Дурная весть

Дурная весть

Официальные речи и марш Мендельсона сменились весёлой праздничной музыкой, и держащая в напряжении торжественность, только что властно наполнявшая атмосферу, уступила место лёгкой светлой радости и безмятежности. Воздух наполнился искренним смехом, смущёнными женскими и мужскими всхлипами, успокаивающим гомоном и воодушевляющим гвалтом. Гости, что по большей части были строителями, рабочими, инженерами, на время забыли о работе, материалах, сроках, сметах и заботах. Они были счастливы, и не столько за молодую пару, сколько за то, что те собой символизировали. Серые свежеустановленные остовы будущих зданий, подъёмные краны, стопки и ряды разнообразного металла, бетона и дерева на грязных изрытых техникой улицах. И в центре этого скучного, рабочего, будничного пейзажа ярким белым пятном, словно солнцем на чёрном небе, восходит белоснежное платье невесты. И как и солнце, делающее своим светом небо голубым, платье словно освещает окружающий серый пейзаж, наполняя его яркими красками, придавая приятные оттенки даже неприятным цветам, заставляя видеть в предметах не их скучную суть, но их амбициозную цель. То, чем они могут быть, и то, чем они обязательно станут, если хорошо потрудиться. Просторные светлые дома, красивые зелёные парки, широкие улицы и аллеи, большие, но чистые и живущие в гармонии с миром города. Белое платье, надетое на смеющуюся молодую девушку, словно маяк, указывает людям путь к светлому будущему. Символ надежды и предвкушения счастья. Девушка идёт по деревянному настилу над грязью будущих городов и ведёт за собой толпу.

Галдят люди, а высоко над ними неестественно громко галдят птицы. Чёрные пятна беспорядочно носятся туда-сюда по чистому небу, сначала быстро, но всё же как положено птицам, а затем всё быстрее, от чего, если долго держать на них взгляд, они начинают смазываться в расплывчатое пятно. Весёлая музыка и смех не утихли, но ушли на второй план, сперва только изредка прерываемые, а затем вовсю заглушаемые пронзительными криками птиц. Звук беспокойный, навязчивый и тревожный. Высокий, хаотичный птичий свист, заставляющий задирать голову, озираться по сторонам в поисках хищника. И низкий, медленно нарастающий гул, почти не меняющий громкость, но точно приближающийся, монотонный и глухой, вызывающий глубинное, растущее из подсознания единственное желание. Бежать. Внизу как будто ничего не меняется, люди продолжают идти вперёд, за желанной пеленой надежды не замечая растущей тревоги. Наверху же беснующиеся птицы слились уже в сплошное пятно, в грозовую тучу, в кофейную гущу, в которой можно увидеть лишь дурные вести: череп, крест, Грим. Гул уже оглушает, хочется кричать, а может, крик уже раздаётся, но его не слышно за этим невыносимым шумом, вибрацией, пронизывающей всё тело, от макушки до кончиков пальцев ног. И треск, резкий и острый, как осколки ломающихся костей, разрезающие воздух обрывки рвущихся струн, свист пули у самого уха, а затем…

Был ли взрыв, или взрывом показалась эта тишина после оглушительного гула. К телу возвращаются чувства, рот закрылся, ладони разжались, а глаза распахнулись. Люди застыли, словно изваяния, посмотревшие в глаза горгоне. На лицах окаменевшее счастье, душное, тяжёлое, давящее, словно воздух перед грозой. Перед ними возникшая из ниоткуда груда искорёженного металла. Серая сталь, из под которой торчит бело-красная ткань.

Когда сон приснился мне впервые, он показался мне невыразимым неописуемым кошмаром. Я даже не уверен, что это был тот же самый сон. Но именно с него начались мои мучения, длящиеся до сих пор. Практически ничего из того, что именно снилось, я тогда не запомнил. Помню лишь, как проснулся, охваченный ужасом и отчаянием, со слезами на глазах. Я не помню, как встал, но помню, как ходил по комнате, совершенно не понимая, что происходит. Кажется, я толком не проснулся, не мог думать здраво, но испытывал столь сильный страх, что не мог просто лежать. Однако метаться по комнате тоже не помогало в избавлении от этого состояния, от него нельзя было убежать или скрыться. В какой-то момент я даже услышал собственный голос, который тихо звал маму. Слёзы лились по лицу, затекали в открытый рот, ноги и руки двигались, словно сами по себе, а всё, что заполняло моё сознание — чувство бесконечного отчаяния. Безусловно ощущаемого в полной мере отчаяния, но невыразимого в каких-либо ясных и понятных человеку образах. Я был неспособен воспринять саму суть этого сна, но сознание отчаянно пыталось это сделать, как-то объяснить происходящее, дать хоть какие-то образы. Охватившие меня тогда чувства мешали мне представить что-нибудь достаточно ясно. Только сейчас образ видится мне, хоть я и понимаю, что это лишь моя выдумка. Если бы можно было представить то, что произошло в этом сне, я описал бы это так. Я словно очутился в древнем, построенном ещё до появления первой жизни на Земле, пирамидальном храме, и в самом его центре, прямо под вершиной, в главной зале, предназначенной для сакральных таинств, я коснулся его реликвии — не имеющего знакомых форм и очертаний предмета. А он коснулся меня. Храм, неподвластный физическим законам вселенной, тут же переместился, оставив меня снаружи, висящим в пустоте без времени, а затем перевернулся вверх дном и упёрся своей вершиной мне в грудь. Весь невыносимый вес этой чудовищно большой внеземной пирамиды вдруг оказался у меня на груди, но не физически, иначе я был бы в тот же миг раздавлен. Пирамида давила словно на центр моей души, на ту часть меня, что отвечала за чувства и эмоции, не причиняя ей структурного вреда, не разрушая духовной материи, но причиняя мне страдания, которые я до сих пор не могу сравнить ни с чем когда-либо мной пережитым.

