маргарита Мастерова. Одна на весь свет, и слава богу.

— Хорошо. И как там поживает Маргарита Мастерова?

— Плохо! — рявкнула мама. И хлопнула дверью.

Скорая приехала только через полчаса, когда истерика Глебушки пошла по четвёртому кругу. Как у этого ребёнка получалось орать столько времени без перерыва, оставалось загадкой. К концу пытки звуком Ольга уже сочувствовала глебушкиной маме, однако отпускать мальчишку не собиралась. Уж лучше оглохнуть, чем допустить ещё одну травму Мастеровых-младших. Естественно, злосчастная птица была всей группой забыта, и дети просто расселись на ковре, деморализованные Глебушкой. Ольга давно подозревала, что дети шумят исключительно с целью друг друга перекричать, а перед превосходящим их в громкости соперником теряются и замолкают.

Главная по саду прибежала аккурат в тот момент, когда мама грузила растерянную и зареванную Маргариту в машину. Глебушка стоял рядом, крепко удерживаемый на месте бдительной Ольгой. Наскоро выспросив о случившемся, главная согласилась подержать мальчика, чтобы Ольга могла вернуться к остальным детям, за которыми пришлось присматривать нянечке. К счастью, группа присмирела, обескураженная неожиданным происшествием, и даже на прогулке вела себя на удивление спокойно.

Вот только матушкины слова про дурной знак из головы так и не выходили.

«Если в окно залетела птица, беги в церковь и поставь свечки за здравие, желательно всем, кого любишь, и молись, чтобы в этот раз не пришлось никого хоронить. Ангелы смерти никогда не являются в истинном облике — даже беглый взгляд на них губителен для разума человеческого — но в облике твари Божией они показаться могут».

Матушкина примета её пугала — страхом первобытным, необоснованным, перед которым любые доводы рассудка бессильны. Вот только правильно ли идти в церковь из-за приметы, если последний раз была там лет восемь назад, на крещении племянницы? На миг Ольга представила темный зал близлежащей церквушки, освещённый только живым огнем лампадок да доброй сотней пахнущих воском свечей, и ощутила дурноту.

Нет, как-нибудь в другой раз.

***

— Вы понимаете, что это ваша халатность? — распиналась директриса, тряся перед глазами листом бумаги, в котором Ольга не сразу опознала письменную жалобу. Мысли — тяжёлые, вязкие, как смола, ворочались в голове с трудом. Виски сжимало тупой болью — от стресса, наверное. Звонок застал Ольгу на пороге квартиры, она только и успела, что бросить тоскливый взгляд на закипающий чайник да бросить Ленке: «Вызывают, скоро вернусь». Да уж, попила чайку после работы… — Ребёнок заработал себе травму, а вы даже не попытались вызвать скорую! Оставили воспитанницу в опасности! Почему администратор узнает о случившемся от меня, а не от вас? Вы понимаете, что я теперь обязана вас уволить?

Ольга поняла глаза: на миг ей показалось, что она ослышалась. Ах, администратор узнает в последний момент? Ах, в опасности?

— Тамаре Павловне стоило бы держать телефон поближе, тогда узнала бы от меня, — ещё минуту назад Ольга только и мечтала о том, чтобы добрести до дома и поорать в подушку, но гнев, клокотавший внутри от чувства несправедливости, добавил всегда негромкому голосу жёстких ноток. Вот, значит, как все повернули — решили выставить крайней! — А с девочкой ничего страшного не случилось, это вам любой врач скажет.

— Вы бы тон придержали, — парировала директриса, швырнув жалобу на стол. — Я вам добра желаю, прикрываю вас перед мамочкой, настаиваю только на лишении надбавок, а вы ещё и огрызаться надумали? Тамара Павловна, бедная, таблетки пьёт после таких новостей, а она уже дама пожилая. Как вы могли не вызвать скорую?

— Я позвонила маме девочки, обычно этого достаточно.

— Скорую, Ольга Алексеевна! Вы обязаны были вызвать скорую! Это первое, что прописано в инструкции по охране труда.

Ольга прикусила язык, ощущая, что краснеет. Что толку отпираться, в этом действительно была её ошибка. Всем плевать, что прописано в инструкции, все коллеги в таких случаях звонили родителям, но если сказать об этом начальнице, она впаяет ещё полгода лишения надбавок.

«Влипла!», — крутилось в голове, пока Ольга кивала в такт тираде. И надо же было матери прибежать с жалобой! Никто, ни один из родителей никогда не жаловался на неё! Бессильная, мрачная ярость накатывала, вызывая поток злобных мыслей в адрес неугомонной семейки.

-…ещё раз такое повторится, вылетите отсюда по статье. Жду от вас объяснительную, раз вы не в силах сейчас связать и двух слов в свою защиту. Инструктор по технике безопасности с вами свяжется. Ему тоже напишете объяснительную.

— Вы не хотите меня слушать, зачем мне что-то говорить в свою защиту?

— Я бы хотела услышать от вас объяснения. От вас, а не от разгневанной родительницы. Именно поэтому мы договорились о выговоре. Просто так оставить я это дело не могу, при всем моем уважении к вам.

— Мама перенервничала, она готова нас во всех смертных грехах обвинить. Хотя, не возьми я на себя присмотр за её Глебушкой, он бы покалечил и себя, и детей!

Ольга начинала говорить спокойно, но в конце голос звенел от ярости. Её трясло — от абсурдности ситуации, от молниеносной смены событий, от того, что начальство приняло сторону матери, решив поступать по инструкциям только сейчас — по тем же инструкциям, которые все при всяком удобном случае нарушают. Не они ли выпрашивают у родителей то материальную помощь саду, то уборку снега, которую вообще-то должен проводить дворник, то игрушки и канцелярию?

— Да пусть хоть в лепешку расшибется, он — не наша ответственность! — вскочив на ноги, так же гневно выпалила начальница. Они замерли по разные стороны стола, буравя друг дружку злобными взглядами — и так же синхронно остыли обе. — Оля, вы должны были присматривать за детьми. Комиссию, если родительница пойдет дальше, будет интересовать инструкция по технике безопасности, а не ваши обычные действия.

— Как скажете, — выдохнула Ольга. Клокотавшая где-то на задворках истерика подступила к горлу, и выговорить что-то ещё было физически невозможно. Впрочем, от неё этого и не ждали, да и на отпор наверняка не рассчитывали. Действительно виновата.

***

Электрический чайник успел закипеть, остыть и возмущённо пикнуть, но Ленка даже не дрогнула. Подождёт. Какой чайник, да и чай какой, когда на кухне в три ручья рыдает Ольга, полчаса назад появившаяся на пороге — взъерошенная, нервная и совершенно несчастная, а на первый же вопрос разразившаяся плачем.

— Спокойно, Ипполит, прорвёмся, — твердила Ленка, сосредоточенно гремя о край стакана бутылочкой корвалола. Запах был убойный, такой, что и мёртвого поднимет, но на этот раз от одной его вони Ольга успокоиться не могла. Значит, дело и впрямь было плохо, — Они ещё твоих объяснений не слышали.

— Услышат они, как же! — всхлипнула Ольга, отрывая голову от стола. — Васильевне лишь бы козла отпущения найти, чтобы за свою зарплату не трястись. А там — «не переживайте, дорогая родительница, воспитатель целиком и полностью признал свою вину, посидит полуголодный до сентября, ей же за квартиру платить не надо-о… Ну подумаешь, снова казним того, у кого нет крыши, в первый раз, что ли…»

— Прекрати себя жалеть, — приказала Ленка, грохнув перед ней стаканом с корвалолом и плюхнувшись на соседний табурет. — Завтра пойдёшь к своей Васильевне, положишь на стол объяснительную и мирно скажешь, что да, ты виновата, да, не досмотрела, да, травма, но ты всё по инструкции сделала. Все в детстве лоб расшибали, зубы выбивали, да и руки тоже ломали. Живые. Не помрет твоя Мастерова, встанет на ноги, как миленькая. Ну бежала, ну упала…

— Да не бежала она, за птицей поверну-у-улась! — провыла Ольга.

— Тогда в чем претензии?

— В том, что Глебушка у нее неугомо-онный и Ритка такая же! А эта не хочет ничего слу-ушать…

…- Ничего не поняла, — резюмировала Ленка в конце прерываемого рыданиями рассказа. — Если ты так же объясняла своей Васильевне, то неудивительно, что она тебя виноватой выставила. Только с помощью объяснительной ты можешь отстоять свою точку зрения. Поэтому успокойся, сядь и напиши. Я помогу, давай.

— Сейчас? — ужаснулась Ольга. Сама мысль о том, чтобы в очередной раз оправдываться, вызывала ужас. Ленка подскочила с табурета, грозно щёлкнула чайником и схватила с полки початый пакет кофе.

— А когда, Оля? Ты со своими дурными знаками завтра себя ещё сильнее накрутишь. У тебя сестра — юрист! И объяснительную за тебя напишет, и кофе заварит, и в целом умница и красавица. Гордись.

— Добрая ты моя фея, — рассеянно пошутила Ольга, когда перед ней появилась огромная кружка с нелепым очкастым котом снаружи и с умопомрачительно пахнущим черным кофе — внутри.

— Льстишь, милая крестница. Давай, ручку в зубы и в гостиную.

В том, что Ленка была хорошим юристом, Ольга убедилась уже через полчаса, когда сестра, распотрошив папку с документами, принялась сочинять на ходу зубодробительные формулировки. Права и обязанности сторон, трудовой договор, инструкция по охране жизни и здоровья, список штрафных санкций, даже распечатка звонков — всё прошло через Ленкины руки и через четыре часа было вручено Ольге вместе с готовой объяснительной — такой, что не подкопаешься.

…И полетело на пол из рук директрисы.

— Меня не интересуют ваши домыслы, Ольга. Вы объявили виноватой администратора, а она сегодня в больницу с давлением пошла — сможете ли вы спать после такого? — прошипела она, глядя на обескураженную Ольгу. — В случившемся виноваты только вы, не надо впутывать пожилую женщину.

— Пожилым людям наше государство платит неплохую пенсию, — огрызнулась Ольга, буквально ощущая глубину могилы, которую сейчас себе роет. Видимо, сильно Васильевна за свою подругу переживает, раз позволила себе кидаться бумагами, да ещё и чужими, — И для того, чтобы взять трубку, особо молодым быть не нужно. Я не во всем её обвинила, а лишь написала, что если будут наказывать меня, то и её тоже нужно — так будет справедливо…

— Да как вы смеете?! — задохнулась от гнева начальница. — Нашли крайнюю! Даже распечатку звонков притащили, которая, кстати, свидетельствует против вас. Покажите мне, где у вас вызов скорой? Вы с такой объяснительной по статье пойдёте!

— Если докажут, что моя вина действительно есть. У меня такое ощущение, что вы уже вынесли мне наказание, не дожидаясь ни врачей, ни инструктора, — холодно ответила Ольга, хотя у неё ощутимо начали трястись руки, выдавая, чего стоила ей эта холодность. Однако остановиться она уже не могла, её несло, выражаясь словами Ленки, как щепку по Енисею. Она ожидала, что начальница будет защищать свою подругу, но не думала, что дело дойдет до скандала и тем более — до угроз.

— Вы не понимаете: если мамочка пойдёт дальше, то нам всем будет плохо! А тут всего-то три месяца лишения надбавок … Ну прошу вас, ну перепишите объяснительную.

— Чтобы плохо было только мне, да? Если вдруг выживу без еды на один оклад, — злобно хмыкнула Ольга. — Вы вчера желали узнать мою точку зрения — вот она.

— Стерва! — рявкнула начальница, а потом, наклонившись, схватила с пола объяснительную и разорвала её на мелкие клочки. Ольга только и успела, что схватить женщину за руку, которую та со злостью вырвала. — Никуда не годится, я это не подпишу. Составлено юридически неграмотно.

— Да вы… Как вы смеете… — только и смогла выдавить Ольга. Остальные бумаги так и остались на полу, а она бессильно смотрела на обрывки объяснительной, так старательно написанной Ленкой. Аргументов не осталось — только желание врезать директрисе усиливалось с каждой секундой.

— Как вы не хотели слушать моих увещеваний, так и я не собираюсь слушать ваши. Пишите заново и учтите, что без моей подписи ни одна объяснительная не будет иметь силы. До свидания.

Ольга даже не стала собирать бумаги — пулей вылетела за дверь, громко ею хлопнув. На прозвучавшее вслед: «Истеричка!» — просто показала средний палец. В конце концов, она тоже сегодня потрепала нервы начальнице — хоть немного, но утешает.

…Антон как раз проводил занятие, двигая на доске разноцветные магнитики с картинками. Непривычно смирная группа сидела на стульчиках, отвечая не всегда в тему, но по крайней мере слушая внимательно. Восемнадцать детей, свихнуться можно… Обычно шум здесь стоял такой, что хотелось то ли заорать в ответ, да ещё громче, то ли вызвать экзорциста — мало ли, вдруг изгнание демона поможет неугомонным четырехлеткам стать хоть немного спокойнее. Интересно, о чём таком интересном шла речь, раз в саду настолько тихо?

— Ну что, ребята, мы почти узнали, сколько фиксиков нужно, чтобы собрать простой телефон. Подсказка: они все на картинке, никто не спрятался… О, здравствуйте, Ольга Алексеевна! Вот Ольга Алексеевна и скажет нам ответ на этот не очень простой вопрос, — улыбнулся Антон, заметив коллегу. — Или кто-то сообразит раньше неё?

— Пять! — закричали дети наперебой. А потом кинулись к Ольге обниматься, едва не задавив числом.

— Ничего себе, я даже слова не успела сказать! Правильно, мои хорошие, пять, — заулыбалась она, обнимая сразу всех — насколько хватало рук. Тугой узел в груди немного ослаб, спасовав перед детским напором. Нет, что ни говори, общение с кучей обожающих тебя детей очень поднимает настроение. Однако желание забиться в уголочек никуда не делось. — Антон Андреевич, вы пока ведите занятие, а я в спальне посижу. Почитаю, что ли.

— Мы с ребятами уже заканчиваем. Фиксикам тоже надо отдыхать, — ответил Антон, пытаясь усадить детей на место. Ольга рыбкой проскользнула в спальню, плюхнулась на стул, уронила голову на стол и закрыла глаза.

События разворачивались слишком стремительно, и Ольга совершенно не ощущала над ними контроля, что её пугало. Не ровен час, Васильевна решит уволить её по надуманному поводу, не простив попытки отстоять свое мнение. Ленкина борьба, на которой та вчера настаивала, когда помогала составить объяснительную, при свете дня казалась абсолютно бессмысленной. Ну что стоило прогнуться под мнение руководства? Тем более реальных поводов для увольнения пока еще не было. Иногда ведь так просто уступить, не продолжать бег, закусив удила, особенно когда у тебя нет юридического образования и тёпленького места работы, куда тебя примут после увольнения по статье… Ленка-то всегда была боевой, выгрызая у судьбы сначала красный диплом, потом место в адвокатской конторе, а после и выгоду для своих клиентов. Ольга же совсем не такая, наверное, потому и работает в садике, а не бегает по судам, отстаивая интересы совершенно посторонних ей людей.

— Оля, ты как?

Она подняла голову: Антон протягивал граненый стакан с водой. Пахло валерьянкой — сладко, с едва ощутимыми нотками спирта. Ольга выпила почти залпом, почти не чувствуя вкуса.

— Сговорились меня успокоительными спаивать, ироды… А дети с кем?

— Да с нянечкой они, не переживай, в первый раз, что ли? У меня тут дело поважнее, у меня Оля рыдает. Давай рассказывай, как беседа с Васильевной. Мистер Кроль тоже интересуется, и ему врать не советую.

На стол шлепнулся игрушечный заяц, пытливо уставившийся на Ольгу пластмассовыми глазами. Наверное, родители принесли, больно аккуратно выглядит… Антон уставился на неё с тем же выражением лица, что и у зайца — и как это у него получалось?

— Порвала объяснительную.

— Что, прямо с порога?

— Сначала я сказала ей, что выгораживать Тамару Павловну не буду. Она начала ругаться, говорить, что старушка в больницу пошла из-за меня…

— И в плошлый лаз, на погоду, тозе из-за тебя, дя… — высоким мультяшным голосом согласился Антон, шагая игрушкой по столу в сторону Ольги. Она уклонилась от зайца, хотя на лице против воли появилась улыбка.

— Ну, главнючку это не интересовало. Она была в бешенстве, что кто-то посмел обвинить её подругу, да ещё и распечатку звонков притащил.

— Безоблазие, молця тонуть не хотят… От лук… В смысле, рук… отбились.

— А потом сказала, что я буду согласовывать с ней объяснительную. Оправдания не принимаются, понимаешь? Им просто надо переложить на меня всю вину, желательно не дожидаясь вердикта врача. И уже неважно, что там у Мастеровой, я сама пошла против начальства, за это и получу, а не за травму!

— Тлавмы и не было — тьфу ты, лучше забери мистера Кроля, он меня отвлекает! — Антон сунул Ольге зайца и продолжил уже нормальным голосом: — Травмы не было, я хочу сказать. Мастерова мне сегодня звонила и сказала, что у Маргариты банальный миозит. Продуло, проще говоря.

— Продуло, значит, — нехорошим голосом протянула Ольга, ощущая, как сами собой сжимаются кулаки. — А что насчёт жалобы, в которой она просит меня уволить за травму? Она думает свою кляузу забрать? И почему она звонит тебе, а не мне, хотя жалоба написана на меня?

— Понимаешь… — Антон отчего-то смутился. — Она не верит, что Марго просто неудачно повернулась. Интересовалась, в какой департамент можно подать заявление, чтобы тебя уволили за то, что не вызвала врача сразу.

— А ты что?

— Я ей сказал, что по таким запросам ей либо в инквизицию, либо в министерство магии. И что если ей не нравится воспитатель, она вполне может поработать за него, она же всё умеет… Что случилось, Тимоша?

— Антон Анлеич, а Маша в меня мышью кинула! — зареванный Тимоша впечатался в объятия воспитателя.

— Мышью? Игрушечной, что ли? — не понял Антон, растерянно поглаживая ребенка по спине.

— Настоящей! Она как запищит, как начнет шевелиться!

— Безобразие. Зачем мы разводим тут волшебных кошек, если мыши бегают по группе пешком? Пойдем посмотрим, Тимош, откуда тут взялась пищащая мышь…

Задорно подмигнув, Антон снова скрылся за дверью. Оставшись одна, Ольга задумчиво посмотрела в глаза мистера Кроля, которого коллега так и забыл на рабочем столе, в гнезде из табелей, отчетов и календарных планов. Обида, угасшая было во время беседы с Антоном, снова подняла голову. У него таких проблем не возникло бы, наверное — он даже с неприятными людьми умудрялся разговаривать так, что те нисколько не держали обиду. Всегда полный энергии, умудряющийся успевать абсолютно всё и чувствовать малейшие изменения в настроении людей, он вызывал безусловное доверие.

— И как ты, мистер Кроль, поможешь бороться с чрезмерно истеричной дамочкой, которая хочет моего увольнения? — вопросила Ольга зайца. Тот смотрел на нее абсолютно чёрными глазами-бусинами.

Чёрными-чёрными, как болотная топь, вязкими, затягивающими…

Ярость росла, поднималась толчками, повинуясь этому взгляду. Нет, совсем не мистер Кроль был тому причиной. Будто бы сейчас стирались, исчезали ограничения, которые диктовал мир взрослых, призывающий держать себя в руках в любой ситуации, и Ольга наконец могла быть самой собой. Сейчас она была почти уверена, что в глубине пластмассовых глаз мелькнул знакомый зеленоватый отблеск болотных огоньков.

Остро пахнуло сыростью…

— Бросай уже вспоминать злоключения, тут дети крысу притащили, — на стол шлепнулась потрясающе реалистичная крыса. Ольга вскрикнула и отпрянула от стола, не сразу распознав заводную игрушку.

— Сдурел?! Откуда у нас эта мерзость?

— Это у неё еще заряд кончился, — вздохнул Антон. — Я, конечно, понимаю, что папа у Маши — натуралист, но это не значит, что надо покупать ребёнку настолько реалистичные игрушки… Слава богу, что обещанная Васильевной комиссия никак до нас не дойдет, вот бы мы с тобой поплясали… Ревизоры — не воспитатели, они таких шуток не понимают.

