Дуболомы

Глава 1

Втроём в кабине «газона» было тесновато. Бакин рулил и усердно балагурил, поглядывая то на дорогу, то на сидевшую рядом Любку. Любка на каждую его шутку отзывалась громким визгливым смехом. Между ними явно прослеживалась обоюдная симпатия. Ну, как говорится, совет да любовь.

Стёпа Кривошеин тяжко вздохнул, поморщился, пытаясь унять тошноту. Мутило его отнюдь не с похмелья, что было особенно непереносимо. С похмельем-то справиться нетрудно. Но нет, Стёпу одолевала глубокая экзистенциальная тошнота. Вроде той, что так экспрессивно описана в книжке французского писателя Сартра, и даже хуже – усугублённая суровой отечественной реальностью. Отвращение вызывало буквально всё: нагловато-слезливый шансон по радио, бакинские скабрёзности про озеленение и осеменение, любкины поросячьи повизгивания, её удушливый парфюм марки «Магнит косметик»… Мягкое любкино бедро было горячее, как печка, чувствовалось даже сквозь джинсы. Однако Стёпа насчёт её щедрого тепла не обольщался. К тому же его собственное либидо после развода пребывало в глубоком пессимизме, увы.

Стёпа поёрзал на сиденье, потом опустил стекло в дверце, подставил лицо ветерку. Вроде бы немного полегчало. Но тут он зацепился взглядом за торчавшие вдоль дороги деревья, у которых беспощадная бригада озеленителей спилила все ветки (в терминах департамента благоустройства это именовалось «кронированием»). Вид у оголённых обрубков был совершенно непотребный. Стёпу накрыло вновь.

Он отвернулся, посмотрел на Любку, цветущую от бакинских намёков. Выдавил через силу:

– Далеко ещё?

– Не, – ответила Любка, – почти приехали. Это на Кипячёвской, за подстанцией.

– Ты что такой смурной? – осведомился Бакин с ухмылкой. – Никак перебрал вчера?

– Нет, – сказал Стёпа, не вдаваясь в пояснения. Всё равно его бы не поняли.

– Тогда зачем такой грустный, э? – спросил Бакин, имитируя кавказский акцент.

Любка хихикнула.

– Просто осточертело всё, – сказал Стёпа в приступе откровенности.

– Что именно? – не понял Бакин.

– Да всё. – Стёпа повёл рукой перед собой, как бы обозначая окончательно разочаровавшую его окружающую действительность.

– У-у, – протянул Бакин. – Эк тебя приплющило. Поди всё книжки читаешь по вечерам, да?

– Ну да, – не стал запираться Стёпа.

В однушке, которую он снимал за ползарплаты, телевизора не было. Зато имелась парочка полок с книгами, оставшихся от прежнего жильца. Смартфон с интернетом Стёпе был не по карману, а ужираться пивом каждый вечер, тупо сидя перед холодильником, было попросту скучно. В общем, за неимением вариантов, он приохотился к чтению. Тем более, что и в детстве читать любил, правда, потом как-то отвык…

– Во-от, – покивал Бакин, – от книжек твоя печаль.

«А ведь он, пожалуй, прав, – подумал Стёпа. – Зрит, так сказать, в самый корень».

– Ну ничего, доктор Бакин знает одно верное средство…

– После работы лечиться будете, – немедленно прервала его Любка. Она числилась мастером участка, могла и покомандовать, когда нужно. Стёпа с Бакиным были у неё в подчинении. – А сейчас вам дерево спилить надо. Эту заявку мне сегодня закрыть – кровь из носу. Вон там, на Коммунальной, поверни направо.

Бакин свернул, где было сказано. Вдоль дороги потянулся высокий забор из гофрированного железа, над которым возвышались громадные трансформаторы и увешанные гроздями изоляторов опоры ЛЭП. За подстанцией, похожей на секретную базу киношного суперзлодея, был большой пруд, заросший камышом. Город практически кончился. Окраинная улица Кипячёвская некогда была деревней Кипячёвкой. Да, в общем-то, так деревней и осталась: дома на улице были сплошь деревянные, с огородами и палисадниками.

Департамент благоустройства не жаловал окраину особым вниманием. Деревья тут росли привольно, как им вздумается, руки ретивых озеленителей до них пока не дотянулись. В дальнем конце улицы, возле крайнего дома, стоял большой раскидистый дуб. Часть кроны была жухлая, будто прихваченная преждевременной осенью.

– Туда, к дубу поезжай, – сказала Любка.

– Чего это листья на нём жёлтые? – поинтересовался Бакин, переключив передачу. – Сохнет или что?

– Молния в него ударила, – пояснила Любка. – Не в первый раз уже. Словно он их притягивает.

– Так нам этот самый дуб пилить что ли? – сообразил Бакин. – Он же метров пятнадцать поди в вышину. Надо было всю бригаду брать. Вдвоем мы тут целый день провозимся.