Постепенно я окончательно проснулся. Отчаяние отступило, я снова оказался в мире физическом, наполненном привычными бытовыми вещами, но вот страх, страх остался. Я лёг обратно в кровать, укутался в одеяло, свернулся в позе эмбриона и какое-то время пытался осознать произошедшее. Этот сон что-то поменял во мне. Нельзя сказать, что моя жизнь до этого была лишена невзгод и переживаний, но с того раннего утра она, прошлая жизнь, начала казаться мне безмятежной, словно далёкая детская пора. В моём обычном самочувствии появилось постоянное чувство тревоги, прячущееся где-то позади моего разума, недоступное для осознания, но всё время зудящее, словно комар над ухом, исчезающий, как только пытаешься его поймать, и снова возникающий, как только закрываешь глаза. С того момента я больше не мог улыбнуться, не ощутив стыда за эту улыбку. Смех, стоило ему только начаться, сразу прерывался, словно я вдруг обнаружил себя на похоронах в окружении скорбящих. При этом в жизни не происходило ничего, что могло бы стать поводом для подобной реакции. Всё было хорошо. По крайней мере, всё было так же, как и полгода назад. Происходили и хорошие вещи, и ясные дни, и солнце светило в окно, а листва танцевала на ветру. Но зуд где-то у затылка всё время напоминал мне, что вот-вот произойдет нечто ужасное, нечто очень плохое.

В попытках избежать этого плохого, в очень короткий срок я оброс нетипичными для себя странностями в поведении. Я не могу смотреть на повёрнутые в мою сторону острые предметы, мне приходится отворачивать их от себя, в сторону стен. Уровень громкости на моих устройствах должен быть круглым числом, или хотя бы чётным, но ни в коем случае не быть немного больше моего возраста, или возраста моей бабушки. Все звуковые уведомления пришлось отключить, несмотря на то, что большая часть из них — по рабочим вопросам. Я начал приподнимать пятки, когда сижу, так, чтобы не касаться всей стопой земли. А носки не должны стоять на швах и границах. Иногда зуд усиливается, и мне приходится поднимать ноги в воздух, лишь бы не случилось ничего плохого. Я начал закрывать все замки до упора, но всё равно дёргаю дверь, чтобы убедиться, что заперто. Выходя из дома, я тут же возвращаюсь, чтобы проверить, что всё нормально. Я начал избегать упоминаний Бога всуе. Раньше меня нельзя было назвать верующим, но теперь я стараюсь не навлечь на себя его гнев. И каждый раз, как беру в руки планшет, я пишу в заметках: "всё будет хорошо", так, чтобы эта фраза всегда была наверху, и её всегда было видно. Ни одно из этих действий не помогает мне в должной мере, они больше симптомы, чем терапия. А спустя какое-то время после начала недуга появился ещё один симптом. Сон повторился.

Во второй раз во сне не было пирамид, как и бесконечного неописуемого отчаяния. В нём была тревога, никогда больше не покидающая меня днём, но достигающая своего пика в этом сне ночью. Появился сюжет, в котором я сначала не мог разобрать деталей. Что-то о свадьбе, но кто женится и где, непонятно. Затем он приснился вновь. Я разглядел знакомое дерево, большое и раскидистое, под которым я иногда сидел на установленной кем-то нехитрой скамейке, но во сне на месте скамейки было чёрное пятно. Затем он продолжал сниться из раза в раз, и в каждый следующий я узнавал всё больше знакомых деталей. Улица, здания, некоторые люди. Сон становился всё более отчётливым. Я сомневался, что это имеет какое-то значение. Сон — это просто игра моего собственного сознания. Как и в самый первый раз, быть может, я просто сам наполнял его смыслом и доступными моему разуму образами. Сегодня во сне появилась очередная знакомая деталь. Я никогда не обращал внимания на жениха. Платье всегда светилось так ярко, что первое время свет от него застилал половину обзора. Жениха, находящегося к платью ближе всех, свет огибал так, что создавалось впечатление, будто его и не существует. Но в этот раз на короткое мгновение он возник в поле зрения рядом с невестой. Он следовал за ней, держал её за руку и улыбался. Улыбка была странной, неискренней, глаза бегали туда-сюда, он словно торопился куда-то. Не сразу, но я вспомнил его: мы немного общались, и я даже считал его другом, пока он вдруг не прекратил общение. Это был довольно популярный парень, хотя в данный момент ему вроде не на ком было жениться. Насколько я знал, он расстался со своей девушкой незадолго до этого. Это усилило мою уверенность в том, что сюжет сна ничего особо не значит. Случайный набор воспоминаний, переплетённых в случайно подобранный образ, иллюзия, созданная разумом в попытке объяснить то, что невозможно объяснить человеческому существу. Чистое чувство, ощущение, лишённое образов, квинтэссенция тревоги, размазанная на несколько минут сна. Разум просто пытается показать мне то, от чего я страдаю. Увидев это, осознав это, я возможно получу подсказку, как с этим бороться.

Закончив утреннюю рутину, которая не только разрослась из-за слабости бабушки, но и тяжело давалась мне из-за тревоги, я зашёл в её спальню перед уходом. Она не спит, полулежит на кровати, в руке открытая книга обложкой кверху. Она всегда смотрит на меня одним и тем же спокойным ясным взглядом, как когда-то на меня смотрела моя мама, но сейчас в этом взгляде я вижу что-то ещё. Какую-то скрытую грусть или беспокойство. Или то разыгралось моё собственное, постоянно поддёргиваемое из-за плеча тревогой воображение.

— Опять снился плохой сон? — её голос, слегка хриплый с утра, немного приправленный старостью, но всё же тоже очень похож на мамин.

Я кивнул, наполнил стакан на столике у изголовья водой из кувшина. Лето в этом году жаркое и душное, поэтому я оставляю бабушке побольше воды у кровати. Собираюсь уйти, но она берёт меня за руку:

— Посмотри на меня... Взгляд у тебя последнее время мутный. Не расскажешь, что за сон тебе снится?

Я мягко освободил свою руку и отмахнулся:

— Нечего рассказывать, бабуль. Наверно, мне просто нужно отдохнуть.