— Зато такой точно ни у кого нет. Хотели удивить — браво, удивили, — криво усмехнулась Ольга, бросая быстрый взгляд на мистера Кроля. И с чего ей померещился в его глазах зелёный огонь? Пластмасса и пластмасса. Но Мораста всё же надо было навестить.

Глава 2. О ХУЛИГАНАХ И ЧУДОВИЩАХ

…Утро субботы, словно по заказу, принесло заснеженному городу оттепель — бушевавший накануне ветер разогнал облака и совершенно внезапно стих, оставив после себя ослепительно-синее небо и белое солнце, пригревающее совсем по-мартовски. Почуяв хороший денёк, соседи высыпали на улицу, торопясь поймать солнечные лучи, пока над Питером опять не воцарилась привычная хмурая погода. Кивая на приветствия знакомых, Ольга неспешно шла по улице — завернула в кофейню с удивительно неплохим для спального района кофе и тёплыми ещё пончиками, в торговом центре купила себе дешёвые, но вкусные фруктовые духи и, вынырнув из тепла, направилась дальше, всё дальше от жилых кварталов, на самый пустырь между домами.

Здесь даже деревья почти не росли — так, кустарники по краю заснеженного пространства размером с футбольное поле, да и те были будто срезаны ножом. На картах это пространство называлось не иначе как парком, но от парка здесь наблюдался только газон да неровно постеленный асфальт с внушительными выбоинами, которые никто не спешил латать. Зимой впечатление было немного лучше, хотя бы потому, что все остальные парки тоже казались сиротливо пустыми и белыми. Снег в городе уже был осевшим, влажным и грязным, но на пустоши он всегда на удивление пушист и приятен — идёшь, и ноги вязнут по колено в сугробах. Как в детстве… Нет, как в сказке.

— Мораст! — позвала Ольга, балансируя в снегу с двумя стаканами кофе в картонной подставке. Хорошо ещё, что сапоги надела, а не ботинки, как обычно… Интересно, как он отреагирует на её появление? Рассердится на то, что про него вспомнили только тогда, когда тоска о чем-то несбыточном стала совсем невыносима? — Мораст, это я. Я кофе принесла. И пончики…

Тишина. Ольга оглянулась: прохожие, оставшиеся в двухстах шагах позади, косились на нее и ускоряли шаг. Одинокая девушка, стоящая на нехоженном, заваленном снегом пустыре, и впрямь выглядела бы странно. Ольга представила в такой ситуации Ленку — всегда рассудительную Ленку в ее любимом деловом костюме для судебных заседаний, и порадовалась, что сестра её не видит. Да уж, вот тебе и взрослая серьезная женщина, вот тебе и педагог… Лишь бы родителей своих воспитанников не встретить.

— Взрослые люди на какие только безумства не способны. Ну здравствуй, Ольга, — прозвучало в воздухе. Запоздало пахнуло тиной, будто с уже несуществующих болот повеял ветерок, и даже показалось на миг, что вовсе не в снегу тонут ноги, а в трясине. Она уже и забыла, каково это — ощущать то, чего наяву нет и точно быть не может. И впрямь забыла про старого друга…

Когда же ощущение схлынуло, напротив стоял Мораст. Плавно скользнул навстречу, цапнул кофе и замер там, где был — высокий и жилистый, в каком-то странном длинном пальто мшистого цвета, похожий в нём то ли на болотную цаплю, то ли на поросший мхом жердь.

Если, конечно, не тонуть в вязкой топи чёрных глаз и не улыбаться, как дурочка.

— Привет, — запоздало выдавила Ольга, совершенно не удивившись неожиданному появлению. — Извини, что не заходила…

— Я не в обиде, сердце моё, — мягко оборвал он. Отпил кофе и сощурился на стакан, подняв его повыше. — Напитки мира людей всё диковиннее и диковиннее. Что это за лакомство?

— Латте с корицей и имбирём. Рождественский вариант кофе, готовится с молоком и крепким эспрессо… только сердце колотиться заставляет, поэтому я редко его пью, — совсем уж оправдываясь, закончила она. Почему-то в присутствии Мораста она начинала ощущать себя школьницей на экзамене. Тяжело держаться на равных с тем, кто помнит тебя нескладным подростком, прибегавшим плакаться из-за двойки или несчастной любви.

— Пряный рождественский кофе? Интересно, сколько в нем от йольского горячего сидра. Человечество стареет, но не меняется… Чудесно. Просто чудесно, — усмехнулся он. В улыбке мелькнули белоснежные острые зубы, и тут же спрятались.

— Сидр я не пью, извини. С детства пьяных не люблю.

— Сидр со специями почти не пьянит. А пьют его, чтобы гончие великого Хёрна не приняли за жертву и не уволокли под холмы. Жертв всегда оставляли немного подмерзнуть… Морозы тогда были лютыми, не чета нынешним. Ты бы там долго не протянула в своем одеянии, сердце моё, — слегка укорил он.

И — подставил локоть, очень галантно, по-джентльменски.

— Сегодня тепло. Ещё немного — и снег начнет таять, — возразила Ольга, ощущая себя… Странно. Под ручку надо гулять по старинной мостовой где-нибудь в центре, будучи героиней старинного романа, но никак не по пустырю, по колено в снегу, продираясь через сугробы. Да и окружающий мир на антураж романа похож ровно настолько же, насколько чудовище — на романтического героя.

— И все же предлагаю избрать более теплое место. Теперь твой черёд вести.

— Тогда… — Ольга задумалась. — За тем домом есть замечательная кофейня. И если мы выберемся из этого снежного завала, то минут через десять будем там… Или секунд, — исправилась она. В воздухе ещё вились поднятые ветром с пустыря снежинки, оседая на пороге приветливо распахнутых дверей кофейни. Несмело повеяло тиной, будто ветер тоже не сразу понял, что произошло.

Мораст в ответ на её изумление только хмыкнул и шагнул в тёплое, пахнущее корицей и марципаном помещение. Ольге, все так же цепляющейся за его локоть, пришлось идти следом.

…Ветер сегодня дует с окраин — сырой, пахнущий серой. До дома два квартала, но Ольга старательно обходит дворами — иначе придётся встречаться с Сенькой, он со своим приятелем наверняка будет караулить у парадной. Ничего дурного не сделают, конечно, но выслушивать сальные шуточки не хочется до тошноты. Да ещё и после школы, когда тянет нырнуть в кровать и поспать перед тем, как сесть за уроки. Ни в музыкалку, ни в художку сегодня не надо — редкое время, благодатное…

— Это кто тут у нас?

Ольга, будучи на взводе, обернулась дергано, невротично, чего делать не следовало. Хозяева семнадцатого двора всегда были очень агрессивны — они не любили, когда к ним во владения забредают чужие. Даже Ленка побаивалась ходить по семнадцатому вечером, а уж Ленка-то обладала талантом одним взглядом успокаивать каких угодно хулиганов.

А всегда тихая и бесконфликтная Ольга, бегающая от навязчивых ухажеров, вляпалась…

— Стой-стой! — её бесцеремонно схватили за руку и грубо развернули за плечи. Схватившего Ольга узнала: старшеклассник из её школы — а вот его приятелей видела впервые. Все с бритыми головами и с полной уверенностью в своем праве кошмарить прохожих. — Ты же с соседнего. Что подружка Шмыглова забыла здесь?

Ольга вспыхнула от ярости. Как же Сенька с товарищами вдохновенно врал, раз даже местная братва считает, что у нее, Ольги, с ним что-то есть?

— Шмыглову я не подружка! Если у вас какие-то претензии к нему, ему и говорите, — пискнула она, понимая, что вышло очень жалко.

— Да ща! — фыркнул старшеклассник, толкая её. Ольга полетела спиной на асфальт, едва успев выставить назад локти, чтобы не приложиться затылком. — В школе не за тобой ли шавкой бегает? А что он скажет, когда мы его бабу отметелим до кровавых соплей, а?

— Хлыщ, ну чё так сразу, — произнес кто-то. — Ну ошиблась девочка двором, с кем не бывает. Пусть гонит кошель и будет с неё.

— Шмыглова тоже отпустишь на все четыре, да? — процедил Хлыщ и смачно сплюнул под ноги собственному товарищу. — Забыл, как он с его корешами нам стрелу забил, натравил пол-района? У меня железки в ноге до сих пор торчат, снимать только через месяц.

— Слышь, ты охренел харкать? — взбеленился его собеседник, угрожающе сжимая кулаки.

— Ссыкло ты, а не Хомяк! Ничё ты мне и не сделаешь… Ах ты, сука!

— Сам ссыкло, — рыкнул Хомяк; его содранные костяшки наливались кровью; Хлыщ, подвывая, держался за переносицу, остальные глазели на драку, забыв про Ольгу. Аккуратно, так, чтобы Хлыщ не заметил её маневра, она отползла за спины его товарищей, а потом, когда старшеклассник полез к своему приятелю давать сдачи, резко оттолкнулась от асфальта — может, не очень ловко, но главное, что удалось подняться — и припустила бежать.

— Э, э, стоять! Пацаны, она линяет! — понеслось вслед. Следом раздался топот, но Ольга уже была почти у выхода из двора — вот уж за что спасибо физруку, так это за принципиальность в сдаче нормативов. Только соображалось на бегу тяжело — страх начисто выметал из головы всякие мысли, лишь лихорадочно билось в висках: домой, домой к спасительному кодовому замку парадной! Да хотя бы в свой двор, там есть своя шпана, тот же Сенька, пусть хоть раз от него будет польза, раз треплется по углам, и плевать на слухи… Если свернуть вот здесь, возле мусорных баков, будет возможность пробежать между домами, там по камышам метров триста, главное на них оторваться — и всё, и она у себя.

Проём обнаружился сразу, а вот тропку в камышах найти так и не удалось — пришлось ломиться наугад, невольно снизив скорость. Топот и крики раздавались совсем близко, и Ольга бросилась вперёд что было силы, царапая о жёсткий камыш руки и лицо и изо всех сил надеясь, что не сбилась с пути. По ощущениям, она преодолела уже целый километр, а то и два — разве за домами было такое гигантское поле?

Прохожего она не сбила лишь чудом — затормозила пятками, схватившись за его плечо, но зато на ногах удержались оба. Она даже не успела рассмотреть его как следует — выдохнула «извините», тут же сбив дыхание, и понеслась дальше. Сердце клокотало в горле, а поле камышей всё не заканчивалось. Лишь медленно, будто издеваясь, приближались дома впереди. И кой черт дёрнул её завернуть в семнадцатый? Ни в одном из других дворов шпана не нападала на прохожих средь бела дня — устраивали разборки между собой, изредка грабили вместе с бандитами ларьки начинающих бизнесменов, покуривали у парадной и иногда вечером отбирали кошельки у чужаков, но лениво — много ли можно взять у студента или работяги, которому на заводе три месяца получку не платят? Тут уже не на Сеньку злиться надо, а на свою глупость. Сенька-то прилипчивый, но свой…

Затормозила Ольга молниеносно, осознав, что этот разбитый диск от колеса возле поросшей мхом коряги она уже пробегала. Ноги тут же утонули в воде по щиколотку — болото, конечно, осушили, но земля всё ещё была мокрой и зыбкой, после дождей будто бы возвращаясь во времена былой своей славы.

Она совершенно точно тут пробегала. Жилой квартал всё так же маячил впереди, не приблизившись ни на метр. Зато позади простиралось бескрайнее поле, поросшее камышом, осотом и дягилем.

Дягилем?

— Попалась, сука! — рявкнули сзади, хватая её за капюшон. Ткань в чужих руках затрещала, Ольгу потянуло назад так резко, что едва не задушило воротом толстовки. Трепыхнувшись, она ударила наугад, угодила во что-то мягкое, но это сработало — противник взвыл. Уж не многострадальный ли нос Хлыща она повредила? Зато другие его товарищи уже её окружили, и такими расслабленными, как во дворе, они больше не выглядели. Разозлила она их своим побегом…

— Что, мразь, смирилась? — хмыкнул кто-то.

— Пацаны, может, пустить ее по кругу, а? Прикиньте, как Шмыглов охренеет, а?

Ольга рванулась, налетела на чьи-то руки и оказалась схвачена поперек туловища.

— Помогите! — закричала она что было сил. Если тут ходят люди, то они могут хотя бы милицию вызвать. Правда, времена сейчас дикие, не факт, что милиция вообще приедет, а если приедет, совсем не факт, что не повяжет всех без разбора. — Пожар!

— Не дергайся! — злобно прошипели ей в ухо; рот закрыла дурно пахнущая рука. Ольга вцепилась в нее зубами, преодолевая отвращение — тут же затошнило, рот наполнился кровью, но хватка ослабла настолько, что получилось вырваться и броситься наутёк. Хотя куда бежать? Страх ворочался под ложечкой — скользкий, липкий, почти одушевленный — подгоняя вперёд, несмотря на саднящие лёгкие и начинающие спотыкаться ноги. В какой-то момент крики начали затихать вдали, и на миг в душе вспыхнула слабая надежда: может, она ошиблась? Может, преследователи все же решили отпустить ее?

Девушка притормозила, огляделась, нашаривая взглядом спасительные многоэтажки на горизонте.

И глазам своим не поверила — домов не было! До самого горизонта простиралось бескрайнее поле осоки, на которое уже опускался туман. Скоро он окутает всё до самого залива, и тогда ориентироваться станет совершенно невозможно. Горло сжалось, с жадно хватающих воздух губ сорвался всхлип. Шаг, ещё — ноги тонули в болоте, проваливались в топкой трясине, почуявшей жертву и не желающей отпускать.

— Мама… — вырвалось у Ольги. — Помогите, кто-нибудь, прошу…

Туман подполз ближе, окутал ноги, поглотив и эти звуки. Уши заложило от нахлынувшей тишины, и неизвестно, что было страшнее: услышать приближающихся преследователей или не слышать их. На миг туман стал таким плотным, что схватил за руки как живой, огладил волосы, скользнул по щеке, обхватил удавкой шею — и опал к ногам, клубясь шагах в трёх, будто кто-то могущественный шикнул на него, как на назойливого кота.

Ольга вдруг поняла, что снова может двигаться, сделала шаг — туман пополз от неё, держась на расстоянии вытянутой руки, жадно поглощая и шаги, и чавканье мокрой земли. И это было настолько… Странно, неправильно, что нестерпимо захотелось нарушить безмолвие.

— Эй, — наконец, позвала Ольга, почти физически чувствуя в своем голосе отчаяние.

И туман откликнулся.

— Дитя человеческое, — шепнул он на разные голоса, слившиеся в один. Заклубился у земли, поднялся почти к самому небу, рисуя совершенно дикие картины — три луны над гигантским деревом, огромный зал, увитый ветвями пустой трон, свет через огромный окулус, тысячи рук — сухих, напоминающих сучья кустарников, оскаленные пасти чудовищ…

Человек выступил из него совершенно внезапно — высокий, минимум на голову выше долговязого Сеньки, очень бледный, худой и… И узнаваемый. На память Ольга, во всяком случае, не жаловалась.

— Извините… — воздух после ожесточенного бега вырывался из лёгких с хрипом. Не кашлять удавалось, но с трудом, связно говорить не удавалось вообще. Хоть бы парни её не нашли — если снова придется драпать, она, пожалуй, далеко не убежит, — Извините, пожалуйста… Я не хотела вас толкать, правда; шпана из семнадцатого, они злы на Сеньку, они думают, будто между нами что-то есть, и собирались… А я убежала… Если я сейчас не попаду домой, мне будет очень плохо…

— Дитя человеческое. У тебя кровь, — вдруг изрёк мужчина и качнулся вперёд, будто бы вмиг лишился сил.

Ольга бросилась его поддержать, но с ужасом осознала, что не может сдвинуться с места — на этот раз не от усталости. Она честно пыталась отнять руку, когда незнакомец подошёл ближе, коснулся бледными губами раненой ладони — разбила об асфальт, наверное — и… лизнул?! Тут же пришла боль, острая и резкая, и прямо следом — тянущая. Нет, он не слизывал кровь, он открыл рану и пил из неё!

В голове помутилось. Во рту почему-то особенно остро ощущался противный железистый привкус от чужой прокушенной руки. К горлу тут же подступила тошнота, но глаза закрыть Ольга не рисковала.

— Что… Что вам нужно? — жалко пискнула она. В голове разворачивалась ирреальная, жуткая догадка — вампир? Или сумасшедший? А может, она вообще мирно спит у себя дома? Вот только руку щипало по-настоящему, и сердце выпрыгивало из груди совсем как после тяжёлого кросса, и туман, увивавшийся у ног, тоже казался настоящим…

И мужчина перед ней скорее походил на вампира, чем на сумасшедшего.

— Ты дрожишь, — отозвался собеседник, всё так же держа её за руку и глядя исподлобья. Нет, подобного взгляда не бывает у людей, совершенно точно не бывает. — Я чую на тебе кровь тех, кто шёл с тобой. Что связывает тебя с ними?

Ладонь его была ледяной, но постепенно теплела, согреваясь. Капли из раскрытой раны стекали алыми ручейками по белой коже, но пить кровь Ольги он, похоже, больше не собирался. Холод касания, как якорь, удерживал взбудораженное сознание в условном спокойствии, наверное, поэтому Ольга могла мыслить связно.

— Ничего. Они гонятся за мной с самого семнадцатого… двор на самом краю района, — исправилась она, сообразив, что древние вампиры, живущие на питерских пустырях, могут не знать номеров дворов. — Они тоже потерялись, да? Где они?

— Они здесь.

Ольга обернулась, опасаясь услышать топот ног или крики… и вздрогнула, невольно отпрянув назад, навстречу незнакомцу. Все пятеро преследователей были в десяти шагах от них — они замерли, застыли в тумане в жутких изломанных позах, будто кто-то поставил видеомагнитофон на паузу. Глаза их, расширенные в страхе, всё ещё двигались; кровь из распухшего носа Хлыща капала на майку, но стереть её он не мог. Видеть их — крепких парней, не чета восьмиклашке — такими беспомощными, было странно, дико… И страшно.

— Вы чародей? Вампир? — шепнула Ольга и наконец-то обратила внимание на спутника.

Чёрные глаза оказались совсем близко, в их вязкой глубине метались, тонули зелёные болотные огни.

— Лорд Мораст, хозяин этого болота, — криво, очень горько ухмыльнулся мужчина и одним движением отступил назад, отвесив чопорный, старомодный поклон. — Неблагое порождение народа ши…

Сдавленный всхлип за спиной заставил Ольгу вновь обернуться. Один из застывших в тумане парней — вроде бы Хомяк — начал медленно, будто в замедленной съёмке, оседать на землю, меняясь в считанные секунды. Залегли под глазами синие тени, иссохло, заостряясь, лицо, побледнело, пока не стало цветом как мел, съёжилось тучное тело… Это выглядело ужасно, это до боли напоминало кошмар, только Ольга уже совершенно точно знала, что не спит.

— Меня тоже съедите? — одеревеневшими губами спросила она.

— Нет, тебя я уже пробовал, — лорд Мораст обошел её, едва мазнув плечом, склонил голову на бок по-птичьи и пальцем подманил к себе второго парня. Тот дрожал, как осиновый лист, расширенными от ужаса глазами глядя на нависающего над ним мужчину. Даже попятиться попытался, но туман тут же окутал его, пригвоздив к месту, лишая возможности двигаться.

Мышь и кот… Было в этом зрелище что-то завораживающее, не позволявшее ни вмешаться в происходящее, ни отвернуться.

Да и — что греха таить — смотреть на мучения обидчиков было весьма приятно.

Ужаснувшись собственной мысли, Ольга всё же моргнула и зажмурилась.

— И как я вам?

— Как вежливое дитя, которое извиняется, когда сбивает прохожих, даже если очень спешит. Не стыдись своих чувств, девочка: в моё время некоторые люди приводили неблагим фэйри жертв, намеренно заводили их в болота или в снежные горы, где сами знали тайные тропы, и бросали их умирать. Таких проводников фэйри не трогали, сделки — дело чести для моего народа… Да и не такая уж ты вкусная, чтобы пить тебя так, как этих недостойных — залпом.

— Но я не хотела им смерти! — резко возразила Ольга.

Лорд Мораст обернулся медленно, сыто, вскользь лишая сил третью жертву. Менялся он на глазах — выпрямлялись плечи, будто за спиной вырастали крылья, бумажная кожа теплела на вид, глаза блестели, как бывает от восторга или удовольствия.

Алые — кровавые, влажные, будто накрашенные помадой губы распахнулись в усмешке.

— Хотела, девочка. Но кто тебя за это осудит? Мерзавцы заслуживают наказания, но не всегда его получают — так не стоит ли их наказать, если представится возможность?

…Цедя второй стакан кофе, Ольга украдкой поглядывала на Мораста, неспешно разрезающего круассан на крошечные кусочки. Он ведь и не изменился совсем за пятнадцать лет, разве что в человеческом мире с тех пор бывал чаще.

Пока Ольга училась в школе или в университете, он часто сопровождал её вечерами, совершенно ненавязчиво, почти как тень, не отвлекая — да и странно ожидать от чудовища пустой болтовни. Зато как-то незаметно оказалось, что он научился выбирать одежду на распродажах, полюбил сладкий кофе, круассаны и пончики, завёл любимых писателей и фильмы, и удивить его с каждым разом становилось всё сложнее. Правда, старомодность манер всё так же проявлялась в мелочах. Есть круассан ножом и вилкой, восхитительно!

Жаль только, что человеческая еда не может утолить жажду крови…

— Что-то случилось, сердце моё?

Осознав, что уже минуту пялится на его бледные, бескровные губы, и то, как это выглядит со стороны, она залилась краской. Снисходительно-старомодное «сердце моё» вдруг приобрело странный интимный оттенок, заставивший пульс зачастить.

— Ты давно не был в мире людей, да? — начала Ольга издалека, так и не решившись задать вопрос про голод в лоб. Хотя это было очевидно и так — слишком обессиленным Мораст выглядел. Не так, как в первую встречу, но все же…

Он улыбнулся в ответ на её беспокойство, глядя исподлобья своим черным, дурманным взглядом, и опять возникло ощущение, что пройдена какая-то незримая черта.

— Я долго спал.

— Неужели у ши есть потребность во сне? — вырвалось у Ольги.

— Вовсе нет — но это способ скоротать время. И дождаться, пока тебе разбудит какая-нибудь добрая дева или гораздо менее добрый рыцарь с мечом наголо. Но если ты переживаешь, что я стесняюсь выйти в город и найти себе жертву, то совершенно напрасно. Я не из тех, кто умирает от голода из принципа, — хмыкнул Мораст, доедая круассан с самым интеллигентным видом. — Лучше расскажи, что тревожит тебя.

Ольга устыдилась своих мыслей, вспомнив, с кем именно говорит. Сама же решила, что не хочет знать ничего о его жертвах. Ещё бы взялась решать вопросы пропитания чудовища… профессиональная воспитательская деформация, что ли?

Рассказывая о событиях последних месяцев, она почти забылась — за насыщенную неделю те уже будто перестали принадлежать ей, сменившись другими, гораздо более актуальными. Тяжёлая простуда в начале зимы, бывший поклонник Ленки, бросавший в ящик записки с угрозами, птица, скорая, звонок, спор с директрисой — так приземлённо и так глупо… Почему она не ограничилась лаконичным «проблемы на работе»? Может быть, потому что такая формулировка звучала ещё глупее для потустороннего существа?

— Извини, я говорю о каких-то глупостях, — пристыженно закончила она. — Самой совестно.

— Если ты приходишь ко мне специально, чтобы это обсудить, значит, это тебя действительно терзает, — пожал плечами Мораст. Ольга почему-то ощутила себя оскорблённой.

— Ты так говоришь, будто я хожу к тебе только затем, чтобы жаловаться и страдать.

— Ни в коем случае, сердце моё. Ты ещё и диковинные напитки приносишь. А за них я готов стерпеть многое.

Она обиженно фыркнула. Подумаешь! Могла бы вообще не приходить.

Проблема лишь в одном: не приходить было выше её сил. Слишком приятной была вседозволенность, которую давало одно его присутствие — пожелать смерти врагам, злиться от всей души, выругаться, пожаловаться… Мораст не одёрнет и не скажет, что так говорить нельзя, а желать ближнему плохого — верный способ заработать путевку в ад. На такую вседозволенность очень легко подсесть, как на наркотик, и очень сложно от неё отказаться, особенно если ты по жизни хорошая девочка, которая ни хама поставить на место не может, ни начальству возразить — пока терпение окончательно не иссякнет.

...Заснеженный парк — его отстроили совсем недавно, с новомодными арт-обьектами и спортивными площадками — сейчас выглядел очень голым и пустым. Деревьев новый проект оставлял совсем немного, ровно столько, чтобы на картах парк носил свой гордый титул. В зимнее время здесь не было ни культуристов с их ежеутренними занятиями на турниках, ни самокатчиков с велосипедистами, которые катались где угодно, только не на велодорожках, ни облепивших игровые площадки детей, бесконечно карабкающихся, катающихся и ползающих. Ольга краем глаза отметила нескольких ребятишек, лепящих снеговика из подтаявшей снежной массы. Их пасли державшиеся чуть в отдалении мамы, болтающие друг с дружкой или листающие соцсети в телефонах.

— Мам, мам, хочу! — раздался визг, от которого подскочили не только мамочки, но и воспитатель со стажем. Маргарита Мастерова неслась в сторону недолепленного снеговика как маленький бронепоезд, пущенный партизанами под откос. На шее у неё вместо шарфа красовался ортопедический воротник, но ни на скорость, ни на громкость крика он, похоже, не влиял. Следом бежала Мастерова-старшая, но куда ей до подвижного ребёнка!

Ольга, не иначе как по воспитательской привычке, бросилась наперерез, и тоже не преуспела. Их разделяло метров десять, а Маргарита твёрдо взяла цель на снеговика — проще было остановить автомобиль. Дети вокруг снеговика притихли — кто-то даже зажмурился, пережидая атаку «автомобиля».

Снег вздыбился волной, хватая Маргариту за ноги — та по инерции пролетела несколько метров вперёд, прежде чем плюхнуться на снежную подушку, заливаясь весёлым смехом. Весело здесь было только ей одной: причитая, мама побежала к ней, но Ольга, похолодевшая внутри, оказалась у цели быстрее.

— Рита, нельзя так бегать! — рявкнула она. — Ты болеешь!

— Ольгаалесевна! — провозгласила Маргарита. И полезла обниматься.

— Рита, ну правда, будь осторожнее, — почти умоляюще пробормотала Ольга, гладя девочку по спине. В душе боролись друг с другом противоречивые чувства: гнев, жалость, и даже немного смущение. Всё же лезущие обниматься дети — явление, лечащее душу и усмиряющее гнев. В такие моменты осознаешь, что любишь детей, несмотря на их капризы, гиперактивность и пробелы в воспитании.

Пока они не зальют компотом твой телефон на твоём же столе, само собой.

— Марго, Маргариточка, ты как? — подлетела мама, невежливо вырвав дочь из рук Ольги. Шапка у неё съехала на затылок, и растрёпанные волосы лезли в глаза, а взгляд был совершенно диким. — А вы что здесь забыли?!

— Преследовала вас, что ещё-то?

— Зачем? — так строго вопросила мама, что в первый момент Ольга поперхнулась, не поверив в услышанное.

— Вы что, серьёзно? Я просто гуляла.

— Рядом с моей дочерью?! Вам разве ваше начальство не сказало держаться подальше от неё?

Ольга открыла рот, но тут же его захлопнула. Воспитатель? Подальше? От воспитанника? Это звучало настолько абсурдно — даже абсурднее, чем вера в преследование со стороны неудачно пошутившего педагога — что она сначала фыркнула, а потом заржала в голос.

— Да пошла ты! — рявкнула оппонентка, вскакивая на ноги. — Маргариточка из-за тебя и упала, я сама видела! Ведьма! Чтоб ты сдохла!

— Вы бы хоть при ребёнке не позорились, — выдавила Ольга, не в силах перестать хохотать. Истеричное, что ли…

— А что, не так? То она просто за птицей повернулась совершенно случайно, то на ровном месте упала, тоже случайно… У меня бабка ведьмой была, меня этими «случайностями» не проведёшь. Так вот знайте, всё вам отольется! Все Маргаритины слезы!

— И вам до свидания.

Удивительно, но мама таки удалилась, волоча Маргариту в кильватере и бормоча что-то явно нелицеприятное. Холодная вежливость всё же творит чудеса, права была матушка — хоть в чём-то, да права. С дурным знаком не угадала, конечно, но неприятности голубь таки принес…

Присутствие Мораста за спиной Ольга скорее угадала, чем ощутила или услышала — не скрипнул снег от звука шагов, не почудилось теплое дыхание. Холодный и безжизненный, как сама зима…

— Интересно, в какой момент у внешне адекватных людей начинает ехать крыша? — поинтересовалась она в воздух.

— Необразованные крестьяне всегда видят колдовство там, где его нет. А там, где есть, в упор замечать не желают.

Волна теплого ветра окутала и так же быстро схлынула, оставив ощущение зябкости. Тут же заледеневшие ноги начало колоть сотней иголочек — только тогда Ольга заметила, что всё ещё сидит на снегу, а джинсы стали холодными и неприятными на ощупь. Поспешно вскочив на ноги, она попрыгала на месте, разгоняя кровь. Согреться не получилось, зато гнев наконец-то удалось облечь в слова.

— Ведьма, значит, — процедила она, глядя вслед Мастеровым. — Сама бы лучше за своей Маргариточкой следила, клуша. Бабка у нее ведьмой была, тоже мне! Совсем спятила.

— Это и была причина твоих неурядиц, сердце моё? — поинтересовался Мораст из-за её плеча. — Ты вся дрожишь после встречи с нею.

— Ага. И, кажется, эта причина видела твое колдовство, но подумала почему-то на меня. И ведь она так уверенно говорила, что я даже на миг поверила, будто своими руками наворожила Ритке подножку. Если она таким же тоном пела директрисе, то неудивительно, что та предпочла не спорить, а обвинить меня… Даже про «дорогих коллег» забыла, и про «педагогическое братство», — со злостью передразнила Ольга, вспомнив воркование Нины Васильевны в чате школы.

— Бедная, бедная девочка, — шепнули над ухом. Пальцы с длинными, заостренными, больше похожими на когти ногтями спустились по щеке — прохладные, до мурашек приятные раскрасневшейся от ярости коже. — Как бы мне хотелось вырвать сердца всем гнилым смертным, которые посмели причинить тебе боль … только они черны, как сажа, и горьки, как анчарный сок.

— Мастеровой я бы сама с удовольствием вырвала сердце. И ей же скормила.

Ольга зажмурилась до мушек перед глазами, сдерживая бессильную ярость. Мягкий голос внутри, так похожий на голос Мораста, шептал, что её останавливает только страх, как и всех людей, и надо лишь отбросить его в сторону, будто ненужное одеяло — только тогда будешь свободной по-настоящему.

Мягкий голос снаружи рассмеялся и прошелестел, сливаясь с ветром:

— Эта идея мне нравится даже больше.

… Вермишелевый суп никак не хотел закипать. Наталья пробовала его уже в четвёртый раз, но он по-прежнему оставался прохладным и противным. Из большой комнаты раздавался рев болельщиков — Кирилл опять гонял мяч в новой спортивной игре. Оттуда же периодически раздавались крики и топот: судя по звукам, дети то ли танцевали, то ли тоже играли в какой-то свой футбол. Подавив раздражение на мужа — кого просила следить за маленькими?! — Наталья вернулась к супу, прибавив газ на максимум: быстрее закипит — быстрее удастся загнать домочадцев за стол.

Может, хоть так притихнут?

В комнате снова что-то упало; следом раздался детский плач. Костеря Кирилла на все лады, Наталья краем глаза глянула в сторону супа — успеет ли сбегать? — и молнией помчалась в гостиную.

— Глебушка! Маргарита! — рявкнула она. — Просила же посидеть сми…рно…

Комнату заполнял туман — едкий, пахнущий серой и сыростью. Он вился у пола, затапливая квартиру по самые колени, он плакал — на разные голоса, детские, мужские и женские. Он внушал иррациональный ужас, от которого Наталье хотелось бежать без оглядки, но ноги будто приросли к полу — оставалось только наблюдать, как он подползает ближе, карабкается, ложится на плечи…

— Что… Что за… — только и смогла выдавить она. Сердце сжалось от страха: где дети?! Они же играли тут, на ковре!

Крик раздался прямо над ухом, заставив дернуться, только это уже было невозможно.

Её держал на месте совсем не туман — а когтистая, холодная, синеватая рука.

— Вот так, милочка, — шепнули в ухо. — А теперь мы устроим ужин, верно? Только ты, я и твое испорченное сердце…

…Кирилл на своем стуле отмер, ошалело хлопая глазами; на мониторе мяч залетел в его ворота, и болельщики взвыли. Дети бесились на диване, используя его в качестве батута и раззадоривая себя радостными криками.

— Наташка, да утихомирь их уже! Не видишь, я занят? — заорал Кирилл в сторону кухни, туда, где давно уже выкипал на плите вермишелевый суп. Да где жену носит? Сложно, что ли, детей успокоить?

И на ком его угораздило жениться… Права была мама, надо было делать предложение Ирке.

Глава 3. О СЕМЕЙНЫХ СУЕВЕРИЯХ И РАБОЧИХ МОМЕНТАХ

Микроволновка в комнате отдыха пикнула, возвещая, что завтрак готов. Ольга сонно подняла голову со стола — умудрилась задремать на работе, при распахнутом настежь окне… Старость подбирается, что ли? Или нервные напряжение подкидывает фокусы? А, ладно, неважно. Между раздумьями и едой лучше выбрать второе, особенно если страдаешь низким давлением по утрам. Сонно разминая затекшую шею, Ольга двинулась за завтраком.

Возле микроволновки уже тусовались коллеги, хмурые и тоже не успевшие позавтракать. Ольга, обжигая руки, вытащила свою тарелку с овсянкой и поспешила на рабочее место — надолго отлучаться не стоило, ещё минут десять, и воспитанники повалят толпой.

— Олечка, я к тебе!

Таня — радостная даже хмурым зимним утром, когда и рассвести-то не успело — возникла в дверях. Кивком поздоровавшись, Ольга принялась спешно дожевывать кашу, но Тане для того, чтобы начать разговор, собеседник не требовался.

— Вчера разговаривала с Тошей, он будет вести конференцию, ту самую, о которой Васильевна все уши прожужжала. Бедняга все выходные готовился, зубрил, как студент перед экзаменом, подумать только! А выходные выдались чудесными, погода — прелесть! Мы с милым почти до Беговой дошли, к воде, правда, так и не сунулись, там холодно. Зато фотки роскошные вышли, сейчас покажу, если найду…

Ольга задумчиво кивала, улавливая разговор совсем обрывочно. Боже, храни таких людей, как Таня — идеальных для смолл-толка, таким только кивай, и они тут же причислят тебя к хорошим собеседникам. Про очередную конференцию Антона она слышала от самого Антона, вместе с виноватым: «Олечка, подмени меня на пару часов в понедельник, пожалуйста, с меня кофе. Два!». Всем был хорош коллега, но только не вечными своими отлучками по важным делам школы. Васильевна, похоже, клещами вцепилась в возможность отличиться за счёт единственного в районе (а то и в городе) воспитателя мужского пола, сам факт присутствия которого на мероприятии уже увеличивал число присутствующих. Как же, такая редкость: мужчины вообще в воспитатели редко идут, а тут ещё и деятельный воспитатель, искренне влюблённый в свою работу! Теперь ни одна выставка не обходилась без Антона, за два года в саду переставшего бросаться с головой в омут начальственных инициатив…

Но дорога на праздники, конкурсы и мероприятия была дорогой без возврата.

— …Оль! Оля!

Удивлено моргнув, Ольга наконец обратила внимание на Таню. Та почти разлеглась на столе, немигающим взглядом уставившись ей в глаза — видимо, долго дозывалась.

— Прости, Танюш. Задумалась о том, что укладывать детей опять придется одной.

— Я спрашиваю, как дела с Ниной Васильевной, — намного обиженно отозвалась Таня. — В чатике не сидишь, что ли? Девчонки вовсю уже отсутствие нашей Плаксы обжужжали, потому что обжуживать больше нечего. Антон твой молчит, как рыба, ты ходишь несчастная, а мы ж не звери, к несчастным людям лезть…

— Да вроде как нормально уже, — ответила Ольга. Удивительно, но это было правдой: за выходные всё, что угнетало её и мешало жить, стёрлось, будто бы та субботняя прогулка бок о бок с чудовищем перекрыла собой и стычку с Мастеровой, и кляузу, и спор с директрисой. Ухо снова обожгло дыханием — шёпот на грани узнавания, скорее осязаемый, чем слышимый: «…как бы мне хотелось вырвать сердца всем гнилым смертным, которые посмели причинить тебе боль.»

— Клад нашла, что ли?

— Прости?

— Сияешь, — подняла брови Таня. — Неужели пожурили и отпустили с миром?

— Нет, премии лишили, — призналась Ольга.

— Да, это повод сиять, — серьезно кивнула Таня. Чего она добивается? Хочет увидеть чужое недовольство? Побыть жилеткой?

«В сравнении с чудовищем ты скучная жилетка», — сказала ей Ольга мысленно. Вслух же произнесла:

— Лена, когда узнала, что её объяснительную выкинули, разъярилась и накатала жалобу на руководство. Сказала, что всех теперь из принципа по камешку разнесет.

— Куда? — глупо спросила Таня. Ольга только многозначительно подняла брови: дескать, догадайся сама. — Да не может быть. Да ладно. Да… да она просто Цербер! Это ж надо додуматься. На твоего же директора стукнула департаменту?!

Ольга только плечами пожала. Танину догадливость заодно с собственными намеками хотелось проклясть — как бы не проболталась. И чего её принесло утром? На сонную голову о чём только не расскажешь. В таком общительном коллективе малейший повод для сплетен моментально становится достоянием гласности, обрастает подробностями, часто выдуманными, и тогда уже втолковывать кому-то истину становится бесполезно.

«Интересно, а её ещё не поздно убить и прикопать в сугробе?», — со злой иронией подумалось Ольге. Силясь отогнать ощущение неловкости и страха за сказанное, она поднялась, чтобы закрыть окно, но так и замерла напротив — утреннее спокойствие схлынуло, оставив после себя удушливое чувство паники.

На всех ветках близлежащих деревьев сидели голуби. Не менее, чем полсотни фиолетовых, пёстрых, белых птиц — целая стая, нечто странное и пугающее для поздней зимы. Они смотрели на Ольгу из предрассветной темноты глазами-бусинами, и от их взглядов заходилось в панике сердце, а дыхание перехватывало. Будь на их месте призрак с ножом, его она и то испугалась бы меньше, с призраком хотя бы так просто понять, что ты свихнулся. А тут вроде бы ничего особенного — но менее паранормальной картина от этого осознания не становилась.

— Чур меня… Спаси и сохрани, — прошептала Ольга одеревеневшими губами. Разумеется, не подействовало: голуби никуда не делись, зато гордо сжало судорогой. Тут же зазвенело в ушах, а ноги стали ватными — пришлось ухватиться за подоконник, чтобы не упасть.

Нет… Нет-нет, это точно какая-то чертовщина…

— Оль, ну чего ты? Твоя каша остынет, — возникла из ниоткуда Таня с бутылкой йогурта. Ольга даже вздрогнула от неожиданности, возвращаясь в реальность. Таня была настолько материальной, что всё наваждение схлынуло вслед за паникой. Разумеется, голуби были давно прикормлены сердобольной поварихой — пищеблок-то рядом. Обычно они такими стаями не паслись, конечно, но если учесть, что вчера была первая оттепель за всю зиму, логично, что отогревшиеся птицы бросились искать пропитание по уже разведанным местам.

— Мария Павловна опять хлеб под окнами раскидала, — натужно хмыкнула Ольга. Щеки полыхали — это же надо было получить паническую атаку от стаи ждущих завтрак голубей! Дура, дура суеверная…

— Ох, и влетит ей от нашей Плаксы, — протянула Таня, заглянув через плечо и тут же потеряв к голубям всякий интерес. Ей можно было только позавидовать: вот здоровая, адекватная реакция взрослого человека.

— Она же ушла на больничный? Нина Васильевна меня весь разговор её здоровьем попрекала.