Я и правда в последнее время много работал. Но я не стал говорить, что в основном для того, чтобы хоть как-то заглушить эту тревогу. Бабушке совсем необязательно знать, что меня что-то гложет. Много лет она ухаживала за мной, заменяла мне мать и отца, была за меня в ответе. А теперь, когда она ослабла и больше не могла заботиться обо мне, настал мой черёд позаботиться о ней. И хорошо, что к этому моменту я уже закончил учёбу и начал работать. Когда на планете появилась колония, возникла потребность в прокладывании и настройке огромного количества коммуникаций. Подземные каналы проложили рабочие, а далее операторы, такие как я, управляют дронами, перемещающимися по каналам и связывающими инфраструктуру будущих городов между собой. Когда я отработал свой первый рабочий день и рассказал бабушке о том, что я делал, и о своих впечатлениях, она была так рада за меня, что чуть не расплакалась. А я был рад, что теперь, когда я стал официально взрослым, она может наконец со спокойной совестью расслабиться. Я спустился по лестнице, открыл на кухне окно, взял с полки планшет и пошёл туда, где привык работать. На опушку.

Чёрные пятна беспорядочно мечутся по небу и кричат. У меня звенит в ушах от этих криков, звуки сливаются в сплошную какофонию, и неясно, что именно я слышу, и слышу ли я вообще что-нибудь. Я почти ничего не вижу, кроме ослепительно яркого неба и чёрной ряби из пятен. Зажмуриваю глаза, пытаюсь закрыть руками уши. Шум, и звуковой, и визуальный, отступает, давая сознанию немного воздуха. Но тут же яркой вспышкой паническая мысль пугает меня, заставляя вскрикнуть: "Дерево!" Я резко открываю глаза и устремляю взгляд туда, где должно быть дерево. Сквозь стихающий шум проступает воспоминание, очень свежее, я видел это буквально только что. Как на опушке, где я обычно сижу, точнее, прямо напротив меня, вдалеке, где обычно сидит вон та девушка, дерево, долгое время стоявшее сухим и наклонённым, с резким хлопком и последующим скрипом начинает заваливаться под собственным весом. Оно падает туда, где сидит девушка, а та не обращает на него никакого внимания. Мгновение спустя ствол опускается на землю, скрывая её из виду. Я видел это несколько секунд назад, момент отпечатался в памяти, но глядя туда сейчас, я вижу сидящую на своём месте девушку и стоящее на своём месте дерево. Мотнув головой, я огляделся. Чистое небо, зелёный лес, тихий летний день. Я сижу за деревянным столом на опушке, планшет лежит передо мной. Видимо, я уснул, пока пытался работать, неудивительно, учитывая качество моего ночного сна. Рядом со мной в кустах галдят какие-то птицы, рябики, кажется. Мама называла их рябиками. Для многих птиц и животных у неё и прочих местных были названия, которые отличались от того, что я начал видеть в сети и слышать в школе, когда появилась колония. На уроках нам объяснили, что наше общество было какое-то время отрезано от других людей. Местные, то есть мы, прибывшие сюда много лет назад во время первого заселения, начали называть часть вещей по своему. Я здесь вырос, и мне показалась странной необходимость учить новые, якобы старые названия того, к чему я привык. Поэтому я так и не начал называть рябиков воробьями. Тревога снова кольнула сознание. Звуки, что я слышал только что во сне, издавали не рябики. Я напрягся, пытаясь вспомнить этот звук. Такой же, как во сне про свадьбу. Я не задавался вопросом, какую именно птицу я слышу, старался не анализировать сон. В конце концов, какая разница, что тебе снится в кошмаре, важен сам факт эмоционального напряжения. Но сейчас, задумавшись об этом, я воспроизвёл этот звук у себя в голове, почти явственно услышал его и опознал. Это были крики весточек. Никогда ранее они не вызывали у меня особого беспокойства, это шумная и болтливая птица, но сейчас, даже представив их мысленно в своей голове, я ощущаю нарастающий страх. Крики становятся всё громче. Я попытался прекратить представлять их и понял, что уже не представляю, а слышу их наяву. Чёрные пятна беспорядочно мечутся по небу прямо над сидящей напротив меня девушкой. Я ошарашен и не понимаю, что делать. Это действительно происходит? Раздаётся резкий хлопок.

— Ты... Ты в порядке?

Я бежал, и от того задыхаюсь. Девушка сидит невредимая на лавке у основания двух больших веток, лежащих по обе стороны от неё. В одном ухе у неё наушник, во втором нет, наверно, достала, или он выпал. Она как будто совсем не удивлена своей удаче, не напугана, не ошарашена, по крайней мере, на вид. Она осматривает дерево, в её взгляде читается недовольство.

— Да. Дерево только жалко. Оно мне нравилось, — она переводит взгляд на меня, всё ещё недовольный, скользнувший по мне снизу вверх, — ты это сделал?

Я растерянно смотрю на дерево, на неё, снова на дерево. Уголок её рта слегка дёрнулся вверх:

— Ты так на него пялился безумно в этот момент. Наверно, и мне стоило туда посмотреть, но я не успела.

— Ты странная, — я понял, что она, верно, пошутила, и удивлён её поведением.

— Последнее время со мной постоянно такое происходит…

Она просит помочь перелезть через широкий ствол, я залажу на него и беру её за руку. Холодная. Она тоже поднимается на ствол и оказывается прямо передо мной. Слишком близко. Я смущаюсь и сразу спрыгиваю, а она спрыгивает за мной. Я давно её знаю, хоть мы и не общаемся. И "знаю", наверно, громко сказано. Она из местных, как и я, училась со мной в одном классе, почти ни с кем не общалась, как и я. Наши мамы были хорошо знакомы, но на этом всё. Чёрные прямые волосы, чёрная одежда, безэмоциональное лицо и наушники. Сколько помню, она всё время слушала музыку, тяжёлую, судя по всему, по крайней мере, когда её можно было услышать. Я подумал, что совсем ничего о ней не знаю, особенно после того, как мы закончили школу. Разве что мы видим друг друга почти каждый день по будням на этой опушке. Я даже привык искать её взглядом, когда прихожу поработать. Но я не знаю, чем там занимается она.