— Пристыдить хотела, — резюмировала Таня. — Она же каждые три месяца на больничный со своим давлением сваливает, а Васильевна потом рвет и мечет, что бабушку довели. Да если бы эта бабушка и правда слегла с сердцем, ей бы уже никто не поверил, даже медики — как в той сказке про мальчика и волков… Сегодня вот возвращается в строй. А ты не знала?

Знала, конечно — не про сегодняшние возвращение, а про внезапные больничные. Но погано все равно стало, наверное, из-за того, что претензии по поводу бесчеловечного обращения с пенсионеркой были адресованы персонально Ольге, а в итоге тяжкий недуг доведённой пенсионерки продлился всего пару дней. Наверняка ведь Тамара Павловна рыдала Васильевне в подол, жалуясь на несправедливые претензии нерадивой сотрудницы. Возможно, та сама спровадила товарку домой, не выдержав её нытья. Возможно…

«Таня права, Плакса рано или поздно дошутится. Скорей бы уже», — злобно подумала Ольга, кивком приветствуя Машу Фролову и ее маму.

И ей почти не было стыдно, зато от сердца сразу отлегло. Может и правда не стоит держать ярость в себе?

За что стоило поблагодарить работу с детьми, так это за то, что она выбивала из головы любые посторонние мысли. Пока всех накормишь, пока оденешь на прогулку, пока разденешь, пока проведёшь занятие сама и отведёшь в музыкальный зал — а дальше снова гулять и кормить… Словом, к обеду Ольга была выдохшейся, зато утренний страх больше не имел над ней власти. Плакса заглянула только раз — заполнить бумаги по поводу ужина; взглядом она испепелялась плохо, поэтому оставалось только пожать плечами и выкинуть её из головы. В конце концов, жизнь её и так наказала: быть вечно ноющим Пьеро по жизни и посмешищем для целого коллектива педагогов и целой поликлиники врачей — само по себе незавидный удел.

Антон заявился только в три часа дня — заснеженный из-за внезапной пурги, голодный и нервный. Обычно в таком состоянии он забывал о своем амплуа пай-мальчика и мог наговорить об окружающих очень много хорошего, но Ольга к тому времени уже достаточно злилась на его долгую отлучку, и на коллегу посмотрела так, что он поперхнулся тирадой.

— Извини, Оль, задержали, — покаялся Антон, не дожидаясь ответных возмущений.

Злиться на него было решительно невозможно.

— Да ладно, я тебя понимаю, — хмыкнула она, без просьбы поднося страждущему воды и остывшие уже котлеты с хлебом. — Сама первый год такой же была. Однажды выйдешь «выручить» на мероприятие, и дальше будет очень трудно снова прикинуться веником — не поверят.

— Людей обижать не хочется, — поморщился коллега.

— Жуй и молчи.

— Ну ведь не все же умеют пикировки с директрисой устраивать… Эй, куда! Оставь котлеты, я всё осознал, я тебе просто завидую.

— Да ладно? Какие чудодейственные котлеты, умная мысль в светлую головушку пришла, — елейно протянула Ольга, усаживаясь напротив. Ей иногда хотелось окрестить Антона тряпкой, но не сейчас — несмотря на шпильки, злиться на него было невозможно. Не сейчас, когда он смотрит взглядом нашкодившего щенка.

…Видимо, действительно обескураженный своим опозданием, Антон принял смену в рекордные сроки — едва перевел дух, покивал на весть о том, что детей пришло намного меньше, чем ожидалось, и настойчиво вытолкал Ольгу из группы.

— А то я не вижу, что ты на меня злишься! — тоном обличителя припечатал он через дверь, пока коллега приходила в себя от такой бесцеремонности. — Тебе нужен кофе, желательно с пироженкой, желательно из хорошей кофейни, и категорически не нужно ещё раз встречаться с Плаксой, так что жду тебя не раньше завтрашнего дня. И так задержалась из-за меня.

Ольга только открыла рот, намереваясь возразить, но возразить было нечего. Он был прав, сейчас болящая наверняка прибежит выспрашивать подробности конференции. Как же без этого, небось ещё и конфет Антону притащит, которые он не ест…

— Ты прав, Антошка. Спасибо.

— Отдыхай. С удовольствием угостил бы тебя, но работа, — мягко произнес он, выглядывая из-за двери. Ольга в который раз подивилась тому, насколько ясные у него глаза — голубые, как летнее небо, как вода у берега в ясный день. Особенно когда он так улыбается, и на дне глаз вспыхивают серебристые искорки. Ей захотелось обнять Антона, такого уставшего, но чутко распознающего чужое недовольство. Глупости говорят те мужчины, которые утверждают, что женщины обижают хороших парней — когда такое чудо безотказное предлагает напоить тебя кофе, как тут устоять?

Мысль о Морасте вспыхнула в уголке сознания опасливо, но отрезвляюще. О, в присутствии чудовища чувства были совсем другими — там от детского смущения хотелось прятать глаза. Добавить к этому старомодные манеры наставника, который готов выслушать и поддержать любое, даже самое жестокое твое побуждение…

Сердцу отчего-то становилось горячо, а в затылке — легко-легко, будто бы она выпила шампанского.

— Ты бы про тот кофе, который за задержку обещал, не забыл, — фыркнула Ольга, накинула пуховик на плечи и выскочила на крыльцо. Поскользнулась, но устояла, схватившись за перила, хотя сердце на миг ушло в пятки — не хватало шею сломать. Примерно в тот же миг из группы послышался заискивающий голос Плаксы:

— Антошенька, вы уже вернулись!

«Антошенька вас только что костерил на все лады», — мстительно подумала Ольга. Правда, от ликования всё равно никакого толку не было — сейчас Антон будет улыбаться и в красках расписывать конференцию, потому что такой у него характер.

***

Матушка оказалась дома, хотя с утра грозилась уйти с подругой в музей до позднего вечера. Музейные работники, даже на пенсии, искусство любить продолжают — или это просто Ольге с матерью повезло? Ещё в седьмом классе Эрмитаж и Русский музей успели надоесть Ольге настолько, что оставалось только скучать на школьных экскурсиях, умничая периодически с ответами на вопросы гидов. Она в те годы искренне не понимала, почему все матушкины подруги с восторгом бегают по давно уже исхоженным музеям, если для утоления жажды прекрасного достаточно один раз покивать, не препятствуя, речам экскурсовода. Но нет, они пропадали там весь день, а потом ещё собирались на кухоньке за чаем и с восторгом делились впечатлениями.

Как будто это интересно…

— Проходи, Олечка. Я уж устала тебя ждать, не думай, что жалуюсь, конечно… Чайник опять греть придется.

— Задержали, — ослепительно улыбнулась Ольга, ощущая, как от оскала сводит скулы. Будто бы она по своей воле шла через какое-нибудь Красное село, чтобы побесить матушку… Нестерпимо захотелось ругаться, но лучше было потерпеть до встречи с Морастом. Мать считала нецензурную брань молитвами дьяволу, и сил переубеждать её не было.

— Ну что же, у начальства сердца нет. Я всегда говорила, как поставишь себя в коллективе, так и будут к тебе относиться. Антоном твоим постоянно помыкают, бедняжкой… Ты залезть тебе на шею не позволяй, девочка моя.

— Да нет, я сразу сказала, что не буду в этом участвовать. Не столько мне платят, чтобы жертвовать ради работы личным временем.

— Правильно, Оля, правильно, — закивала матушка и кинула в чайник жемчужину связанного чая. — Леночке я тоже говорю, что карьера тебя не утешит и не обнимет ночью, но ей хоть бы что. Порхает по своим заседаниям всю молодость, так потом и останетесь вы с ней вдвоём да с кошками…

Проглотить возражение удалось с трудом. В этом вся мать — если не напомнит об отсутствии семьи, вреде карьеры да легкомыслии дочек, то это будет совсем не она. Ольга давно научилась с ней не спорить и, наверное, поэтому могла выносить её общество гораздо дольше, чем Ленка — та совалась в родительский дом исключительно по большим праздникам.

Пока заваривался чай, Ольга собиралась с мыслями. Как начать разговор о дурной мистике — нехороших знаках, встрече с Маргаритой, стае голубей на проводах, если ты всю жизнь игнорировала маменькино предложение сходить в церковь в воскресенье, чтобы дела пошли на лад? Как рассказать о совершенно нереальных вещах, не вдаваясь в детали, чтобы избежать разговора о бесах и их влиянии на бездуховную жизнь молодых девиц?

— Мамочка, помню, ты говорила о бьющихся в окно птицах — после такого кто-то умирал? Имею в виду, из знакомых…

— Дай-ка вспомнить… — протянула матушка, разливая по нарядным чашкам с цветочным узором ароматный чай. Ольга украдкой сунула нос в кружку — персик и сливки, один из любимых родительницей улунов. Чай всегда был хорош и заваривался с помощью целого ритуала, пакетированные чаи матушка не признавала принципиально. «Песок один», — презрительно фыркала она, заглядывая к дочкам на чай. Поэтому Ольга всегда имела в шкафу тщательно выбранный в чайном бутике элитный сорт — каждый раз новый, потому что предыдущий был окрещён родительницей «негодным сеном». Ленка же никогда не заморачивалась — всегда ограничивалась пакетиком «Майского», вонючего и чёрного даже на Ольгин вкус — стоит ли говорить, что в отсутствие Ольги дома мать никогда не заходила в гости? Как у искусствоведа и чайного ценителя могла появиться на свет такая варварская дочь как Ленка, мать удивлялась регулярно.

Зато хвалилась работой дочери — хотя бы здесь был повод для гордости…

— Ты вроде бы рассказывала про тётю Свету, — припомнила Ольга, когда молчание затянулось. Конфеты, схваченные в магазине по акции, оказались слегка затхлыми на вкус, но в целом съедобными — на обычные тратить скудный воспитательский оклад было совершенно неразумным, но и заявиться без подарка значило дать матушке повод переживать. Воздух после вопроса и без того стал холоднее на пару градусов, так, что захотелось попросить шаль.

— Света? Да, у неё муж умер ровно через день после того, как в окно залетела птица. И Люда Ростокина — помнишь, мы к ней в гости ходили? — говорила, что в окно стукнулась ворона, да так, что насмерть… Она потом ещё шейку бедра сломала, машина сбила, — мать суеверно перекрестилась. — По-моему, на следующий день. Оля? Олечка, ты в порядке?

Ольга деревянно улыбнулась. О, она прекрасно помнила тетю Люду, которая так и осталась прикована к инвалидной коляске после аварии. В ушах снова зазвенело, и чтобы не упасть в обморок, Ольга машинально кинула в кружку кубик сахара, отпила прямо так, не размешивая — лишь тогда немного отпустило.

— Надо же. И сходить в церковь не догадались?

— Так тут церковь не поможет, — серьёзно ответила мать, снова крестясь. — Даже служба — вряд ли, раз уж ангел смерти тебя или твоего близкого пометил. Правда, если не пустишь его в дом, он может и мимо пройти, забрав кого-то другого. В старину люди закрывали ставнями окна в самые страшные зимние ночи — удивительно, но это уберегало от нечисти. Святки изначально считались временем страшным и неблагим…

— Но ведь святки по времени где-то рядом с йолем? Сейчас ведь почти весна, так с чего бы… — припомнила Ольга, и тут же замолчала, осознав, что сдала себя с потрохами.

Матушка вцепилась в эту фразу, как акула.

— Что-то случилось, да?

— У коллеги, — не дрогнув, соврала Ольга. — Представляешь, птица в окно прилетела. Она совсем не суеверная и не обратила на это никакого внимания, но потом увидела на деревьях под своим окном целую стаю… — голос сел, пришлось сглотнуть, чтобы говорить нормально. — Стаю голубей.

— Не общайся с ней, — резко произнесла мать.

— Ма, всё в порядке, — натужно засмеялась Ольга, хотя, признаться, реакция матери выходила за рамки самых пессимистичных ожиданий. В расширенных глазах — таких же бледно-серых, как и у нее самой, только испещренных морщинками вокруг век — плескался страх. Рука родительницы машинально потянулась постучать по дереву, и Ольга накрыла её своей. — Мы… Мы и так не особо хорошо общаемся с Таней. Вряд ли её приметы распространяются на меня. Да и у нас повариха постоянно птиц подкармливает, а группа у Тани как раз напротив пищеблока. Просто интересно, что ты на это скажешь? Ты очень хорошо знаешь приметы и традиции, вот она и попросила меня узнать.

— Была бы жива моя бабка, — голос у матери стал ровным не сразу. Беспокойные пальцы судорожно сжали кружку, так, что казалось, будто та вот-вот треснет. Да, такой реакции даже Ольга не ждала… — Она бы сказала, что одна птица — один человек. И они, покойники, не просто сидели у кухни, они её ждали. Смерть за вашей Таней по пятам ходит, тут службу нужно заказывать, причём не заздравную, а заупокойную, чтобы обмануть судьбу.

Ольга поймала себя на попытке постучать по дереву, и выругалась про себя. Да сколько можно трястись, как заяц, от дурацких примет? Она современный человек, какие ангелы? Матери-то можно, она в другое время росла, да и в церковь ходит каждое воскресенье, а почти все верующие люди по-своему суеверны. А она, Ольга, педагог, а не трепетный искусствовед, и тем более не глуповатая тётка без образования, гордящаяся дочкиным именем и верящая в прабабку-ведьму.

Но ведь был Мораст, возникший из ниоткуда в самый страшный момент прошлого, были выпитые, обескровленные подростки, которых потом искали с ориентировками и полицией, но так и не нашли, а сама Ольга с ужасом ждала, что исчезновение свяжут с ней — но всё обошлось. Был стук в окно восьмого этажа после того как мать разозлилась и не пускала Ольгу на улицу в разгар каникул целую неделю, и побег в ночь, до самого утра; прогулки в дождь, когда Ольга возвращалась абсолютно сухой, несмотря на огромные лужи на пути; и странный туман, окутывающий порой в полусне и рисующий дивные картины — чертог с переплетенными ветвями вместо свода, опутывающими трон посреди огромного зала, идущий вверх снег и алые капли клюквы под ногами…

«Если бы ты не ругалась, как сапожник, гневя Господа и призывая бесов, не увлекалась всякой потусторонщиной и ходила в церковь, всего этого с тобой не произошло бы!», — голос матушки раздался так явно, что Ольга на миг подскочила. Но нет, та уже пятнадцать лет подобного не говорила — сейчас Ольга была послушной интеллигентной девочкой, не гуляла по ночам и не приходила домой в сопровождении Шмыглова. Да и фраза, сказанная давным-давно, больше не ранила — стоило только смириться с тем, что она и правда богохульница…

— Господи, прости, — шепнула Ольга себе под нос на всякий случай. Оставалось только надеяться, что бабкины приметы — просто суеверия, а не мудрость веков.

…Новость о смерти Мастеровой сообщила Плакса, да ещё с такой жалостью, будто потеряла не вздорную родительницу с вечными жалобами на сотрудников, а как минимум члена коллектива. А ещё — предложила собрать бедному вдовцу и сиротке помощь, разумеется, деньгами, как соболезнование от педагогов.

Мы же семья, мы для деток — почти родители, и мы…

— Оль, ты в порядке? — еле слышно осведомился над ухом Антон, и только тогда Ольга сумела сделать вдох. Горло перехватило от ужаса, хотя предложение собрать денег вдовцу было довольно странным.

Умерла.

— Она же ещё в субботу была жива, я ее видела. Даже поссориться умудрилась, — просипела Ольга.

— Не от вашего же разговора она умерла, — уверенно произнес Антон. — Можешь уйти, никто ничего не скажет. Ты была с ней в натянутых отношениях.

Судорожно сжатую ладонь Ольги обхватили теплые пальцы, погладили напряжённые костяшки — всё это ощущалось ирреально, будто сквозь сон. Надо было действительно уйти, как советовал Антон, но даже сдвинуться с места оказалось чудовищно сложно.

— В общем, уважаемые коллеги, жду на карту по тысяче рублей от каждого, — деловито закончила Плакса, будто речь шла о новых шторах, а не о чужих похоронах. И шок Ольги тут же угас, стёрся, будто чужое хладнокровие оказалось заразительно.

— А кому пришла идея собирать последние деньги постороннему нам человеку?

Голос всё ещё звучал тихо, но уже не был судорожным, и это воодушевляло. Плакса вперила в Ольгу взгляд — бесцветный, рыбий, старческий, и на миг показалось, что она опять разрыдается и побежит жаловаться на несговорчивых сотрудников. Но нет, Тамара Павловна просто поджала губы и прошипела, так агрессивно, как от неё сложно было ожидать:

— Вы можете не сдавать. Вы же у нас особенная. С крышей.

— Не знаю насчёт крыш, но Олечка права, у усопшей муж есть. Горе, конечно, но мы и так работаем на одном энтузиазме, и не обязаны…

Ольга не могла сказать, что удивило ее сильнее: агрессия тихони-Плаксы или слишком резкий ответ сидящего рядом Антона? Да что сегодня за день такой?

— У нашей Ольги Алексеевны и без вас защитники есть, — не моргнув глазом, парировала Плакса. — Но от вас, Антон, я такого не ожидала. Вы всегда были за справедливость и не велись на несчастные глазки.

— Мы обсуждаем сбор денег, а не свои ожидания. Проявите тактичность, Тамара Павловна, пожалуйста. Вы ведь тоже педагог, — он ослепительно улыбнулся, разом разрушая всю сюрреалистичность происходящего. Всё тот же пай-мальчик, сглаживающий любые конфликты на своем пути.

— Если у человека нет сердца, никакая тактичность тут не поможет! — выпалила Плакса. — Посмотрим, что она скажет, если у неё кто-то умрет, и как будет искать помощи.

Надо было уйти, не слушать это, Ольгу никто не удерживал — даже Антон отпустил её руку, что-то горячо объясняя Плаксе, впервые с начала своей работы в саду ссорясь с ней всерьёз, но Ольга уже ничего не слышала, кроме звона в ушах, Плаксиного «посмотрим, что она скажет, если у нее кто-то умрет», да матушкиного испуганного, суеверного:

Смерть за вашей Таней по пятам ходит, тут службу нужно заказывать, причем не заздравную, а заупокойную, чтобы обмануть судьбу.

А потом всё поглотила темнота – вязкая, топкая и чёрная, как болото.

Глава 4. О ПОСЛЕДСТВИЯХ И ЖЕРТВАХ

Сон был тягуч, как болотная трясина, и тёмен, как болотные воды. Воздух пах тиной, гудел комариным роем — ночь, кромешная ночь, лишь над топкой водой колдовскими огоньками мерцали светлячки. Сон был реален — до плеска лужиц под ногами, до пружинистой мягкости мха, до режущих пальцы стеблей осота.

А еще там был туман. И Мораст, окутанный им, как плащом, стоял на коленях в болотной топи, спиной к Ольге — седые волосы рассыпались по плечам, пальцы сжимают что-то, чего из-за тумана не разглядеть.

— Мораст? — услышала Ольга свой сдавленный шепот.

Он поднялся в такой жуткой тишине, что захотелось сделать шаг назад, а лучше броситься прочь, не оглядываясь. Но она стояла, глядя, как он оборачивается, как стелется плащ из тумана по болоту, и даже когда увидела его лицо, не смогла пошевелиться.

Его губы и подбородок были перемазаны алым, а глаза горели, как болотные огни, пригвождая к месту, не позволяя сделать и шага. Потусторонне, невозможно красивый. И жуткий до оторопи.

— Девочка моя, — прошептал он, оскалив в усмешке мелкие зубы. — Я принёс тебе его.

— Что принёс? — дрожащим голосом спросила Ольга.

Он оказался рядом одним слитным движением, будто бы скользнул сквозь тьму. Свет огоньков окрашивал его кожу в зеленоватый цвет, и в этом свете было отчётливо видно то, что он держал в залитой кровью ладони.

Трепещущее, ещё бьющееся человеческое сердце.

Ольга пришла в себя от собственного крика, изрядно напугав этим склонившихся над ней коллег.

— Очнулась… — всхлипнула Таня, бросаясь ей на шею и чуть не придавив при этом. — Как же ты нас напугала! Нельзя настолько близко к сердцу всё воспринимать!

К сердцу.

В голове вспыхнули воспоминания о сне — окровавленные руки Мораста, в которых лежало… лежало…

— Тише, тише, Ольсевна, дыши глубже, — раздался над ухом голос Антона — кажется, это его руки поддержали, не позволяя снова осесть на пол. Горячие, обжигающе горячие ладони — Ольга не сразу поняла, что это она сама ледяная, будто и правда была на болоте, там, где доедал кого-то Мораст. Хотя почему «кого-то»? Она прекрасно знала, чьё сердце он преподнёс ей в подарок.