Мы пошли к выходу с опушки и немногословно обсудили произошедшее: дерево, которое мы оба помнили только сухим, и стоит ли нам сообщить о нём кому-то, или пусть оно просто лежит. А затем она начала рассказывать мне о том, что с ней происходит. Сначала о том, что она начала слышать шум по ночам, шорохи, постукивания. Как предметы начали валиться у неё из рук и из рук у окружающих её людей. Я не придал этому особого значения. Последнее время у меня тоже всё валится из рук. Затем о том, что сломала свой планшет, он выпал ночью из окна её спальни на втором этаже, пока она спала. Удивилась, как такое вообще могло произойти. Рассказала о том, что рассталась с парнем. О том, что её мама подвернула ногу и порвала связки. Встала утром с кровати, а затем вдруг упала на пол. Нелепая случайность. Стоп, у неё что, был парень? На какое-то время я оторопел, нет, конечно, у неё мог быть парень, она довольно симпатична, хоть я и избегаю на неё смотреть. Ни разу не видел её с кем-то, тем более с парнем, и поэтому удивился, что слышу о том, что она с ним рассталась. И о том, что в городе стало слишком много весточек. Весточки?

— Да. Слышишь, они кричат?

Я слышу, как они кричат, они кружат над моей головой и пищат, надрывно, истошно, этот звук режет мне слух, усиливает чувство тревоги, я теряю связь с реальностью. Чтобы не отключиться прямо во время разговора, я пытаюсь ухватиться за что-нибудь настоящее, сосредоточиться на чём-то. Она всё еще идёт рядом, что-то рассказывает. Я не слышу почти ничего, но пытаюсь вспомнить, что было до этого. Что-то про маму, как она упала, нелепая случайность. Именно такие случайности и приводят обычно к неожиданным — и оттого ещё более пугающим — последствиям. У меня не получается сосредоточиться. Сознание гаснет. Чтобы показать мне новую дурную весть. Я дома. На нашей улице все дома двухэтажные. На втором этаже у всех, как правило, спальни. Я полулежу на кровати, в руке у меня полуоткрытая книга обложкой кверху. Тело непривычно тяжёлое и непослушное. Я медленно встаю с кровати, борясь со слабостью. Весточки непрерывно кричат, и я не понимаю, есть ли они в этом сне, или их крики прорываются извне. Внизу что-то гремит и с грохотом падает, звук со стороны кухни. Я выхожу из спальни и иду к лестнице. Заношу ногу над первой ступенью вниз. Мне сложно разделить мои ощущения, я чувствую дважды, одни ощущения чужие, другие чужеродные. Моя грудь продавливается, словно под весом чего-то массивного, мне больно, но не физически. Мне так страшно, что страх воплощается в виде вмятины на моей груди, которая медленно проминается всё глубже вовнутрь, причиняя мне боль. Рёбра не ломаются, а медленно гнутся, словно сделаны из металла, я почти слышу этот нарастающий гул. Вибрация пронизывает всё моё тело, сотрясает мои внутренности, я почти кричу, и наконец — треск. Резкий и острый, осколки моих рёбер разлетаются в стороны. Страх более ничего не удерживает, и он касается самого моего нутра. Я повис в пустоте без времени, часть меня уже раздавлена, а другая часть вот-вот столкнётся с землёй, стоит только времени снова пойти. Нелепая случайность.

— Эй, очнись, что с тобой? — она держит меня за плечи и немного трясёт.

— Мне нужно бежать.

Это ведь просто сны, бред, игра моего собственного сознания. Это не может быть правдой. То, что случилось там, на опушке. Это ведь просто случайность. Я даже не уверен, что что-то видел заранее. Может, мне показалось. Может, этот бесконечный мучительный миг длился так долго, что я вообразил себе, будто видел его дважды. Я не мог предсказать это. Словно гадалка на кофейной гуще. Череп, крест, Грим. Нет, нет, нет, нет, нет. Я не мог предсказать это.

Пусть всё будет хорошо.

Пусть всё будет хорошо.

Пусть всё будет хорошо.

Я больше ни о чём не мог думать. Я бежал домой, твердя одну и ту же фразу у себя в голове. Пусть всё будет хорошо. Пожалуйста. Я готов пожертвовать всю свою удачу, лишь бы у бабушки всё было хорошо. Я забегаю в дом. На кухне на полу лежит какая-то утварь, металлическая поварёшка. Открыто окно, на окне сидит весточка и смотрит на меня маленьким чёрным глазом. Тёмный коридор, ведущий к лестнице на второй этаж. У лестницы на полу что-то лежит. Кто-то лежит.

Свадьба. Музыка. Невеста ведёт за собой толпу. Жених опасливо озирается, вертит головой из стороны в сторону. Над головой кружат весточки. Одна из них садится на перекладину металлоконструкции и смотрит на меня маленьким чёрным глазом. Я знаю, что ты принесла. Дурные вести, ведь так? Она чуть поворачивает голову, но не сводит с меня глаз, открывает клюв и кричит. Крик истошный, неестественный, рот открыт так широко, что в него поместится её голова. По всей окружности клюва маленькие зазубрины, а тёмно-красное нутро усеяно маленькими не то зубчиками, не то крючками. Я вижу её внутренность слишком чётко, она словно увеличивается и надвигается на меня, угрожая меня проглотить, и кричит. Ты не обычная весточка, ведь так? Они таких вестей не приносят. Она закрывает рот, прерывая крик, и почти сразу снимается с перекладины. Металлоконструкция гудит, медленно деформируясь под собственным весом. Гул, вибрация, треск. Затем тишина. Красные пятна на белой ткани.

Находясь в моей комнате, нельзя понять, один я дома или нет. Но я всё равно как-то чувствую одиночество, оно висит в воздухе, давит на меня, явственно заявляет о себе, как только я открываю глаза. Бабушка жива. Она сломала ногу, получила несколько ушибов и сотрясение, но я рад, что она жива, должен бы быть рад. Вот только... Я не могу этому радоваться. Радость отравлена тревогой и страхом, я очень плохо сплю, я пугаюсь резких звуков, я с большим трудом работаю, разум показывает мне пугающие образы, а я твержу сам себе: "Это не предсказание, это не предсказание, это не предсказание, пусть всё будет хорошо, пусть всё будет хорошо, пусть всё будет хорошо". Я боюсь, что в этой горячке не смогу отличить настоящее предсказание от бредовой фантазии. Но даже если отличу, зачем мне это? Что я могу сделать? Вчера я опять отключился и видел сон, как собираю ягоду в роще. Незнакомыми мне руками я раздвигал траву и листву, а через несколько секунд в левую руку меня укусила змея. Я очнулся на опушке, сидя на лавке, за деревянным столом. Издалека, со скамейки рядом с оттащенным в сторону упавшим деревом, меня сверлил взгляд. Вечером же, когда я навещал бабушку, в больнице я увидел женщину с перевязанной левой рукой. Я впервые её видел, но вот рукава её кофты я узнал. Вряд ли я что-то мог сделать.

Встаю с кровати, беру планшет, пишу свою мантру в заметки, проверяю электроприборы, крещусь, выхожу из дома, запираю дверь и иду на опушку. Она уже там. Теперь мы иногда общаемся с ней, если оказываемся рядом. Либо ни о чём, либо она рассказывает мне о новой неприятности, что случилась с ней или рядом с ней. Неприятности случались всё чаще, становились крупнее, весточки преследовали нас по пятам, истошно кричали. Я уже почти не обращал на них внимания, они превратились в мой постоянный фон, как вечно зудящая тревога, которая теперь усилилась. А ещё я чувствую в ней какое-то напряжение. Сперва я этого не замечал, но воздух вокруг неё — словно полотно из перетянутых струн, которое вот-вот разорвётся. Стоит одной струне порваться, натяжение с неё сразу ляжет на оставшиеся, лишь усугубив ситуацию. Словно каждая неприятность, что с ней случается, на какую-то долю усиливает все последующие, постепенно подводя к какой-то далёкой масштабной кульминации. Иногда мне кажется, что я вижу их, вижу струны, в особенности порванные, они летают вокруг неё, расслабленные, лишённые натяжения, но всё равно норовящие рассечь меня острым концом, несущимся мимо с большой скоростью. Мысленно прикоснувшись к одной из них, я вижу, что произошло. Раньше я бы списал это на воспалённое воображение, которое визуализирует то, что она сама мне рассказала, но теперь я уже не уверен. Я могу прикоснуться не только к порванным струнам, но и ко всё еще натянутым, к тем, что вот-вот порвутся. Коснувшись их, я мало что вижу, образы смутные и неясные, в основном всё мельтешит силуэтами и криками весточек, но эти видения как будто становятся всё яснее. Я не уверен, что в конце обязательно должна быть какая-то кульминация, но логически я понимаю, что должна быть. Всё ведёт к какой-то масштабной катастрофе, угрожающей не только ей или мне, но и всему нашему городу, а может и планете. И я ничего не могу сделать для того, чтобы этого избежать. И это самое поганое, это причина, по которой я так взволнован, причина, по которой я пугаюсь резких звуков, уведомлений в моём планшете, шагов снаружи дома. Я совершенно ничего не могу сделать, я бессилен перед надвигающимися бедами, я столкнулся с явлением, которое неспособен даже осознать, и эта неизвестность пугает меня более всего. Я чувствую, что что-то происходит, но у меня нет ни одного психологического якоря, которым я мог бы подтвердить себе, что оно действительно происходит. Мне кажется, что я схожу с ума, что это тревожность, паранойя, панические атаки, эмоциональное напряжение, галлюцинации, один бесконечный коматозный кошмар. Сама реальность рушится в моём восприятии. И поэтому мне так страшно. Я сижу на лавке на опушке и смотрю на неё, сидящую вдалеке. Она смотрит на меня, сверлит меня взглядом. Теперь мы часто смотрим друг на друга. Я пытаюсь справиться с бурей из образов, что её окружает. Она видимо тоже имеет причины смотреть, она вероятно чувствует, что мы связаны, но тоже не понимает, как. Иногда она оказывается рядом, когда я очнусь после очередного видения. И не всегда это происходит на опушке. Она словно должна быть рядом, чтобы видение произошло. Словно она и есть причина видений. Я пытаюсь коснуться очередной струны. Неожиданно читаемый образ возникает в сознании. Я иду по улице, рядом со мной идёт кто-то ещё. Улица мне знакома. Я слышу какой-то шум, но он перекрывается криками птиц. Одна из них сидит на столбе и смотрит на нас. Её глаза кажутся налитыми кровью, чёрные обычно, сейчас они имеют багровый оттенок. Она открывает клюв и кричит. Зубья-крючки по окружности клюва длиннее, чем в прошлый раз, они все смотрят под разным углом, хаотично усеяли весь клюв, включая внутреннюю его поверхность. Я пытаюсь разобрать что-нибудь ещё, понять, что это за улица, но детали ускользают от меня.

— Сдохни!

Внезапный крик. Его издал не я. Затем громкий треск и звон. Я стою над телом птицы. Она мертва. Обычная весточка, без зазубрин на клюве, вся в крови. Мне вдруг стало её очень жалко. Они сводят меня с ума, но они тоже страдают, они такие же жертвы. Они просто приносят вести.

Я открываю глаза за столом на опушке, она стоит рядом:

— Ну что, пойдём домой?