Желудок скрутило спазмом. «Только не хватало, чтобы меня вывернуло при коллегах!», — пронеслась в голове отчаянная мысль. К счастью, кто-то услужливо поднёс к носу флакон с валерьянкой, и тошнота отступила, будто ей подсунули не успокоительное, а нашатырь.

— Спасибо… — растерянно отозвалась Ольга, поднимаясь с помощью Антона. Тут же нарисовалась Плакса со стаканом воды. Выглядела она… пожалуй, даже уязвленной.

— Ну вы нас так не подводите, пожалуйста, — пробурчала она, вручая ошеломлённой Ольге стакан.

Надо было сказать хотя бы «спасибо», пусть даже исключительно из вежливости — но слишком свежи были воспоминания о том, что эта старушка сказала недавно.

Посмотрим, что она скажет, если у неё кто-то умрёт, и как будет искать помощи.

— Постараюсь умирать вдали от работы, — неискренне улыбнулась Ольга. К счастью, Плакса не стала скандалить при людях, просто буркнула: «Уж постарайтесь», — и отошла.

Всякому потенциальному зеваке известно, что интересно наблюдать только за чем-то из ряда вон выходящим. Как только потерянный ребенок находится, украденный у тебя телефон звонит в сумке благонравной бабульки или человек, упавший в обморок, приходит в себя, люди тут же теряют интерес к происходящему. Стабильность скучна, а хорошее самочувствие не нуждается во внимании окружающих. Так что скоро воспитатели разбежались по группам, чтобы рассказать нянечкам новости. Ольга тоже вернулась в свою группу — задумчивая, не реагирующая на воркование Антона.

— А сейчас мы присядем, да? Вот умница, хорошая девочка.

— Тош, хватит, я не ребенок, — возмутилась она, послушно опустившись на стул.

— Конечно нет, дети в обморок от переизбытка чувств падают не так эффектно, как взрослые.

— Я не от переизбытка чувств падаю, — уязвленная небрежностью в его словах, отчеканила Ольга. Правда, вскочить на ноги не рискнула — всё ещё ощутимо шатало. — Ты же слышал, что она сказала! Как прокляла, право слово… Ещё и Мастерова эта! И знаки дурные…

— Знаю, знаю, неправ, — мягко произнес Антон, бережно прижимая коллегу к себе. Пульс под футболкой отстукивал размеренно и спокойно, а щекам неожиданно стало мокро. Почему-то совершенно нелогично захотелось смеяться над своей суеверностью, но из горла вместе со смехом вырвался придушенный всхлип. В следующее мгновение она уже рыдала в голос, цепляясь за обнимавшего её Антона с отчаянием утопающей. Напуганная нянечка суетилась вокруг, пыталась одновременно успокоить воспитательницу, налить дрожащими руками воды и выяснить, что вообще произошло.

— Дурные знаки… она сказала, что эта умерла, давайте ей поможем… а я возмутилась, с какой стати мы должны сдавать… а она… а там Мораст…

— Ничего не поняла, — растерянно пролепетала нянечка. — Тош, может, ты объяснишь?

— Плакса опять на неё наехала. Наша Ольсевна с ней закусилась, дальше Плакса пожелала ей всяких плохих вещей, а Оля упала. Пролежала минут пять, скорую вызвать не успели, пытались привести в чувство…

— Чуть не убили, в общем, — припечатала нянечка. — Кто вам сказал, что в случае с обмороком надо медлить?

— Так она дышала, и реакция на свет была. Будто бы просто заснула, — оправдывался Антон. Слух резануло это «заснула» — выходит, она и правда спала? В обмороке снов вроде бы не видят… А Мораст пригрезился ей так ясно, будто был рядом — она ощутила даже его холодное дыхание и отдающий сыростью запах, чувствовала биение еще живого сердца в его руке. В конце концов, он и раньше пил кровь, просто она старалась этого не замечать — почему цвет его кожи время от времени становится почти человеческим, а губы алеют так, будто намазаны клубничным соком. Всё лежало на виду, но Ольгу это доселе не пугало — Морасту казались вкусными исключительно подонки, а на смерть подонков можно закрыть глаза, даже не всякий моралист осудит тебя за бездействие. Но ведь, если подумать, каждый из нас рано или поздно совершает что-то такое, за что потом стыдно, и чем точно не похвастаешься перед друзьями. А Мастерова — что она сделала, кроме того что ударилась в панику и начала молоть потустороннюю чушь? Хотя если на свете есть фэйри, почему бы не быть бабке-ведьме?

«Да ну, бред!», — подумала Ольга с раздражением. Она не могла знать, что там произошло с Мастеровой — но ведь полноватую женщину, пусть даже и молодую, вполне мог хватить инфаркт? А сердце в руках у Мораста ни при чем, разве что как метафора проблем с ним.

***

— Да ты что! — всплеснула руками Ленка, задев вазочку с конфетами. — Как язык повернулся такое говорить… Зря мы её в прошлый раз пожалели, зря. В трудовую инспекцию сразу надо было подавать за лишение премии по такому пустяку!

— Лен, всё уже прошло, — выдохнула Ольга, уткнувшись лицом в ладони. Несмотря на её попытки убедить себя в том, что ничего от неё не зависело, на душе было на редкость погано. — Тамара Павловна сама перепугалась до смерти, когда я свалилась в обморок.

— Нет, они совершенно не ценят сотрудников! Ты не убеждай меня, не убеждай! Лучше подумай, что это она тебя до обморока довела. Ты у меня в последнее время столько нервничала, что снова начались проблемы со здоровьем. Ну погоди, дождутся они у меня трудовую инспекцию! Буллинг решили устроить!

— Лена!

— Чего «Лена»? Тем, кто норовит тебя сожрать, нужно ставить палки в колеса. Вот не тому вас учат в ваших пединститутах, не тому. Выходите оттуда, серые мыши, и потом всю жизнь глотаете обиду!

— Ты с мышами-то поосторожнее, у них зубки есть., — мрачно парировала Ольга — слова Ленки её обидели. Мышью обозвала, подумать только! Может, Ольга и производит такое впечатление, но это не значит, что можно обзываться. Впрочем, в этом была вся Ленка — назвать бесхребетной и тут же помочь, окрестить дурой — и объяснить сложное тождество по геометрии.

— Да будь вы чуть посмелее, мир бы не летел в тартарары! — буркнула сестра. — У вас — да-да, не закатывай глаза, я про тебя и твоих воспиталок — нет ни гражданской позиции, ни умения отстаивать свои права. Только подчинение тем, кто гаркнет громче и отберёт последний кусок хлеба. Но и тогда вы будете грызть ногти и молчать в тряпочку!

Ольга грохнула чашкой о стол и поднялась. Конфеты выскочили из блюдца и рассыпались по столу.

— Знаешь, а я рада, что кругом мыши, а не волки или гиены. — холодно отчеканила она тем тоном, который приберегала для Мастеровой или руководства, если оное слишком достанет.

Ольга ждала от сестры отпора, чтобы поругаться всласть, до сорванного горла, и успокоиться так же быстро. Но Ленку было ничем не пронять — её мысль уже скакала дальше, оставив позади серых мышек и недовольство ими.

— Вот! Вот неужели сложно таким тоном зарычать на начальство, чтобы оно заткнулось? — обличительно ткнула в Ольгу пальцем сестра. — Запомни это ощущение и иди к своей Нине Васильевне. Скажи, что если она не уймёт свою шавку, мы пойдём в трудовую инспекцию, и тогда все у нас попляшут.

— Никуда я не пойду, — уперлась Ольга. — Уволит меня Васильевна, и что мне, на паперть идти, милостыню просить?

— А сейчас у тебя прям денег завались? — ехидно осведомилась Ленка. — Миллионы тратишь, а мне не показываешь? Тебя с твоей финансовой политикой так без последних трусов оставят, а ты благодарить будешь! Оль, ну куда ты? На правду не обижаются!

— Пошла ты!

Со злости пнув табуретку, Ольга выскочила в коридор. Сдёрнула с вешалки пуховик, сунула ноги в кроссовки и позорно сбежала от Ленки, напоследок грохнув ещё и дверью.

— Оля, стой! — раздалось из квартиры. — Ааааай, Оля, твою мать! Помогите!

И Ольга остановилась.

— Чего там у тебя? — крикнула она через два пролета.

— Потоп! — Ленкин голос сорвался. И Ольга понеслась назад — через две ступени, как в юности, а там, где только что полыхал гнев, удавкой сжимался страх.

— Наркоманки! Проститутки! — отозвалась бабка из двери напротив. — Орут и орут, покоя нет пожилому человеку!

— Сейчас всем покоя не будет, — сказала двери Ольга. В прихожей клубился пар, а ноги тут же утонули в воде, так, что даже ботинки не снимешь. Но самый ужас был в ванной — Ленка квадратными глазами смотрела на сестру, держа у стояка с горячей водой тазик, и руки у неё были красными, ошпаренными кипятком. А вода хлестала и хлестала, вытекая в коридор, на паркет, приобретённый стараниями Ленки. В нос вдруг резко ударил смрад болота, настолько отчётливый, что Ольга смешалась, спасовала у самого входа. В груди будто ледяной комок встал.

— Что делать? — просипела Ольга. Только бы не расплакаться, боже, ну что за день такой?!

— Снимать и бегать! — рыкнула Ленка, каким-то чудом её услышав. — Аварийку вызывай!

Ощущая, что сердце колотится где-то в горле, не попадая пальцами по кнопкам в смартфоне, Ольга набрала номер аварийки. Спокойный голос девушки в трубке издевательски медленно задавал вопросы — собеседница-то никуда не торопилась.

— Оля, быстрее! Пылесос тащи! — снова заорала Ленка, чуть не плача. Рявкнув на оператора напоследок, Ольга тупо бросилась выполнять указание сестры. Взяла шланг, пытаясь приставить его к стояку — руки ошпарило кипятком. И как Ленка все это время держала таз? К счастью, сестра подхватила другой конец шланга и сунула его в унитаз. Обычная прозрачная вода, пусть даже и кипяток — никакого запаха болота. Показалось. От ужаса и не такое померещится.

— Мы точно не прокляты? — поинтересовалась она. Ольга нервно рассмеялась, согнувшись пополам, и из-за этого чуть не выронила шланг. Удержала, но снова обожгла горящие руки, и тихо выругалась.

— Какая же ты дура, — в сердцах сказала она.

— От дуры слышу, — хмыкнула сестра — в себя она приходила быстро. — Кто пойдёт потоп вытирать?

— Давай ты. И так тут с тазом торчала в пару.

Следующие сорок минут показались Ольге вечностью — она даже пожалела, что не отправилась сама собирать воду с пола. Руки затекли, и она, шипя под нос несолидные для воспитателя ругательства, то и дело искала удобную позу. Пар в ванной был настолько плотным, что перед глазами начали плыть цветные точки, а уши — закладывать ватой. Кусая себя за внутреннюю поверхность щеки, Ольга отгоняла обморок, пока Ленка ползала на корточках с тяжелым зимним одеялом, грызлась с прибежавшими на потоп соседями снизу, приводила их в ванную, потом снова звонила в аварийку и орала в трубку. Когда же в прихожую вальяжно прошествовали слесаря с дежурным: «Что у вас случилось?», Ольга даже ругаться на них не могла. Только когда поток кипятка иссяк — перекрыли воду в подвале — она наконец обессиленно добрела до дивана в своей комнате и повалилась на него с открытыми глазами. Ошпаренные руки горели, не давая отрешиться — не было даже сил помазать их мазью от ожогов — а плечи отзывались тяжестью в каждом движении.

Где-то далеко-далеко Ленка бранилась со слесарями, подписывала документы на работы, стояла над душой на безопасном расстоянии от сварки, а Ольга, вымотанная до крика, вспоминала Мораста с живым сердцем в ладонях. Сейчас она могла даже вспоминать об этом без содрогания — всё это казалось далёким-далёким и ненастоящим. Настоящей была только боль, а ещё осознание, что прорыв трубы случился подозрительно одновременно с их с Ленкой ссорой.

И Мораста, чтобы обвинить его в этом, рядом точно не было.

— Не буду говорить с ним об этом, — мрачно заявила Ольга в потолок. — Опять решит, что я жалуюсь.

Но переживания ли тому виной, или фэйри так соскучился за время разлуки, однако проснулась Ольга от ощущения чужого присутствия. Захотела пошевелить рукой, чтобы включить ночник, но не смогла этого сделать, попыталась повернуть голову — но увидела только край одеяния, чёрного в темноте.

— Бедное дитя. Тебя, как принцессу, нужно постоянно держать в поле зрения и оберегать, — негромко прошелестел голос вне зоны видимости. Холодные белые пальцы погладили обожженную паром щеку, будто стирая ожоги — и от их касаний становилось легче и спокойнее. Ощущение было похоже на сонный паралич, но Ольга не боялась, несмотря даже на то, что пошевелиться не могла — лишь где-то в глубине сознания колотился отголосок прошлого кошмара. Того самого, про сердце.

— Пожалуйста, скажи, что этот потоп — не твоих рук дело, — прошептала она пересохшими губами. Вообще спросить она собиралась совсем другое, но задать вопрос про Мастерову оказалось чудовищно сложно. Только не сейчас, когда больше всего хотелось лежать вот так, положив голову Морасту на колени, чтобы прохладные пальцы так же медитативно перебирали волосы, успокаивая, как маленькую. А прогонишь гостя, и с его уходом вернется боль. Или сомнение, которое отравляет душу страхом и виной.

…Будто бы она выжжет часть своей души и никогда больше не вернет её.

— Не моих, — произнес он после напряженной паузы. — Я — хозяин болот, а не дух недобрых случайностей.

— Тогда это всё дурные знаки, — пожаловалась она. — Как знала, что жди череды неудач. А еще птица в окне, и эти голуби, целая стая… Может, Ленка права, и мы прокляты?

— Сердце моё, не уподобляйся суеверным крестьянам. Птицы в окне, баба с пустым ведром, черные кошки — во что только не верят глупые люди, жаждущие управлять судьбой. Если тебе дано влиять на мир, то никакие знаки точно ни при чем, — послышался вздох. Ольга поёжилась, разгоняя наваждение, и села — на этот раз движение далось очень легко. По углам таился туман, отчетливо пахло сырым деревом и тянуло холодом. Точно — сон. От боли не осталось и следа, а в голове воцарилась блаженная легкость, будто ласковые пальцы фэйри вытянули всё, что болело и тревожило.

— Но ведь сначала сердце, потом потоп… — произнесла она, почему-то улыбаясь. Вот уж точно — магия… — Как знать, может, я сама завтра погибну?

— Не погибнешь. Вряд ли ты будешь всерьёз желать себе смерти.

Мораст обернулся к ней — одна сторона лица освещалась луной, а другая скрывалась во тьме. На губах играла потусторонняя, хищная улыбка. Она давно разучилась пугаться его улыбки, однако сердце отчего-то замерло — как тогда, во сне с сердцем Мастеровой, или в далёком детстве, когда губы его были в крови, а во взгляде плескалось сытое, кровожадное удовлетворение. Не страх, нет — интерес. Он будоражил кровь, и хотелось совершить что-то безрассудное — например, сунуть ему в рот палец, как коту, и знать, что не откусит.

Или поцеловать — совершенно неприлично, чтобы отомстить за страх перед ним, чтобы мутнело в глазах и звенело в ушах от недостатка воздуха, а ноги не держали.

Именно это она и сделала — как нырнула с мелководья в омут.

Мораст изумлённо застыл только на миг, и Ольга возликовала — ей удалось, удалось его удивить, сбить невозмутимость многомудрого фэйри! — а потом…

Потом она закрыла глаза — и потерялась в этом поцелуе.

Целовал Мораст так, что она задержала дыхание и не сразу вспомнила, как дышать снова — мягко, но подавляюще непреклонно, не давая и шанса вернуть инициативу, или подразнить и затем отстраниться. Ольга и сама не заметила, как оказалась лежащей на лопатках — и к лучшему, иначе рухнула бы, как подкошенная — задыхающейся в губы фэйри и жадно глотающей, как кислород, его горячее дыхание. Ладони Мораста совершенно деликатно поддерживали её под поясницу, гладили между лопаток без малейшей непристойности, будто ласкали кошку, а не разгоряченное женское тело — однако домашняя майка почему-то оказалась неприлично задранной, и там, где касались ледяные пальцы, кожа горела, как помеченная.

Сдавленный, сиплый стон вырвался вместе с выдохом, приведя Ольгу в чувство.

Она из последних сил отстранилась и приоткрыла глаза, остатками рассудка осознавая, что ещё немного — и повернуть назад будет уже невозможно.

Фэйри смотрел на неё. Неотрывно, будто гипнотизируя своим невозможным колдовским взглядом, как иные смотрят на драгоценность, и вдруг она отчётливо ощутила, что одежда сбилась под грудью, обнажая живот, а чужая ладонь мягко скользит по пылающей коже, и не думая убираться оттуда.

Ольга отвела взгляд первой, ощутив, как заливается краской.

— Извини, — прошептала она в сторону. — Правда, прости, сама не знаю, почему я это сделала.

Мораст едва слышно усмехнулся.

— Люди странные, — изрек он хрипловато. Коснулся ледяными пальцами ее подбородка, будто желая повернуть её голову к себе, но передумал, только невесомо провёл по скуле. — Верят в дурные приметы, извиняются за то, чего желали всем сердцем… возводят границы и боятся слов, которые эти границы рушат.

— Это ты к чему? Что, надо было спросить, не ты ли убил Мастерову? — грубовато, как часто бывает от неловкости, пошутила Ольга.

— Болото не убивает, — изрёк Мораст в своей обычной туманной манере и ласково пропустил сквозь пальцы её волосы. — Болото лишь слышит желания. Спи, девочка. Этот разговор совсем не для снов.

«Снов?»

Только произнести это Ольга уже не смогла. Веки будто свинцом налились, она моргнула один раз, а открыла глаза только утром, когда спать стало невозможно из-за бьющего в глаза бледного солнечного света.

Будильник заливался, и Ольга потянулась его выключить, но взглянула на время и охнула.

Девять тридцать.

Но страшнее всего был мерцающий на экране активный вызов — после десятка пропущенных от Плаксы и Антона.

— Ольга Алексеевна! — раздался в трубке гневный рев Нины Васильевны. — Объясните мне, где вы пропадаете, и почему Антон Андреевич должен выходить вместо вас? Родители звонят мне в ярости! Людям надо на работу, а они стоят под дверью и ждут, пока воспитатель придёт и примет детей!

— Извините-сейчас-приду! — оттарабанила Ольга в трубку и отключилась, не слушая начальницу. Всё равно ничего осмысленного Васильевна сейчас не скажет, а слушать злобный клёкот — только нервничать.

Проспала, господи, стыд-то какой… Да она никогда не просыпала! Даже когда сидела до поздней ночи с планами, или когда мать попала в больницу, и пришлось дежурить полночи. Васильевна и так премии лишила, а уж что сейчас будет…

Ленки ожидаемо дома не было. А ведь она даже извиниться не успела — боже, какой глупостью сейчас казалась их ссора! Главное, чтобы Ленка не пострадала, её находчивая, решительная Ленка, благодаря которой вчера обошлось без ощутимого урона — не считать же таковым промокший ковер и обожжённые руки?

«Лишь бы это всё случилось не из-за моей злости на неё», — пронеслось в голове, но додумать эту мысль Ольга не успела.

…Прибежала она на работу через двадцать минут, но Антон уже успел вывести детей на прогулку. Двадцать архаровцев, в зимних комбинезонах больше похожих на шарики, с воплями носились по площадке.

У Антона они вечно на головах стоят.

— Антош, прости, — выдохнула Ольга, едва его завидев. Взмыленный коллега имел вид совершенно невменяемый — только приветственно кивнул и махнул в сторону садика.

— Васильевна тут. Просила зайти.

— Надо же, — хмыкнула Ольга, хотя в душе все опустилось. — Ради публичного расстрела меня аж прибежала в наш скромный сад.

— Её можно понять. Решать срочные вопросы лучше не на расстоянии, — вздохнул Антон, вынимая у Ванечки Смирнова банковскую карту. — Солнышко, давай мы это в шкафчик положим, а потом маме отдадим?