Киваю, убираю планшет, встаю, и мы идём домой. Идём по новой улице, ещё неделю назад она так не выглядела. Улица широкая, с аллеей в центре, на которой планируется посадить плодовые деревья и поставить скамейки. Дома растут, как грибы после дождя, большие и красивые, для каждого выделен сад и место под хозпостройки. На пересечениях с другими улицами аллея украшена скверами. За этой улицей заложен лесопарк с озером, амфитеатром и спортивной площадкой. Говорят, там планируется праздник через неделю, но я не понял, какой. День открытия, чей-то день рождения, или, может быть, свадьба? Об этом я стараюсь не думать. Будущий центральный район обещает быть очень престижным, и в первую очередь здесь поселятся основатели колонии — все те люди, что занимаются сейчас её стройкой. Наш город, частично затронутый стройкой, планируют оставить в виде исторических районов, заложены реставрационные работы, но перестраивать ничего не будут. Он мне нравился до появления колонии. Маленький и рассредоточенный, он был очень уютным и тихим. Сейчас же здесь слишком шумно. Шумит строительная техника, идут разнообразные работы. Рабочие снуют туда-сюда, машины что-то подвозят. Двое рабочих идут с нами в одну сторону и несут большой лист стекла, аккуратно придерживают его с двух сторон, но идут быстро, обгоняя нас. Осматриваю новые, уже установленные дома и вижу тёмные пятна под карнизами. Гнёзда! Первые жители этих домов. Странно, что их не смущает стройка. Может потому, что своими криками они легко перекрывают шум. Хотя я знаю, что перекрывают, вероятно, только для меня. Они мечутся у нас над головами, может показаться, что беспорядочно, но на самом деле они образуют большую спираль, центром которой являемся мы. Одна из птиц садится на столб и смотрит на нас. Багровые глаза, крупный клюв с зазубринами. Она тоже смотрит на птицу. Всегда ощущаемое мной фоновое напряжение вокруг неё усилилось, струна, которую я трогал, натянулась до предела, кажется, я слышу её лёгкий звон, несмотря на давящую на меня какофонию. В её глазах я вижу ненависть. Двое рабочих впереди несут большой лист стекла. У трупа лежали осколки. Видимо, что-то напугало птицу, что-то заставило её броситься вперёд. Это вот-вот произойдёт. Могу ли я что-то сделать?

— Смотри. Только построили, а уже утыканы гнёздами! — я протягиваю руку, нарочно проводя ею у её лица, пытаюсь отвлечь, указывая на дом.

Секундное замешательство, она вглядывается под крышу дома и тихо проговаривает:

— И правда, гнёзда. И как это они, здесь такой шум...

Конец фразы я не слышу из-за боли. Мою голову пронзает визг, но впервые звук издают не птицы. Кто-то мной очень недоволен, я чувствую обиду и злобу, я сделал что-то не так. В голове проносится последнее видение, в котором в порыве ненависти девушка криком заставляет птицу броситься вперёд, не заметив стекла. Но это воспоминание яростно рвётся на куски, оно должно было сбыться, должно было, должно! Эта мысль не моя. Я пытаюсь умерить эту волну боли и злобы и посмотреть по сторонам. Весточка, что садилась на столб, улетела. Рабочие, что несут стекло, далеко впереди. Она перевела взгляд с дома на меня, нисколько не удивлена моему виду, вероятно, резко изменившемуся, спокойно наблюдает в ожидании, когда я снова смогу говорить. Вокруг неё полотно, всё такое же напряжённое, норовящее рассечь меня обрывками струн. Но кое-что изменилось. Та струна, что должна была порваться, осталась цела. Она изменила цвет и слегка мерцает, тоже натянута, но не так, как остальные. Она не перетянута и не должна порваться. Интересно, если её коснуться, какой она издаст звук?

С того момента, как я увидел этот сон впервые, я уже достаточно в нём освоился. Он всё ещё был будто избирательным в плане того, что я могу увидеть, многие детали были размытыми, подёрнутыми дымкой или скрытыми чёрным туманом. Не знаю, случайное ли это ограничение или намеренное, а если и намеренное, то кто его источник? Она, будучи причиной видений, решает, что я могу увидеть? Теперь я различаю так много деталей, что могу управлять тем, куда смотреть. Свадьба, весёлая толпа, невеста, жених, птицы. Строящаяся улица, остовы будущих зданий, за улицей начинается лес. На краю немного особняком стоит большое раскидистое дерево. Под ним нехитрая скамейка, установленная кем-то из местных много лет назад. Я иногда на ней сидел. Во сне на месте скамейки было чёрное пятно. До этого момента. Теперь же там сидит она. Даже отсюда я могу чувствовать напряжение, видеть натянутое до предела полотно. Птицы, что на первый взгляд просто мечутся по небу туда и обратно, если посмотреть шире, закручиваются в огромную спираль, а её центр тяготеет к ней. Она сверлит взглядом молодую пару. Даже отсюда я вижу ненависть в её глазах. Такую же, какая была направлена на птицу, которая чуть не погибла. Птица погибла в видении не случайно и погибла бы по настоящему, если бы я не вмешался. Она её убила. Она — не причина видений, она причина событий. Я вдруг вспомнил о бабушке, упавшей с лестницы, и взгляд, которым она смотрела на меня на опушке первое время. Что, если она решит убить и меня? Я слышу треск разрываемого полотна, а затем нарастающий гул. Весточка сорвалась с перекладины. Я закрываю глаза, чтобы проснуться, я не хочу досматривать этот сон.

Быстрым шагом иду в сторону опушки. Мой сон наконец-то замкнулся на чём-то реальном, на чём-то, что я могу потрогать, на ком-то, кого я могу спросить. Вижу её на привычном месте, рядом с поваленным мёртвым деревом, она словно ждала: сразу посмотрела в мою сторону. Взгляд спокойный, без ненависти, по крайней мере сейчас. Пока иду, думаю над формулировкой. "Знаешь, мне снится сон, в котором ты убиваешь человека..." — звучит как-то не очень удачно.

— Почему ты хочешь его убить? — ничего лучше не придумав, я задаю вопрос в лоб.

— Не поняла?

Я встал в паре шагов от неё и молчу, так как не знаю, как мне уточнить вопрос. Она недоумённо смотрит мне в глаза, но есть в её взгляде и нотка чего-то ещё, чего-то похожего на страх. Она точно поняла, о ком речь, не могла не понять. Я вижу напряжённое полотно вокруг неё, а в нём самая яркая нить, связующее звено, несущая стена, киль корабля. Стоит ей порваться, и случится беда. Обжигающая, острая, готовая взорваться, если я её коснусь, но мне и не нужно, я знаю, что за ней, я вижу это каждую ночь: улица, стройка, свадьба, невеста, а главное — жених, на которого устремлён её взгляд. Молчание становится неловким, но я не двигаюсь с места. Кажется, что она вот-вот рассмеётся, и я уйду ни с чем. Видимо, я просто сошёл с ума, без причины, без повода, без предупреждения. Внезапно и бесповоротно, словно осознать, что ты вдруг постарел. Это не просто случилось, это случилось уже какое-то время назад, и даже если бы ты мог что-то сделать, ты уже опоздал. Остаётся только смириться...