Ванечка разразился таким воплем, что Ольга только махнула рукой и нырнула в здание, на ходу стягивая с себя мокрый от бега пуховик. Хотела просочиться мимо директорского кабинета в группу, но не получилось — Васильевна выглянула аккурат когда Ольга проходила мимо.

— А, потеряшка наша! Ну заходите, раз уж изволили нас посетить.

Такой игривый тон сбил с толку сильнее, чем крик. Повесив пуховик на сгиб локтя, Ольга нырнула в святая святых директрисы. Плакса сидела тут же — медитировала над кружкой чая. Как ни странно, выглядела она скорее обескураженной, чем торжествующей. А Васильевна прошествовала в кресло и великодушным жестом предложила Ольге чаю.

— Вы, наверное, даже не завтракали? Прибежали через полчаса после звонка.

— Спасибо, — только и успела сказать та, ошеломлённая настолько, что даже мысли не возникло отказаться. Чай у начальницы и правда оказался неплохим — Эрл грей. Хороший выбор, если любишь черный чай. И бергамот.

Ольга по иронии судьбы не любила ни то, ни другое, и совершенно не знала, как себя вести с директрисой, которая сначала наорала на неё по телефону, а теперь изображает заботу. Спасибо хоть чай хороший, даже сделать вид, что пригубила, не противно, как с пакетированным чёрным, который литрами пила Ленка.

— Хороший чай, — в унисон ее мыслям произнесла директриса. — Абрамова дарила, мамочка Натана нашего.

Прокляв свою манеру пробовать всё, что предлагают, лишь бы не обидеть отказом, Ольга опасливо отставила чашку на стол, будто там был яд. Интересно, если стравить мамочку Натана и ныне покойную Мастерову, кто кого? Первая этим летом подняла на уши всё руководство из-за того, что Натан забежал в кладовку, в которой (о, ужас!) оказались не прибитые к полу предметы. За вопрос, как мальчик вообще оказался там и куда смотрела мать, Таня в своё время чуть не вылетела с работы. А вторая… про неё уже либо хорошо, либо никак.

«Лучше бы умерла Абрамова, честное слово», — раздраженно подумала Ольга. И тут же до крови закусила губу, вспомнив слова Мораста.

Болото слышит желания…

Не хватало только ещё одной смерти. Пусть лучше уедет с сыном в Израиль — или куда она там собиралась?

— Абрамова не думает нас покидать? — с надеждой поинтересовалась Ольга, за что тут же заслужила острый взгляд от Нины Васильевны.

— Вот в этом у нас сейчас и заключается самая большая проблема, — доверительно сообщила начальница, сложив пальцы в защитном жесте. На миг Ольге показалось, что директриса сама чувствует себя неуверенно. Но кто разберёт Васильевну? — Мы должны агитировать родителей, чтобы они вели своих деток к нам, а вы с ними воюете. У вас сейчас совсем не командная работа, Ольга Алексеевна. Вы же понимаете, от них зависит, кого из нас уволят, а кто останется…

«Да нет, это всё зависит от руководителя», — мрачно хмыкнула про себя Ольга, хотя в груди сжался тугой змеиный узел. Неужели Васильевна попытается её уволить?

— Брали бы пример с Антона Андреевича! — продолжала разглагольствовать директриса. Взгляд её неуловимо потеплел, как бывает у людей, которые говорят о чем-то приятном. — Казалось бы, мужчина, а так хорошо обращается с детками — и играет с ними, и поёт им, и покупает игрушки! Ни одной жалобы, родители на него не нарадуются.

«Ну ещё бы, Антона не любить невозможно — он покорно подставляет шею, когда ему норовят на неё сесть», — ещё мрачнее подумала Ольга.

На душе было мерзко.

— Мы не обязаны покупать игрушки для сада!

— Но подход найти вы обязаны, — отрезала Васильевна таким тоном, что Ольга тут же вытянулась по струнке. — Измайловы сегодня привели ребёнка к семи часам утра, им на работу, а группа закрыта. Спасибо ещё Антоша прибежал после первого звонка, спасибо, что родители понимающие, вы даже не представляете, насколько! Снимать премию с вас больше не будем, но будьте так любезны, проявите немного лояльности.

— Как скажете, — только и ответила Ольга. Больше всего хотелось глупо хлопать глазами, как часто делала Таня. Директриса даже не стала орать? Просто пожурила? Это точно не сон?

Но в запасе у Васильевны было ещё больше сюрпризов.

— Я всё понимаю, Ольга Алексеевна, конечно, — вздохнула она. — Вы пейте, пейте чай, хороший же… Вы вон какая бледненькая, в обмороки падаете.

— Один раз всего было, — Ольга даже чай Абрамовой отхлебнула от смущения. Когда её ругали, она или цепенела, или переходила в ответное наступление. А вот когда хвалят, от неловкости хочется сквозь землю провалиться.

Вот что она за человек такой?

— Ну вы лучше берегите себя и не ссорьтесь с родителями. Всё наладится, всё пройдет. Оно ж от нервов идёт… Тамара Павловна вчера за вас очень волновалась. Мы все волновались: и девочки, и Антошка.

— Спа… спасибо, Нина Васильевна, — Деревянно поблагодарила Ольга, сминая в руках влажный пуховик. — Очень вкусный чай. Я могу идти?

— Да идите, конечно, — кивнула директриса. — Вам скоро в группу заходить, завтракать.

Совершенно обескураженная, выведенная из колеи, растерянная и голодная Ольга зашла в группу. Как во сне, опустилась на скамейку в раздевалке и замерла, совершенно обессилев. Нянечка хлопотала на фоне, расставляя тарелки и раскладывая ложки. На улице гомонили дети, а Антон с группой зашёл в раздевалку, будто бы не замечая коллегу, и принялся помогать мелкоте снимать одежду. Нянечка кинулась к ним, чтобы помочь, но взглянула в сторону Ольги и испуганно ахнула.

— Ольга Алексеевна, вы плачете? Директриса наругала? Не обращайте внимания, она у нас хоть и мегера, но отходчивая. Завтра всё забудет.

Та помотала головой, и стоящие в глазах слезы покатились по щекам. Антон повернул голову, и обиженный вид как ветром сдуло.

— Оля, Олечка, ну ты чего? Ну, не плачь, мы их прибьём. Ребята, а ну-ка обнимем все Ольгу Алексеевну, — заворковал он.

Губы у Ольги задрожали ещё сильнее.

— Какая я дура…

— Дула! — уверенно поддакнула Алиса Звонарева. — Дула!

— Алиса! — одёрнула Ольга, внутренне холодея: забыла, где находится? Хороша воспитательница. — Лучше не повторяй этого при маме.

— Настоящий педагог! Избрала лучший способ заставить детей запомнить плохие слова. Детвора, марш в группу, сейчас мы поговорим о скучных взрослых вещах и придём, — попытался разогнать воспитанников Антон. Конечно же, дети застыли, хлопая глазами — тут такая сцена, какая группа, помилуйте! Пришлось нянечке брать инициативу в свои руки и отвлекать группу видео с котиком. Ольга отвернулась и задумчиво созерцала пейзаж за окном: подтаявший снег, покрывшийся тонким ледяным настом, голубей над пищеблоком — всё ещё много, но не как в то утро, когда она чуть сердечный приступ не схватила от стаи птиц. Снег на ветках заледенел, и деревья казались облитыми прозрачной карамелью. Слабый-слабый снежок срывался с туч, за спиной коллеги в четыре руки раздевали детей, лицо обдувал прорывающийся сквозь щели морозец.

Плакать больше не хотелось.

— Ну как ты? — присел на корточки Антон, заглядывая в глаза, что тот кот.

— Уже лучше, — честно признала она. — Антош, иди домой, я доработаю. Спасибо за то, что прикрыл. Надеюсь, тебе это не доставило сильного неудобств.

Коллега промолчал, и это неприятно царапнуло, но Ольга тут же себя одёрнула — а чего можно было ожидать? Она сама виновата, что опоздала — в конце концов, если бы её сорвали звонком в семь часов утра, еще неизвестно, жив бы остался Антон или нет.

Хотя она выходила на работу, когда кое-кто (не будем показывать пальцем) участвовал в своих бесконечных конкурсах, но сообщал он, конечно, не так спонтанно. Да и как не выйти, когда тебя упрашивают жалобные глазки и коробка любимых конфет?

— Оля, я же вижу, что ты сама не своя. Всё точно в порядке?

На миг захотелось вывалить на него всё — потоп, страх, дурные приметы, смерть Мастеровой и правду о Морасте, но слова застряли в горле.

На улице — людной в это время, запорошенной тонким слоем снега — мелькнуло знакомое мшистое пальто. Ольга долго вглядывалась в поток торопящихся людей, но ничего, напоминающего о хозяине болот, больше не заметила. Показалось?

— Д…да, — промямлила она, опустив голову на руки, чтобы не видеть лица коллеги. Антон всё ещё вопросительно на нее смотрел, но сказать она уже ничего не могла — будто бы между ними возникла стена. Нельзя было всё выложить такому обычному, такому реальному Антошке, когда в мыслях ещё стоит лицо Мораста. Ольга пыталась вспомнить сегодняшний сон, но почему-то яснее всего помнила только чужие губы, алчущие, захватывающие в плен — и в упор не могла воскресить в памяти разговор, хотя сейчас, наяву, он казался очень важным.

Как сомнамбула, она провела занятие с книжкой про птичек, сводила детей на репетицию утренника в музыкальный зал и снова вывела на прогулку. На соседнем участке визжали двухлетние малыши, а Таня залипала в телефоне, изредка рявкая на воспитанников. Лёгкий снежок присыпал цепочки детских следов, укрывал плечи тонкой шалью.

— Здравствуй, сердце моё.

Несмотря на то, что голос был знаком, Ольга подпрыгнула. Мораст стоял у самой ограды, возле засыпанных снегом кустарников, и взгляд его был тёмен.

— Напугал… — выдавила она, шагая к забору. Дети носились по площадке, облепили ледяную горку, голосили так, что закладывало уши, и, казалось, совсем не замечали постороннего дядьку. Плакса на крыльце наблюдала за воспитателями, но она тоже не обращала на гостя внимания. Будто бы он существовал только для Ольги.

— Я принёс тебе йольское варево из той таверны… кофейни, так ты её зовешь? — улыбнулся он, не обнажая зубов. Сейчас его вполне можно было принять за обычного человека — если не смотреть в глаза, затягивающие, как пучина. Ольга растерянно приняла из его рук знакомый стаканчик с кофе, сдержав порыв отдернуть ладонь от ледяного касания.

— Как же ты платил? — поинтересовалась она вместо благодарности.

— Клюква ещё вполне сходит среди смертных за злато, — рассмеялся он. От его смеха почему-то бросило в жар: слишком хорошо помнилось, каким хриплым был голос ночью во сне, когда он целовал её. Будто бы она правда нужна и важна, и ценнее нет никого на свете.

— Спасибо.

Как оказалось, смущение лучше всего прячется за шарфом и за стаканом с кофе. Спрятаться от взгляда древнего фэйри за ними почему-то не получилось.

— Ольсевна, а Самира назвала меня Ритой! — провыла Мастерова, вцепляясь в ногу Ольге. Сердце замерло на миг — вспомнилась покойная мать девочки и обстоятельства её смерти.

— Маргарита, скажи, что я просила поругать её за меня, — деревянным голосом ответила она. — Беги.

Пухленькая Марго с грозным видом пошла к Самире.

— Это дочь той женщины?

— Это ты вырвал сердце Мастеровой?

Ольга с Морастом задали вопрос одновременно, и оба разом замолчали, глядя друг на друга.

— Я, — признал он без малейших признаков раскаяния.

Ответ прозвучал настолько просто и страшно, что Ольга удивилась, как небо не упало на землю. Но нет, всё было как обычно. Дети бесновались, Марго с Самирой орали друг на друга, дойдя до обзывательств, кофе всё так же грел ладони, а лицо Мораста не выражало абсолютно никаких эмоций.

— Постой-постой, но ведь ты сказал, что это моё желание, и болото его слышит… — запнувшись, пробормотала она.

— Всё так, но болото вырвать сердце не может. Это может сделать его хозяин, — просто ответил он. — Молчи, Ольга. Ты в шаге от того, чтобы сказать что-то ужасное. Ты бы сама никогда не решилась убить порочную душу — и ты не представляешь сама, насколько она порочна и жестока…

— Но я…

— Эта женщина обрекла на смерть свою мать и получила своё воздаяние. Не жалей о тех, кто заслуживал смерти.

На этот раз это была не улыбка — оскал. Если бы его увидел кто-то посторонний, точно усомнился бы в своем рассудке.

Вот только разговор шокировал гораздо сильнее.

Хотя… Ужас от смерти Мастеровой уже прошел, и Ольга, пожалуй, жалела не усопшую, которая истерила по поводу и без, а девочку, которой нужна хоть какая-то, но мама.

— Марго и её отца не трогай, — тихо попросила она. Мораст молча на неё глядел, грея ледяные ладони о стакан, а она почти с вызовом смотрела в ответ, борясь с наваждением, которое дарил и сулил его взгляд. Ласковая ладонь с длинными когтями невесомо огладила щёку и нижнюю губу, заставив вздрогнуть от неожиданности и холода, а ещё — от перехватывающей дыхание нежности. Несмотря на тяжесть их беседы, если бы он захотел ее сейчас поцеловать, она бы совершенно точно ответила.

— Я рад, что ты это произнесла. Можешь не тревожиться, — шепнул он — всего лишь несколько сантиметров дыхания между их лицами. — Дети невинны и неприкосновенны даже для фэйри, а грехи отца девочки не идут ни в какое сравнение с грехами матери. Ты ведь не жалеешь о ней?

— Нет… — одними губами произнесла она, и его взгляд задержался на них, заставив дыхание сбиться.

Поцелует? Или нет?

— Ольга Алексеевна, у вас дети в снегу извалялись, а вы даже на них не смотрите! — одернул голос Плаксы, и Ольга отпрянула от фэйри, как от пламени свечи. Она оглядела воспитанников: ничего необычного, никто даже с участка не убегал, Марго с Самирой поваляли друг дружку в снегу и теперь просто перекидывались снежками. Но как она могла настолько выпасть из реальности, что забыла о работе?

— Марго, возьми снеголеп и помоги мальчикам строить замок, — велела Ольга. — А ты, Самира, иди к Дашеньке на горку, вон у тебя какая красивая ледянка!

— Не пойду! — заупрямилась Самира. — Пусть Ритка идет!

— Я не Ритка, я Маргарита Мастерова! — топнула ножкой та.

— Так-так, тихо, малышня, — строго одернула Ольга. — Самира, Марго неприятно, когда ты зовешь её Ритой.

— Так она ведь Рита! — надулась девочка.

«Господи, дай мне терпения!».

— Самира, если бы тебя все называли Сабриной, тебе было бы приятно?

— Но я же не Сабрина!

— А я не Рита!

— Марго, я тебя о чём просила? Видишь, мальчики не справляются? Надо помогать.

Почти насильно растащив девчонок и взмокнув от этой принудительной гимнастики, Ольга обернулась с Плаксе.

— Вы плохо справляетесь с детьми. Не играете с ними, — проворчала та. В холодном зимнем свете было прекрасно видно, насколько она стара: обвисшие щеки, запавшие глаза, испещрённые пятнами руки… Но командный голос вполне мог дать фору молодым.

— Дети играют сами по себе, и прекрасно играют. Я — взрослая тётка, мне что, с ними с горки кататься? — огрызнулась Ольга. Начальница поджала губы.

— Если бы с моим внуком были такие нерадивые воспитатели, я бы завалила начальство жалобами.

— Мы не всегда получаем то, что хотим, Тамара Павловна. Я, например, хотела бы себе нормального начальника, который занимается своими делами, а не следит за тем, как кто-то варится в аду с двадцатью детьми.

Испугалась своих речей Ольга сразу же. И сразу осознала, что перегнула палку: маленькие старушечьи глазки тут же стали злыми и колючими.

— Не вам, мерзкая девка, меня учить руководить! — рявкнула Плакса. — Я уже поняла, что в вас нет никакой жалости и уважения! Даже перед Маргаритой не извинились!

Всколыхнувшаяся было жалость тут же угасла. Ах, так?

— За что? За то, что её мать на меня наорала?

— Ну вы еще покойницу обвините! Чёрствая, бессердечная, безответственная дура!

Оглушительный треск напугал обеих. Ольга дёрнулась в сторону, опрокинув на себя стаканчик с кофе, Плакса оказалась гораздо менее проворной — она отскочить не успела. Козырёк веранды, на которой лежал толстый слой снега, не выдержал, обвалившись точно туда, где только что стояла администратор.

— Помогите!

Свой голос Ольга не узнала. Как была, запорошенная сорвавшимся с крыши снегом, она упала на колени, немеющими от холода руками пытаясь разгрести обломки крыши. Плакса лежала в снегу, постанывая от боли. Лицо её было залито кровью, но определить, насколько серьезны повреждения, оказалось сложно: перед глазами плясали яркие мушки. Где-то на периферии слуха кто-то вызывал скорую, кто-то звал её по имени, но Ольга стояла на коленях, баюкая в объятиях Плаксу, и ей казалось, что мир разбивается на осколки.

Глава 5. ОБ УХАЖЁРАХ И ОШИБКАХ

Отпустить Плаксу и передать её с рук на руки врачам оказалось едва ли не тяжелее, чем доработать день. До самого вечера Ольга ходила по группе как сомнамбула, со страхом глядя в окно, на воркующих у пищеблока голубей. Дети, почуяв слабину, стояли на головах, Таня, закончившая смену, пришла в группу к Ольге и причитала по поводу грядущих проблем. С ней не согласиться было сложно: обрушенная крыша веранды грозила серьёзным разбирательством, но ведь это было проблемой директрисы и дворника?

Вернее, было бы, если бы Ольга точно не знала, по чьей вине это произошло. И ни конфеты, которые подсунула нянечка, ни столовая ложка популярного успокоительного не помогли: отчаяние отогнать было не так просто.

— Я Лизку чуть не убила, клянусь, — жаловалась Таня, но слова об убийстве, даже сказанные экспрессии ради, заставили суеверно перекреститься. Спасибо ещё инцидент с Плаксой больше не вспоминали — это позволяло хотя бы немного переключиться. — Взяла и ляпнула Светлане Валентиновне, что будет рада видеть её внука в нашей группе! Я этого внучка сегодня из снега поднимала, когда он катался по полу на прогулке! Колотит детей лопаткой, орёт, капризничает, зараза… Мало нам было инвалида, еще и этого притащили. И Светлана обидится, если сказать, что он нам не нужен. Воспитают капризных деточек, а я потом перевоспитывай.

— Пожалуйся Васильевне, — для проформы предложила Ольга, думая о своём.

— У той один разговор: вы плохо облизываете детей! Надо сильнее, а то родители передумают их к нам вести, — буркнула Таня. — И Плакса на её стороне… Была.

Была…

Сердце пропустило удар.

— Есть, — мрачно исправила Ольга.

— Она уже старенькая, чего обнадёживаться? У меня дед полез лампочку вкручивать, упал со стула и приложился виском о стол. Всё, нет деда, — упрямо возразила Таня, но заметив, как коллега побледнела, поняла, что зашла слишком далеко: — Нет, он после инсульта был, Оль, ты не подумай! Наша-то кляча скачет бодренько, что ей сделается? Да и ты не виновата. Не ты же снег с крыши сбросила. А Васильевне пора бы задуматься о дворнике, не всё же нянечкам снег грести… Ты бы села, Олечка, опять бледнющая, одни глаза остались. Марина Дмитриевна, у вас есть корвалол?

— Шоколаду ей надо и в отпуск.

Впрочем, корвалол у нянечки нашёлся. Ольгу почти силой усадили на стул, не позволив и дальше мерить шагами игровую, напоили каплями и наказали нянечке довести её до дома. Отделаться от Марины Дмитриевны увещеваниями и манипуляциями ей всё же удалось, но пришлось клятвенно пообещать отзвониться сразу же по приходу. Так что в квартиру Ольга вошла одна, ещё в коридоре услышав яростный Ленкин голос.