— Я его ненавижу... — голос надрывистый, губы напряжены и немного дрожат, на лице тень гримасы, — я его... ненавижу...

На её глазах появляются слёзы. Она рассказывает мне о том, что они встречались. Она, нелюдимая, независимая, замкнутая, вдруг получает знаки внимания от популярного парня. Не сразу, но она открывается ему, и ей начинает казаться, что он замечательный. Пока не прилетает колонизационная группа, и не начинается стройка. В какой-то момент он просто пропадает без объяснения причин. Затем посторонние люди говорят ей, что видели его с девушкой из прилетевших. Ей стыдно и обидно, она ищет способ с ним поговорить. Находит его в компании колонистов. Он называет её местной ненормальной и высмеивает её перед новыми друзьями. Уже позже она узнает, что он активно интересовался её имуществом у соседей, задавал странные вопросы об их доме её маме. Девушка из прилетевших как раз должна была получить новый дом на строящейся улице. До глупости простой мотив. Но оттого не менее жестокий поступок. Она плачет. Я пытаюсь подобрать слова.

— Тебе не стоит, ну... Вынашивать эту ненависть... Что было, то было.

— Да пошёл ты! Я помню, что ты его дружок, чтоб он сдох! — она кричит сквозь слёзы, резко встаёт.

Я протягиваю вперёд руку, чтобы её задержать, но она резко бьёт по ней в сторону и быстрым шагом уходит. Я стою не двигаясь ещё какое-то время. Она ушла, но окружавшее её напряжение осталось, оно словно усилилось, стало больше, поглотило весь город, или всего меня. Центральная нить, обжигающая, острая, готовая взорваться, натянута у меня перед глазами. Она вот-вот лопнет, и тогда городу конец. За этим событием по цепочке последуют следующие, но их уже будет не остановить. Я никогда толком не видел, что будет дальше, потому что боюсь всматриваться в тьму. Я сделал только хуже.

На следующий день её не было на опушке. Не было и через день. Я приходил к ней домой, дверь открывала её мама и говорила, что её нет дома. У меня не получалось её найти, и я пытался найти решение в видениях. Теперь я мог касаться струн в любом месте, не обязательно было смотреть на неё, чтобы их увидеть. Сначала я просто пытался заглянуть дальше, но быстро бросил эти попытки. Дальше была буря, ураган из истошных воплей птиц, утробного гула, тревоги и страха. Разглядеть что-либо в этой пелене было невозможно. Затем я задался вопросом: могу ли я предположить иной исход? Могу ли я заглянуть в будущее, которое возникнет, если совершить определённые действия? Изменённое будущее. Исправленное. Я не знал, как именно это сделать, и вернулся к аффирмациям. "Пусть всё будет хорошо. Пусть всё будет хорошо. А если всё будет хорошо, то как именно?". От аффирмаций я перешёл к визуализации. Последовательно представлял, как должны развиваться события, словно с раскачки, я пытался вызвать этот неуловимый момент начала видения. Из этого тоже ничего не выходило. Решение нашлось в очередном сне.

Свадьба. Невеста. Жених. Я стараюсь не смотреть на лавочку под деревом, хотя она неуклонно притягивает мой взгляд. Любая траектория взгляда всегда ведёт туда, словно само пространство сна искривляется, создавая воронку в эту конкретную точку. Мне приходится прикладывать усилия, но я могу с этим бороться. Я пытаюсь обратиться к жертве, зацепиться за что-нибудь в его образе. Он боится, наверно, с ним уже что-то случилось, возможно, не один раз. Что, если он не погибнет? Шум и крики птиц отвлекают меня, взгляд падает в сторону дерева, но усилием воли я подавляю это. Что, если он не погибнет? Что-то мне противится, словно сам сон не хочет, чтобы я вмешивался. Что, если он не погибнет? Пространство вокруг меня вибрирует, я подобрался к границе этой реальности, и пытаюсь ступить за неё, угрожая её разрушить. Борьба кажется бесконечной, я пытаюсь не думать о том, что вот-вот произойдёт. Что, если он не погибнет? Сон словно трещит по швам, расплывается и тут же становится чётким, мерцает, пытается выбросить меня или разрушиться. Я пытаюсь удержать его усилием воли, сосредоточенный только на этом, только на этой одной мысли. Что, если он не погибнет? Сон сдаётся. Я проникаю сквозь границу неожиданно мягко. Ничего не разрушается, не трещит по швам, не разваливается на части. Я словно просочился наружу, и оказался... Место я не знал. Комната, на полу разбросаны вещи, лежит заполненный открытый чемодан. Я смотрю на какие-то предметы у меня в руках и, кажется, пытаюсь понять, кидать их в чемодан или нет. Затем всё-таки швыряю их внутрь, резко закрываю, несу ко входной двери, открываю её и выставляю чемодан наружу. Темнота. Я переместился. Сижу за стойкой, передо мной пустые стопки, по стойке что-то разлито. Почти сразу снова темнота. Видения мимолётные, практически ничего другого я увидеть не успеваю и просыпаюсь. Я пытался заглянуть в их будущее, если они не погибнут. Видимо, они не будут вместе.

Неотвратимо приближающийся праздник оказался свадьбой. Я знал, что это она, я ждал этого, хоть и молился, чтобы это была не она. Но иначе быть не могло, всё вело к этому моменту. Всё моё нутро вращалось вокруг этой точки во времени, медленно изначально, практически не подвергаясь искажениям, но постепенно ускоряясь, заворачиваясь в спираль, вытягиваясь в спагетти. Моё измотанное тревогой сознание уже с трудом отличало фантазии от видений, а реальность от сна. Я визуализировал хорошие исходы, в видениях видел плохие, периодически выпадал в реальность, болтаясь между двумя омутами бреда. В те короткие моменты, когда я не находился ни в одном из них, я чувствовал себя невероятно уставшим. Хотелось рыдать, но не получалось выдавить из себя слёз. Я видел эту свадьбу, кажется, уже сотню раз, поэтому, когда она начала происходить по-настоящему, я не сразу понял, что это явь.

Я не знаю, как я оказался у входа в парк. Свадебное шествие двигается мне навстречу. Весёлая праздничная музыка угнетает и тревожит меня. Все те ужасные события, что должны случиться, проигрываются в моей голове одновременно, висят в воздухе вокруг меня. Людская процессия идёт мимо, совершенно меня не замечая, как призраки, или так, словно призрак — я. Гримасы счастья на их лицах отвращают меня, мне тошно от их улыбок. Серые остовы будущих зданий, подъёмные краны, строительные материалы и грязь. И в центре этого унылого пейзажа ярким чёрным пятном зияет далёкий силуэт. Тёмные клубы тумана, прорезаемые рваными струнами, струятся и стелются по земле, придавая мрачные оттенки даже приятным цветам, заставляя видеть в предметах не их скучную суть, но их неизбежное будущее. То, чем они обязательно станут, если я ничего не сделаю. Полуразрушенные дома, сгоревшие парки, пустые улицы и аллеи, безжизненные города. Полотно, плотно сшитое из дурных вестей, словно флаг будущей катастрофы, реет рваным краем, обрывки которого распадаются на мельтешащие птичьи силуэты. Символ моего нескончаемого кошмара. Девушка сидит на деревянной скамейке на краю праздника и сверлит взглядом толпу.

Только теперь до меня доходит, что в этот раз это, возможно, по-настоящему. Чувства обострены, словно обожжённые подушечки пальцев, остро реагирующие на малейшие прикосновения. Меня пронзает иглой каждый раз, как я слышу крик весточки, а те кричат не переставая. Это тот момент, к которому я готовился, тот момент, который я видел каждую ночь во сне. Ошибки быть не может. Что-то во мне ликует, неистово празднует, кружится в ритуальной пляске, восхваляя этот миг. Эта часть меня чужда мне, отвратительна, она и есть причина видений, и она так счастлива из-за того, что видения сбываются. А это — её триумф, главное произведение, порождённое моим искалеченным сознанием. Прочие нити её мало интересуют, ни до, ни после, лишь эта нить, связующее звено, несущая стена, киль корабля. Вид того, как она порвётся, приведёт её в экстаз. Высокий, хаотичный птичий свист. Низкий, медленно нарастающий гул, монотонный и глухой, вызывающий глубинное, растущее из подсознания единственное желание. Бежать. И я бегу. Меня словно засасывает в воронку, вращающуюся вокруг неё. Всё вокруг летит по спирали, и единственная недвижимая вещь в этом круговороте — одна яркая струна, торчащая из центра воронки и устремляющаяся вдаль позади меня, пронзая толпу, платье, жениха и весточку, что села на перекладину. Струна влетает прямо в её открытый, полный крючковатых шипов, клюв. Из которого доносится крик. Бесконечный, пронзительный крик. Мой бег никак не заканчивается, я словно пересёк горизонт событий, и весь мир вокруг меня замер в вечном падении в бездну. Могу ли я что-то сделать? Могу ли я сделать хоть что-нибудь? Могу ли я повлиять, хоть в какой-нибудь крошечной доле, хоть сколько-нибудь на то, как продолжится этот застывший во времени миг? Космически огромный мир против моей микроскопической человеческой жизни. Моя свобода воли лежит на острие этой струны. Если я действительно способен повлиять на что-то, то вот он, единственный в моей жизни момент, когда это можно проверить.

Наконец, я добегаю и встаю между ней и свадьбой. Её полный ненависти взгляд, лишённый возможности видеть жениха, обращается на меня. В нём всё-таки есть что-то ещё, кроме ненависти. Что-то глубоко внутри, за слоями обиды и горечи. Что-то, чего мне нужно коснуться. Я умоляю её остановиться, успокоиться, отпустить. Рассказываю ей, что они не будут счастливы, а его лживые мотивы не останутся в тайне. Жениха ждёт несчастье, а невесту новая жизнь. Новая жизнь ждёт и её, нужно лишь принять произошедшее и двигаться дальше. Её гневные глаза наливаются слезами. Она устала от ненависти так же сильно, как я устал от тревоги. Тревога медленно расшатывает тебя, подтачивает саму основу твоего разума, пока он не начнёт рушиться под собственным весом. Ненависть же выжигает всё раз за разом. Всякий раз, как сознание восстанавливается, наполняется чем-то, оно снова сгорает. В конечном итоге не появляется уже ничего, остаётся лишь сама ненависть. Я не возьмусь судить, что хуже. Но и от того, и от другого можно исцелиться. Она начинает рыдать. А во мне происходит взрыв. Волна нестерпимой боли, ужаса, ярости, обиды, шока, все эти чувства разом захватывают меня, вонзаются острыми когтями в моё искалеченное сознание. Они принадлежат не мне. Чуждый мне разум вопит, недовольный моим поступком. Более всего он желал, чтобы предсказание сбылось, он ждал этого всё это время, всё произошедшее ранее — лишь подготовка, всё было ради этого момента. И я всё испортил. Эмоции разрывают меня изнутри, рвут на части, мне кажется, что я вот-вот погибну. И когда я уже почти уничтожен, оглушительный вопль резко прекращается. Какое-то время я ещё слышу его медленно угасающее эхо. Я обнаруживаю себя на коленях перед скамейкой и сидящей на ней девушкой. Она смотрит на меня красными от слёз глазами. Полотна больше нет. Нет больше и птиц. Непривычная тишина шокирует меня. Позади слышен шум и гомон толпы, праздничная музыка, но тот звук, к которому я привык за всё это время — какофония из птичьего крика, прекратился. От ненависти можно исцелиться. Забыть, не думать о предмете чувства, если не простить, то отпустить. Тогда на месте выжженных останков разума можно выстроить новое. От тревоги тоже можно исцелиться. Ведь можно? Не будет ли она призраком прятаться в тёмных углах, мелькать на границе взгляда чёрным пятном, еле слышно шептать что-то в темноте спальни? Как избавиться от ситуаций, когда просыпаешься посреди ночи в холодном поту, ощущаешь внезапный приступ страха во время прогулки? Как избавиться от предчувствия, что вот-вот произойдёт нечто плохое? Лишь твердить, что всё будет хорошо, наверное.

— Ну что, пойдём домой?