— Нет, мама! Никаких свиданий, чёрт тебя дери! И что, что одноклассник? Сама с ним встречайся. В смысле — ты дала ему адрес? Ты… ты меня даже не спросила! Нет, меня не будет, у меня заседание! И Оли не будет, она уезжает. Всё, пока!

Сестра сбросила вызов и замахнулась телефоном в стену. Пахло кофе вперемешку с коньяком — Ольга опьянела бы от одного запаха, но Ленке это было как мёртвому припарка. Что ей какой-то коньяк после распития разбавленного спирта на брудершафт с приставами?

— Представляешь, маман опять пытается сватать меня! — рыкнула она. Сейчас она походила на фурию: красная, растрёпанная и разъярённая. — За Андрюшеньку Смирнова. Сказала, причапает своими жирными ножками в субботу.

— Так и сказала?

— Да нет, конечно, она про этого борова так не скажет. Хороший же мальчик, олимпиаду во втором классе выиграл, чтоб его.

Ленка почти залпом допила оставшийся кофе, даже не поморщившись при этом. Разве что глаза заблестели ещё яростнее.

— Конфеткой закуси, — предложила Ольга.

— Подобрею и не смогу дать отпор. Сейчас опять будет названивать и намекать, что я неблагодарная дочь. Покоя ей не даёт то, что я не замужем, видите ли! Андрюшу своего жирного мне сватает!

— Он же в Твери был?

— Причапал, — пробубнила Ленка, кидая в рот вторую конфету и запивая коньяком из горла. Телефон завибрировал снова, но звонок сестра сбросила. — Ещё в десятом классе за мной бегал, слюнями капал, в рот заглядывал. Я-то думала, что он списывать просил, а он вот что! Планы на меня строил, гнида.

— Лена!

— Чего «Лена»? Вы мне еще ругаться запретите! Когда сисадмин на работе хлебало дует и орёт, что все не выполняют его требования, мне тоже молчать, да? Пацаны ему мазик в галоши налили, так он прискакал и заблокировал нам сетку! Тварина злопамятная. Ещё и маман чудит! Ну как тут не ругаться, а?

— Хорошо-хорошо, ругайся, — поспешно разрешила Ольга. Сестра была в той стадии ярости, когда помогает только хороший скандал. Становиться мишенью для выплескивания гнева не хотелось: слишком свежо оказалось воспоминание о том, к чему привела их прошлая ссора. Ладони Ленки и сейчас были покрыты жуткими волдырями — сестра морщилась, стоило прикоснуться к чему-либо. Чтобы избежать дурноты, пришлось спешно налить себе воды и, давясь, сделать глоток.

— Ох, ладно. Придумаем что-нибудь. У тебя как дела? Как ты после вчерашнего?

— Проспала.

— И?

— И всё.

Чтобы скрыть собственное враньё — не хватало еще втягивать сестру в череду трагедий, особенно после вчерашнего! — она спешно вскочила и выгребла из шкафа конфеты, припрятанные на черный день. Ленка подняла брови:

— Кто ты и что сделала с моим домашним хомячком Олей?

— Это я. Я тебя безумно люблю, Лен.

— Ты меня пугаешь.

— Правда, — сквозь горький комок в горле проговорила Ольга. На обожжённые руки сестры смотреть было страшно, но отвести взгляд — невозможно. — Спасибо тебе за то, что ты есть.

— И тебе. Но денег нет! — предупредила Ленка.

— Да знаю я. Давай чай пить.

***

Андрей Владимирович, он же Андрюша, и правда будто нисколько не похорошел. В кафе он появился с огромным рюкзаком, рассчитанным не только на ноутбук, но, видимо, ещё и на долгий с ним поход как минимум до Твери. Правда, кавалер вряд ли выдержал бы дорогу — он был грузным мальчиком и в школьные годы, ещё когда таскал Ленке портфель, каждый раз заедая нагрузку матушкиными пирожками, а сейчас превратился в упитанного лысеющего мужчину. Сначала долго не мог найти глазами Ольгу, а когда она помахала ему из-за столика в любимой кофейне, нахмурился.

— Оля? А Лена где?

— Матушка должна была передать, что Лена очень занята, — вздохнула Ольга, сама недоумевая, какого чёрта она сейчас сидит на свидании вместо сестры. — Но так не хотела портить тебе вечер, что попросила меня прийти.

Андрей снова смерил ее взглядом, но к каким выводам пришёл, угадать было сложно. Хотя выражение лица у него стало красноречивым.

— Честно сказать, в жизни не пошёл бы в эту забегаловку, — проворчал он. — Арина Викторовна дала мне ваш адрес, и я рассчитывал посидеть у вас дома. И Лена бы пришла рано или поздно, и деньги тратить не надо — тарелки борща было бы достаточно…

Ольга сдержала смешок. Неизвестно, на какой такой борщ претендовал Андрюша, но у них дома остался только чахлый вилок цветной капусты и открытая упаковка конфет из «Азбуки вкуса». В которой шоколадные уже выгребли, оставив только суфле.

— Это приличная кофейня, и она всего в двух кварталах от нашего дома, потом нам ничто не мешает пойти попить чайку, — изрекла она с теми терпеливыми интонациями, которые приберегала для скандальных родителей. — Я постоянно беру тут напитки, они меняют меню каждый сезон. Латте с корицей и имбирём вкусный, попробуй…

Годы практики по улаживанию конфликтов сделали свое дело — Андрюша заметно успокоился и соизволил заказать себе два сэндвича с мясом и американо. За едой он выглядел заметно добрее, но смотреть на жующего мужика не хотелось. Ольга равнодушно цедила латте, думая о Вовочке Хламове, мальчике с уже сейчас проглядывающей социопатией, которого мамочка упорно считала просто гиперактивным. Они с Мариной Дмитриевной буквально накануне оттаскивали верещащего Вовочку от Лиды Геркен, которой он упорно пытался пробить лоб ботинком.

— То ли все кругом психи и истерики, то ли я неправильно выбираю окружение, — пробормотала Ольга в воздух. Андрей закивал, пытаясь дожевать бутерброд.

— Мы фами опфеделяем окруфение. Моя быффая…

— Что?

Бросив грустный взгляд на остатки еды, которые ему не дали доесть, Андрюша важно повторил:

— Мы сами определяем окружение. Моя бывшая постоянно ругалась на своих подруг-змей, хотя сама-то, если честно, мозг мне клевала с упорством курицы. Поэтому я считаю так: если тебя окружают психи, посмотри на себя. Все мои друзья — прекрасные люди, и я сам — прекрасный человек.

В принципе, возразить на это было нечего. О человеческих качествах, конечно, говорить рано, но подход Ольге импонировал.

«Выходит, я плохой человек? Вокруг меня вредные родители, наглые дети и венец всей этой картины — кровожадный Мораст, который исполняет мои тёмные желания».

Андрей, не встретив явного неодобрения, принялся рассказывать про свою бывшую. И слушая про последнюю встречу с родителями, где эта самая бывшая поссорилась с Андрюшиной мамой и отказалась готовить на юбилей сама, вместо этого заказав пиццу, Ольга начала понимать, за что Ленка так не любит бывшего одноклассника. Правда, сам Андрюша пришёл от полученного внимания в восторг, и даже назвал её «Оленькой». Смирился, что школьная пассия его продинамила. Вот только лучше бы он молчал, честное слово.

— Тяжело сейчас быть одному, — вздохнул он. — И ведь вроде бы немного мне надо — чтобы красивая была, стройная и немеркантильная. Маме моей не перечила, мне мозг не выносила, золотых гор не требовала…

— Где же такую найдешь? — иронично вскинула бровь Ольга. — Таких девушек — да и парней тоже — разбирают ещё в институтах.

— Ну про парней не скажи, — протянул Андрей. — Любая девушка, какой бы страшилой ни была, всегда найдет себе парня. А парню, даже если он верный, неглупый и порядочный, женщину не найти, как ни старайся. Я не говорю о Дженнифер Лоуренс, даже просто симпатичную!

— С лица воды не пить.

— Но какой смысл строить отношения, если тебе противно даже взглянуть на твою женщину?

— А если она верная, неглупая и порядочная?

Андрюша аж поперхнулся.

— Так это само собой! — горячо выпалил он, чуть не снеся рукой тарелку. — Ой… я хотел сказать, неверные и непорядочные девушки — это и не девушки, а так, неликвид. Но ведь должна же быть и красота…

— Ммм… а внутренняя?

— Внутренняя — само собой!

И ладно бы на этом всё закончилось! Сначала Андрюша долго пыхтел над счетом, бурча, что за такую паршивую еду дерут слишком дорого, потом, когда Ольга предложила счёт разделить, выдохнул с облегчением. Правда, по поводу сомнительности еды бухтел еще два квартала.

— Тебе виднее, я-то там ничего не ела, — покивала Ольга, забирая на вынос вишневый чай. Божественно вкусный, кстати.

К счастью, собеседник не понял ни насмешки, ни намека на то, что свои два сэндвича он всё же умял за милую душу. Ольга тяжело вздохнула, лишний раз пожелав сестре разбить любимую кружку за такие подставы со свиданием. Уж ей-то хватило бы пары фраз, чтобы навсегда отвадить бывшего однокашника даже смотреть в её сторону! А как деликатно отшить того, кто не понимает ни пассивной агрессии, ни иронии? Приходилось мирно тащиться рядом, выслушивая возмущения спутника и скрашивая неприятную компанию вкусным напитком. Гуляй они по центру, можно было бы отвлечься на виды мостов и каналов, но тут, в одном из новых спальных районов, дома были похожи один на другой, а из интересного в шаговой доступности находился только намыв. Можно было прогуляться туда, но Андрей уже тяжело дышал и явно сожалел, что они не остались беседовать сидя. И что стоило сослаться на важные дела, отказаться от сопровождения и умчаться домой? Так нет же, проклятая вежливость!

Сдался спутник минут через двадцать. Сначала замолчал, потом начал поглядывать в сторону автобусной остановки.

— Хорошая ты девчонка, Оль. Может, встретимся ещё? — поинтересовался он на прощание.

«Нет!», — заорала она про себя, ответив на это дежурной воспитательской улыбкой.

— Как-нибудь обязательно. Хотя, наверное, с Леной вам было бы что вспомнить… Мне жаль, что так получилось со встречей. Извини её.

— Честно сказать, с тобой мне даже приятнее общаться. Лена ещё в детстве была резкой, а сейчас и вовсе адвокат, недосягаемая и несгибаемая… с такими тяжело, — неожиданно расщедрился на комплименты спутник, заглядывая Ольге в глаза. — А ты чудесная, правда.

Он стиснул ее ладонь в своих толстых пальцах, и это оказалось последней каплей. Невольно она отдернула руку, подалась назад, и бордовый густой чай оказался на сером пуховике.

— Да чтоб вас всех! — в сердцах выругалась она, с тоской глядя на огромное яркое пятно на своей груди. Из глаз даже слёзы брызнули от досады. — Не трогай меня!

— Прости! — перепугался Андрюша, хлопая глазками. Потянулся к пятну, будто желая стереть, но Ольга оттолкнула его. Вымученную улыбку она могла поддерживать весь день, но стоило поддаться эмоциям, пусть даже на секунду, остановиться было уже невозможно.

— Не трогай! Сгинь! — рявкнула она, видимо, вдребезги разрушив образ хорошей вежливой девочки.

— Истеричка! Я помочь хочу!

— Девушка, не кричите, а то полицию вызову! — сделала замечание какая-то тётка на остановке.

— Да провалитесь вы все! — в пику ей ещё громче заорала Ольга.

На миг показалось, что даже воздух зазвенел от ярости, задребезжал, как стекло, и разбился на осколки. Звук давил на уши, и Ольга закрыла их руками, как маленькая девочка, не желающая слушать взрослых, и даже зажмурилась, лишь бы не видеть назойливого маменькиного Андрюшу. Хотелось заорать, срывая связки, не обращая внимание на то, что на остановке стоят люди, но она только слабо всхлипнула.

«Да сколько можно, что за череда неудач, что за придурки кругом… Исчезните, исчезните!»

И звон прекратился.

Выждав пару секунд — а вдруг звон вернётся? — Ольга открыла сначала уши, а затем глаза. Оглушающая тишина навалилась тяжёлым покрывалом. Мир оставался прежним — покрытый тонкой коркой наста тёмный снег под ногами, покорёженная остановка десятилетней давности, тёмные провалы окон у однообразных домов скучного спального района.

Только улица была пуста — ни людей, ни машин, ни Андрея.

— Нет… — выдохнула она, слепо шагнув вперед. Шаг, ещё, ещё — в надежде, что это всего лишь страшный сон. Но ни дневного шума, ни гула двигателей. Только звук шагов в глухой, изматывающей тишине.

— НЕТ!

Нет.

Нет…

Эхо металось между пустыми домами, по безлюдным улицам, по мёртвым дворам. Ольга сорвалась на бег, пока в груди не начало болеть. Воздух вырывался из легких с хрипом, и от бессилия, от боли и отчаяния хотелось разрыдаться. Она остановилась, чтобы сделать вдох, задрав голову к небу — и по коже пробежал озноб от ужаса.

Какие-то существа в этом мире всё же были.

Голуби и вороны смотрели со всех проводов, голых деревьев и крыш. Чёрные пятна среди снега, слепые бельма глаз, открывающиеся безмолвные клювы… тогда, возле пищеблока, птицы выглядели живыми — сейчас же было очевидно, что они мертвы, как и всё вокруг.

— Мамочки… — одеревеневшими губами прошептала Ольга. Ноги снова стали ватными, а в ушах раздался неприятный звон — нет, нет, только не обморок, только не сейчас, не здесь… От страха она ускорила шаг, а потом снова побежала — назад, назад, в ту кофейню, где она только что пила кофе с Ленкиным одноклассником. Птица с ближайшего козырька с хриплым карканьем бросилась в лицо. Ольга вскрикнула, закрыла лицо руками, спасаясь от клюва…

И поняла, что она пришла. Птица исчезла, словно её и не было, а кофейня осталась абсолютно такой же, как и полчаса назад — густой запах обжаренных зерен, тёплый свет в уютных подвесных светильниках на потолке, симпатичные столики с солонками и салфетками в центре, стойка бариста с ещё дымящейся кружкой; освещённая витрина с аппетитной выпечкой — и ни души.

Кроме того, кто сидел за любимым столиком у окна, глядя на Ольгу немигающим колдовским взглядом.

Хозяин болот.

Глава 6. О БОЛОТАХ И ИХ ХОЗЯИНЕ

— Ну здравствуй, сердце моё, — устало произнес Мораст. Мшистое пальто, седая коса на плече, бледные пальцы, сжимающие стаканчик с абсурдной сейчас надписью «Мечтай»… Когда-то Ольга угостила хозяина болот напитком из этой кофейни, с тех пор так и повелось. Менялись бариста, менялись надписи на двери и сезонное меню, но они с Морастом всегда при встрече угощали друг друга. Правда, фэйри рассчитывался не рублями, а клюквой или мхом, но много ли смертным надо, чтобы поддаться фейскому гламору, особенно если хочется верить в реальность иллюзии?

Сейчас хозяин болот тоже купил ей кофе — в стаканчике с ещё более абсурдной надписью «Улыбайся». Вообще в этом мёртвом кафе, из которого в один момент исчезли люди, он выглядел таким реальным, таким живым, что язык свело от паники, не давая вымолвить ни слова. Зато слабость покинула, уступив место ярости. Ольга прошла вперёд, к столику, припечатала столешницу ладонями по обе стороны кофейного стаканчика и уставилась в лицо своему страху и самому верному другу.

— Верни всё как было.

Он отставил напиток на столик и прямо встретил её взгляд. Когда-то Ольга отшатнулась бы от плена этих жутких глаз, но не сейчас. Когда-то — до совместных прогулок тёмными осенними ночами, встреч в кафе, до всей этой истории с желаниями…

Наверное, и правда что-то перегорело в ней. А может, это Мораст поселился в её сердце, подчиняя себе волю и мысли, давая власть и повод бояться не его — себя.

— Вернуть? — негромко спросил он. — Это твои желания. Мой дар тебе.

— Да пусть катится этот дар! Я не хочу так жить, Мораст, понимаешь, не хочу!

Хотелось припечатать холодным тоном профессионального педагога, но Ольга позорно сорвалась на крик. Фигура Мораста расплылась из-за подступивших слёз — пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не разрыдаться.

— Сядь.

Видеть лица собеседника она не могла, но прорезавшаяся в голосе осязаемая мощьзаставила опуститься на стул. И силы в один момент покинули её, вся решимость и ярость исчезли, оставив растерянной и опустошенной.

— Зачем? — одними губами прошептала Ольга. — Как мне с этим жить, Мораст?

— Спокойно. Зная, что никто больше не потревожит и не обидит тебя.

— Я — чудовище…

— Ты — девочка из несправедливого мира, — неожиданно мягко произнёс фэйри. Коготь ласково коснулся щеки, стирая дорожку слёз. — Слишком многое тебя расстраивает, слишком многие обижают. Я всего лишь принёс немного справедливости в этот новый мир, разнеженный, сытый, привыкший брать наглостью и грубостью. Разве ты не хотела того же?

— Нет… — Ольга замотала головой, грубо оттолкнула его руку, но от шокирующего осознания отмахнуться не удалось. Она и только она привела беду на тех, кто её окружает. Она выпустила хозяина болот с его пустыря и запустила череду этих событий. — Пожалуйста, Мораст, верни все как было!

Он молчал слишком долго, томительно и тяжело, и казалось, воздух сгустился от нехорошего предчувствия.

— Ну что ж, я знал, что люди не ценят даров, — наконец, холодно изрёк хозяин болот — жестокий, печальный и исполненный ярости. — Но не думал, что ты отплатишь за мою милость чёрной неблагодарностью. Прощай, девочка Оля.

На миг показалось, что ей влепили пощёчину — Ольга могла только ошарашенно моргать, глядя на пустой стул напротив. Мораст исчез, не оставив после себя ни следа, ничего. Только безлюдную кофейню, и подходящую к концу зиму за окном.

***

Ольга и сама не помнила, как вышла из кофейни — сил хватало на то, чтобы переставлять налившиеся тяжестью ноги, пока не показалась впереди знакомая детская площадка в пустом дворе. Чёрные зимние деревья простирали пальцы к февральским унылым тучам; собственный дом смотрел на неё темными провалами окон, отражающими мёртвое небо над головой. В какую-то секунду мелькнула мысль зайти домой и спрятаться от всего мира в надежде, что всё вернется на круги своя. Только страх обнаружить пустую квартиру, в которую уже никогда не придёт Лена, остановил на пороге парадной.

— Что ты ищешь, тётя?

Ольга обернулась на голос, хотя душа тут же ушла в пятки. Фильмы ужасов с детских лет учили, что встретить в пустынном городе-призраке гуляющего в одиночку ребёнка — не к добру, но воспитательская профдеформация оказалась сильнее. Да и девочка казалась очень реальной — в болоневом комбинезоне, в каких бегала половина группы в саду, в смешной шапке с кошачьими ушками и милых розовых варежках. Голубоглазая, светловолосая — настоящий ангелочек.

— Девочка, где твои родители? — с вымученной улыбкой поинтересовалась Ольга, оглядываясь по сторонам в поисках взрослых. А вдруг здесь действие проклятия заканчивается, и мама девочки рядом?

Ребёнок по-совиному склонил голову к плечу, глядя немигающими глазами, и расплылся в улыбке во все свои пару сотен зубов.

— Ты их убила.

И — толкнул Ольгу в живот, опрокидывая навзничь — в откуда-то взявшуюся болотную воду.

«Вот так не верь ужастикам», — флегматично подумала она. Попыталась встать, но монстр в обличье ребёнка уже сидел на груди, улыбаясь своей жуткой улыбкой.

— Дай мне своей крови, — попросила девочка, заглядывая в глаза, как дети обычно клянчат конфеты. — Владыке она нравилась.

— Сгинь!

— Тётя, ну не жадничай. Ну пожалуйста…

Монстр наклонился к её горлу, оскалившись. С неожиданной силой Ольга толкнула его в грудь — и, к собственному удивлению, стряхнула с себя, вскочив на ноги каким-то невозможным движением, которое в адекватном состоянии никогда бы не повторила. Под ногами и правда хлябало болото — оно вышло из берегов, затопив все вокруг, но задуматься об этом было некогда. Остановилась Ольга только возле детского сада, где работала последние восемь лет. Больше всего она боялась, что чудовище бежит за ней, но вокруг всё так же не было ни души. Ощущая почти физический ужас, она прошла вдоль забора, заглядывая на площадки вокруг знакомого здания. В субботний день горки, лесенки и игрушечные машинки были пусты, но ведь почти все воспитанники жили неподалеку от сада — в зоне проклятия, который она наслала на округу.

А ещё там были птицы. Сотни голубей и ворон с жуткими потусторонними глазами провожали незрячими взглядами каждый ее шаг, и кровь стыла в жилах от этого неусыпного внимания.

Дитя человеческое…

Иди сюда….

Я тебя нашла…

— Я тебя нашла! — весело завизжал монстр в теле девочки, хватая Ольгу за руку. Тело будто свинцом налилось от ужаса, может, поэтому она даже не вздрогнула? А может, ожидала чего-то кошмарного, и чудовище всего лишь оказалось апофеозом происходящего. — Теперь-то ты дашь мне крови?

— Нет, нельзя, — строго, как могла бы разговаривать с ребенком, ответила Ольга. Девочка насупилась.

— Ну пожалуйста!

— Нет, тёте будет больно.

— Но я немножечко!

— Нет.

— Ну а если кого-то встретим, его можно? — уже из любопытства поинтересовался монстр. Руку он так и не выпустил. Настолько сюрреалистичным было это рукопожатие, настолько странным диалог, что Ольга невольно рассмеялась.

— Да кого мы тут встретим? Все умерли, — горько ответила она.

— Все-все?

— Все до единого.

— А вот и нет. Я покажу!

У монстра были повадки обычного ребёнка — несмотря на немигающие жуткие глаза. Неподдельный интерес, неподдельная обида, стоило услышать отказ, манера бегать вприпрыжку, будто они были в рекламе какого-то жилого комплекса. А еще он тянул Ольгу за руку с такой уверенностью, что не пойти следом она не могла.

Ожидаемо путь чудовища пролегал в конец квартала, туда, где начинались границы осушенного болота. Чем дальше они шли, тем сильнее становилось его влияние — мутная тёмная вода поднялась выше щиколотки, мешая сделать шаг, и в какой-то момент Ольга уже плелась нога за ногу, с трудом пробираясь через трясину. Чернели кочки с растущей на них клюквой — и что колдовскому болоту февраль? Под ногами стелился туман, верный спутник этого места, запах гниения и серы забивался в ноздри, но Ольга уже давно к этому привыкла — не впервые ходила к Морасту. Как её, обычную девочку из обычного спального района, вообще угораздило познакомиться с ним? И почему он, безжалостный к остальным, исполнял все её желания? Можно было подумать, что ради бесплатной еды, но ведь никто не умер, кроме Мастеровой. Не умер же?

Утихшие было злость и растерянность вспыхнули с новой силой. Мораст ведь сказал, что не хотел, чтобы её обижали или тревожили — и так легко бросил в этом мёртвом городе! А ей что делать? Куда вообще идти?

— Почему он так легко от меня отказался? — с детской обидой в голосе поинтересовалась Ольга в воздух.

— Хозяин не любит, когда отвергают его дары. Он одарил тебя, а ты носом воротишь, — ответило чудовище, с лёгкостью вырвавшись вперед и перепрыгивая с кочки на кочку, как в классики. Несмотря на тяжёлые мысли, Ольга усмехнулась.

— Только не говори, что он делал это исключительно ради меня! Мораст ведь сказал, что болото голодно. А я отправила всех сюда, чтобы его накормить, верно?

— А ты посмотри сама, — весело произнесла девочка.

«Куда?», — хотелось спросить, но стоило взглянуть под ноги, как язык примёрз к нёбу от ужаса. Они были там, в болотной воде — безнадёжно мертвые, с распахнутыми к небу глазами. Всё это время Ольга и ее спутница шли по человеческим телам — незнакомым и знакомым. В маленьком спальном районе все друг друга знали: вот эта девушка по шесть часов торчала в кофейне с ноутбуком, а вон тот труп чуть в стороне — сумасшедший дед из соседнего дома… Дальше Ольга смотреть не смогла, но и идти — тоже. Тело стало тяжёлым и неподатливым, будто бы одежда пропиталась болотной водой насквозь.

— Ну как тебе, как? Они ещё живы! — с восторгом сказало чудовище, облизнувшись.

— Их можно спасти?

— Вряд ли. Ещё пара часов — и всё. Болото вытянет силы, — девочка потянулась. — Теперь-то ты мне дашь крови? Раз я тебя сюда провела.

Наклонившись, Ольга попыталась дотронуться до ближайшего к ней тела, но нащупала лишь дурно пахнущую воду с топкой тиной на дне и неожиданно потеряла равновесие; пытаясь сохранить устойчивость, сделала шаг в сторону, и это было ее ошибкой: нога провалилась во что-то топкое. Хуже того: узловатые пальцы, больше похожие на ветки — она их отчётливо видела через зеленую поверхность воды — вцепились в одежду, утягивая на дно, на невесть откуда взявшуюся глубину.

— И мне оставьте! — захихикало чудовище. — Плохо жадничать, тётя! Зря тебя этому не научили.

Кажется, это и правда был конец.

Иди к нам.

Иди сюда, дитя человеческое…

Вкусная, нежная плоть…

— Помогите! — заорала Ольга, в отчаянии цепляясь за ближайшую кочку. Монстр в обличье девочки присел на корточки и поднес её руку к губам, слизывая с пальцев кровь пополам с землёй — а потом впился в запястье. А за его спиной вылезали из воды жуткие твари — поросшие поганками, безглазые, зелёные и тёмно-бурые, ощерившиеся сотнями игл зубов.

Нет, нет, нет…

— МОРАСТ!

Крик утонул в кромешной тьме. Иссиня-чёрная туча закрыла солнце — и лишь потом стал слышен шелест тысяч и тысяч крыльев. Завизжал монстр, выпуская окровавленную ладонь — Ольга погрузилась в болото ещё на пядь, но руки, держащие её, ослабили хватку. Железные клювы незрячих птиц впились в мёртвую плоть, облепили монстров, скрывая их от глаз, а сверху лёг туман, отрезая все звуки и жуткую картину шевелящегося черного комка перьев.

…Неприкаянные души пришли на последний зов, вот только сил выбраться у неё больше не было. Её уже почти затянуло — да и что могли бы сделать с топью птицы, которые сейчас рвали на куски верещащих тварей?

Станет ли она, Ольга, одним из этих чудовищ, или окажется лежащей под водой вместе с жертвами её же собственного проклятия?

Рука нашарила холодную плоть. Ольга отрешенно посмотрела вниз, но тут же отпрянула, отшатнулась назад, увязая сильнее. Перед глазами заплясали мушки, а в ушах появился противный звон.

На неё смотрели безжизненные глаза сестры. На миг показалось, что вода отразила силуэт в длинном мшистом пальто — но, возможно, это ей только почудилось.

Да и она больше не могла бороться.

— Жертву… Возьми мою жертву, владыка болот, и исполни мою просьбу, — одними губами шепнула Ольга.

И её услышали. Туман сгустился сильнее, окончательно поглотив мельтешащие силуэты и звуки, затянул собой небо, подкрался ближе, лизнул щеку, как верный пёс, и тут же отпрянул. А потом знакомые ладони выдернули её — грязную, мокрую и дрожащую — из воды и поставили на ноги.

— Ты звала меня, дитя человеческое, — изрек хозяин болот. — Предлагала жертву. Я слушаю тебя.

Будто и не было этих лет, и она снова стояла перед ним подростком, гадая, в какой миг распрощается со своей недолгой жизнью. Впрочем, для него времени действительно будто бы не существовало — Мораст ничуть не изменился за пятнадцать лет. Ольга успела вырасти, повзрослеть, окончить университет, поработать в детском саду — а он оставался все таким же, как и когда-то; лишь в их отношениях в эту зиму — нет, в последние сутки — что-то изменилось окончательно и бесповоротно. Он сейчас выглядел мрачно, холодно, даже грозно, но бояться его парадоксальным образом стало совсем невозможно.

Мораст пришёл — несмотря на сегодняшний разговор. Не оставил в беде.

— Я отрекаюсь от своих желаний. Верни всё назад, владыка, — недрогнувшим голосом произнесла Ольга, глядя в его чёрные жуткие глаза с искрами болотных огоньков на дне.

Он молчал мучительно долго, и туман окутывал его плечи, как плащ. Холодный и отстранённый, с длинной белоснежной косой и венчающей голову короной из сухих ветвей, унизанных крупными алыми ягодами. И как Ольга не заметила её раньше?

— Вот какова твоя просьба, — изрёк он наконец. — И чем ты отплатишь болоту, девочка Оля?

Она зажмурилась — крепко, до мушек перед глазами — и протянула ладонь, заскулив, когда острые зубы Мораста прокусили кожу там же, где недавно вцепилась в запястье маленькая тварь. Тут же стало горячо и очень, очень больно. И обидно до жути.

«На что обижаться? — отвесила она себе мысленную пощечину, всхлипнув зачем-то. Колени подкашивались — то ли от нервов, то ли от кровопотери. — Сама предложила. А что, если он заберет моё сердце так же, как у Мастеровой? Он же любит мерзавцев.»

Додуматься до чего-то Ольга не успела — прекратилось всё так же мгновенно, как и началось. В какой-то миг острая боль сменилась тянущей, а потом…

Потом он лизнул ей запястье — холодным, шершавым языком. Щёки будто огнем опалило.

— Что ты делаешь? — сипло спросила Ольга. В висках застучало еще сильнее.

— Так заживёт быстрее. Наверное. Никогда так не делал, — рассеянно ответил Мораст.

А затем, рывком притянув её к себе за затылок, поцеловал — зло, как-то отчаянно, не позволив даже вдохнуть или ответить; так, будто швырнул в омут — и Ольга потерялась в ощущениях. Мнущаяся в ладони жесткая ткань плаща Мораста, металлический вкус крови на языке, ледяные паучьи пальцы, сжимающие ноющее запястье; дыхание, влажное и горячее, вязнущее в воздухе облачками пара — чьи чувства, чьи касания, его или её? Ногти царапнули под затылком, загребли короткие волосы у шеи, и из распахнутых губ вырвался неожиданно громкий всхлип. Это привело Ольгу в чувство — она отстранилась, лихорадочно дыша в сжимающих её руках. Её по-прежнему била крупная дрожь — не то от адреналина, не то от холода.

— Не бросай меня здесь больше, пожалуйста, — почему-то дрожащим голосом взмолилась она.

Хозяин болот только покачал головой, ласковым жестом запустил пальцы в ее волосы и снова поцеловал — на этот раз нежно и трепетно, будто что-то изменилось, будто он желал заживить кровоточащие ранки на губах — и они тут же затягивались, повинуясь его воле. Ольга отчаянно вцепилась в его пальто, сама запрокинула голову, вторгаясь языком в его рот, перехватывая инициативу. Воздуха не хватало, но еще больше не хватало этой мучительной, исступленной ласки — мало, чрезвычайно мало…

— Сердце мое, — еле слышно произнес владыка болот. Разгоряченная, невменяемая, Ольга осоловело заморгала, глядя на него. Хриплый голос, колдовские искры, ласковые когти, которые сжали талию, загребая ткань пуховика, и тут же отпустили. — Я выполню твою просьбу. Забирай их и уходи, не оглядываясь.

— Как в сказке?

Она хотела спросить совсем не это — о том, почему столь мала цена, почему он простил её так быстро, почему вернул всех, кого она отдала болоту…

Но, кажется, она и так знала ответ.

— Как в страшной сказке, — невесело растянул губы в улыбке хозяин болот. — И как в любой из страшных сказок, тот, кто оглянулся в пути, останется здесь навсегда.

— А что будет с тобой, если я уйду?

— Меня ждёт новый сон. Я его заслужил, как и ты заслужила покой. Ступай, девочка Оля, — мягко ответил Мораст. — Ступай.

— Но…

Он приложил к губам палец и шагнул назад — туда, где туман рисовал огромный чертог с пронзающими его сухими ветвями ив, переплетающимися в трон. Свет трёх лун оседал на стелющемся по полу рваном королевском плаще, и клюква на зубцах короны мерцала, будто драгоценные рубины.

Самым тяжёлым и вместе с тем самым правильным оказалось послушаться; отвернуться с тяжелым сердцем и уйти, не оглядываясь — чтобы не хотелось остаться. Бесконечно старый, бесконечно молодой хозяин болот смотрел ей вслед — и не говорил ничего.

Им обоим так было проще.

Этот путь она проделывала сотни раз. Здесь не было властно время, здесь не существовало пространства — существовало только затянутое ряской болото с чёрными островками кочек, поросшими клюквой, осокой и дягилем. Неотступный туман тоже был здесь, укрывал воду грязно-серым полотном; но сейчас впереди мерцала вереница зелёных болотных огоньков, указывая путь, не давая заблудиться. Дома виднелись где-то недосягаемо далеко, и сколько ни иди — не дойдёшь, пока болото не изволит выпустить тебя. Ольга не смотрела под ноги — ей было достаточно того, что в воде больше не было мертвецов; они вставали за её спиной, но она чётко помнила наказ не оглядываться. Хозяин болот отпускал её вместе с теми, кто по ошибке попал в его руки.

«Я больше его не увижу», — подумала Ольга. Сейчас это было кристально ясно.

Ведомая болотными огоньками, она и не заметила, как оказалась на краю болота, в просвете между домами. Во дворе виднелись чёрные голые деревья, на которых караулили сотни птиц — после того, как они спасли её, Ольга больше не могла их бояться. Шаг, ещё — до самого края поросшей ряской воды, до границы, где осока будто бы срезана ножом.

Повинуясь шестому чувству, Ольга протянула руку к этой границе.

— Идите.

Другого веления им и не требовалось. На миг показалось, что дующий с болот ветер наполнился тысячей огней: они хлынули потоком, текли мимо бесконечной рекой, и птицы — нет, неупокоенные души — исчезали с ветвей одна за другой. Странно было ощущать себя мысом посреди штормящего океана, странно было приказывать мертвецам — и ещё более странно то, что они беспрекословно её слушались.

Когда этот поток иссяк, Ольга не заметила: в какой-то момент она оказалась одна в темноте, часто-часто выдыхая в морозный воздух белые облачка пара, растрепанная и очень растерянная. На неё дышал тёмными окнами знакомый с детства район, в котором она родилась, взрослела, а потом и работала, в который вросла душой, как дерево — и представить страшно, каково было бы уехать отсюда.

В котором, однако, не было места ни хозяину болот, ни ей — невольной ведьме, его возлюбленной.

— Ты всё-таки забрал моё сердце, — еле слышно сообщила она в пустоту.

А потом медленно обернулась.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Уроки сегодня закончились на час раньше — боженька, храни майские праздники и сокращённый день! Школьники высыпали на крыльцо целой толпой, уже на улице собираясь в привычные дружеские стайки. Милка нетерпеливо постукивала по перилам, ожидая копошащихся со сменкой одноклассниц. Ну сколько можно ждать! Сегодня в кино стартует новая часть фэнтези-саги про Избранную, все билеты распроданы на пару дней вперед, попробуй ещё купи новые, если опоздаешь!

— Милка-бутылка! — возвестил Круглов, прошествовав мимо нее в компании приятелей. Девочка закатила глаза.

— Тебе пять лет, что ли? — фыркнула она. — Песочницей не ошибся?

Пацаны заржали. Друг — это, конечно, святое, но ведь уела же его Лисицкая! Димка, правда, духом совсем не упал — расплылся в улыбке и сообщил:

— Там твоих Крыса поймала. Сказала, две девчонки ей нужны для чего-то.

— Где? — встрепенулась Мила. В смысле — поймала? До сеанса минут двадцать, какая Крыса?

— Мил! — раздалось из дверей, и у нее отлегло от сердца.

— Значит, Крыса? — протянула она. Круглов даже попятился, видимо, заметив адский огонёк в её глазах. — Значит, поймала? А ну иди сюда!

— Милка, алло! Мы в кино не опоздаем, нет? — одернула Милу подружка, хватая за локоть.

— Нервов на дураков не хватит, — философски бросила другая. Выдержать насмешки уже двух девчонок Димка не мог.

— Это я-то дурак? — нехорошо осведомился он. — А ну повтори, Мастерова!

— Умный не лез бы, — припечатала она. — А обратного ты пока не доказал.

Димка попыхтел, как паровоз, но лезть в драку с девчонками было глупо. Пусть их — да и друзья уже неприкрыто ржут, аж похрюкивают, гады! А девочки тем временем подхватили рюкзаки и бодро выскочили за ворота.

Идти к кинотеатру было недалеко, но времени оставалось впритык — тут либо бежать, либо срезать через пустырь за домами. Коллективным разумом решено было срезать, но дорога из-за спешки показалась бесконечной — будто бы тут пространство увеличивалось вдвое, а то и втрое. Миле даже на миг почудилось, что вдалеке сгущается туман, обрисовывая контуры огромного трона из ветвей.

— Самира, Марго, вот скажите мне — трудно было быстрее шевелиться? — всё ещё кипя, пробурчала она. Захотелось ускорить шаг — не из-за спешки, а из-за иррационального ощущения чего-то недоброго рядом. — Пятнадцать минут осталось.

— Тамара Павловна сегодня на билетах, — возвестила Марго. — Я узнавала у мачехи, она с ней общается. Поворчит да впустит, куда денется?

Знакомая билетёрша действительно их впустила — правда, отрывала корешки контроля у билетов мучительно медленно, перемежая нотациями, так, что за спинами девочек столпилась очередь из таких же опоздавших. Когда подруги заняли места в зале, красные от бега и выволочки, свет уже погас, а на экране мелькала реклама нового супергеройского боевика.

— И всё же можно было шевелиться быстрее! — бурчала Мила. Правда, бурчала шепотом, поглядывая украдкой на экран.

— Да это всё Круглов твой, — сверкнула черными глазами Самира. Нет, она вовсе не была такой спокойной, как показалось Миле изначально: подруга кипела, но внешне старалась этого не показывать. — Он спрятал мою обувь, переложил в другой ящик и убрал на другую полку. Пришлось все ящики по очереди доставать. Может, этот твой Пастырь Ветров его заберет, если он и правда существует?

— Да нет, он добрый, — уверена произнесла Мила. — А вот болотная ведьма может!

— Что за болотная ведьма? — заинтересовалась Марго, перегнувшись через Самиру и попутно чуть не отдавив ей локтем живот.

— Говорят, живёт она на пустырях, по которым мы сегодня шли. Здесь раньше болото было, а потом дома понастроили, — загадочным шепотом профессиональной сказочницы возвестила Мила. — И был у болота злой хозяин. Заманивал красивых селянок к себе и выпивал кровь до капли! А потом — то ли селянка одна ему приглянулась, то ли ведьму себе в ученицы взял, но однажды мужик там кольцо обручальное потерял. Расстроился, думал, как жене покажется — а тут смотрит, и стоит посреди болота женщина в мшистом плаще, а на голове у неё корона из ветвей. И кольцо ему протягивает! Он взял, брякнул «спасибо» и дёру дал. Может, она услышит наше желание и заставит Круглова переехать?

— Тише! — шикнул на них кто-то с заднего ряда. Мила раздражённо оглянулась — одна из престарелых дамочек в старомодных шляпках погрозила пальцем.

— Реклама ещё! — огрызнулась она. — А помните, пару лет назад у нас хулиганов развелось очень много? Вы не задумывались, почему их сейчас нет?

— Разъехались, — уверенно сказала Самира. — А тебе бы повзрослеть.

— Я вообще не тебе рассказываю, а Марго, — важно заметила Мила. — Она мне верит, правда ведь?

— Не обижайся, Мил, но это звучит как городская легенда. Одно дело — кольцо найти, другое — желания исполнять, — мягко произнесла Мастерова. Только девочка всё равно надулась.

— Да ну вас!

— Тише! — снова зашипела дамочка с задних рядов. Мила оглянулась, смерив оппонентку нехорошим взглядом, и уже хотела сказать что-то колкое, но тут реклама прервалась и началась заставка. Девочка только и успела заметить опоздавшую парочку — длинноволосый мужчина держал в руках два стаканчика с кофе, пока его спутница занимала своё место в последнем ряду.

А потом внимание Милы целиком и полностью захватил красавчик-актёр, который в кадре приводил главную героиню в чувство.

Ведь что может быть важнее, правда?