– Ничего, – сказала Любка, – справитесь. Остальные городской сквер готовят к приезду губернатора. Только вас, охламонов, мне и дали.

Бакин затормозил на обочине у предпоследнего дома, заглушил двигатель. Стёпа отворил скрипучую дверцу, неуклюже выбрался из кабины. Едва не упал – ноги совсем затекли, были как деревянные.

Дом на околице был небольшой, в два оконца. На вид – самый старый на улице: просевшая шиферная крыша, как пруд ряской, подёрнулась островками зелёного мха. Забор покосился и совсем бы, наверное, повалился, если бы не дуб…

– Руку подай, кавалер, – сказала Любка капризно.

Стёпа, спохватившись, помог ей сойти.

Бакин, соскочив на землю, подошёл к дереву, зачем-то попинал ствол ногой, как шофёры пинают колесо машины, подобрал сбитую грозой ветку и вернулся обратно.

– У дуба старого трава некошена, а я, любимый мой, тобою брошена, – пропел Бакин, нещадно перевирая слова и мотив. Вручил ветку Любке, с таким видом, словно это был букет роз. Любка опять зарделась. Бакин подмигнул со значением и прибавил: – Эх, Морозова!

Каркнула сидевшая на дубе ворона; за спиной стукнула калитка. Любка оглянулась и мигом спала с лица.

– Ой, мальчики. Что сейчас начнётся…

Стёпа обернулся, и его пробрала внезапная дрожь. От крайнего дома к ним приближался долговязый седобородый старик. Он брёл, опираясь на толстую палку, и, несмотря на ясный солнечный день, был одет в длинный чёрный бушлат, застёгнутый на все пуговицы. Левую бровь и скулу старика рассекал багровый рубец, и было непонятно, цел ли глаз под опущенным веком. Зато другой глаз смотрел ясно и неприязненно.

«Суровый, однако, дедыч, – подумал Стёпа, ёжась под тяжёлым взором: Что твой Кудеяр».

– Что вы тут удумали? – строго спросил старик, подойдя вплотную и взирая сверху вниз. Ростом он был даже выше, чем Стёпа с его ста восемьюдесятью.

Любка попятилась и встала за Бакиным.

– Так это, – сказал Бакин, – дерево пилить будем.

– Дуб? ­– уточнил старик.

– Дуб, – подтвердил Бакин.

– Не будете вы его пилить, – твёрдо сказал старик. – Я запрещаю.

– У нас заявка, – сказала Любка, высунувшись из плеча Бакина. Видимо, вспомнила, что она, как-никак, мастер участка.

– Подотрись своей заявкой, – ответствовал старик. – Знаю я, кто тут подсуетился. Соседи мои ненаглядные, Грязевы, больше некому. У меня с ними давно вражда идёт, всё на огород мой зарятся. Не иначе хотят со свету меня сжить, всякие пакости чинят. С тобой, Буза, сговорились.

Любка вспыхнула, огрызнулась:

– Какая я тебе Буза, старый пень!

Старик едва заметно усмехнулся.

– А ты думала, не узнаю тебя? Как же, помню я тебя мелкую, как пацанов подговаривала в огород ко мне залезть за яблоками. Бузиновых ты дочка, в начале улицы вы жили, пока в город не переехали.

Любка стала совсем пунцовая, ярче, чем её модный жакет.

– Морозова я. Попутал ты, дедуля. Видать, на старости лет маразм подкрался.

– Ну, может, теперь ты и Морозова, – сказал старик. – А дуб валить я не позволю, хоть какую бумажку приноси. Нельзя его пилить, особенный он, с тысяча девятьсот шестого года тут стоит, сто тринадцать лет уже.

– Тогда тем более его спилить пора, – не унималась Любка. – Он наверняка внутри гнилой, того и гляди повалится. Ещё придавит кого-нибудь.

– Это у тебя самой нутро гнилое! – повысил голос старик. – Не позволю я дуб пилить!

Но Любку мало кто мог бы переорать. Уж что-что, а драть глотку она умела, мастером участка её поставили не зря.

– Да кто тебя спрашивает вообще! Иди к себе во двор, там и митингуй! Не позволит он, видали бунтаря? Здесь улица, и всё, что на улице, относится к городскому хозяйству. Сказано пилить – будем пилить!

Она пихнула отмалчивавшихся Стёпу и Бакина в спины.

– Что встали, охламоны? Особого распоряжения ждёте? Или когда работа сама себя сделает?

– Ну ты, подруга, даёшь, – сказал Бакин, нарочито ковыряя мизинцем у себя в ухе. – Чтоб дело мастера боялось, он знает много страшных слов. – Хлопнул Стёпу по плечу. – Тащи сюда бензопилу, Степан Иваныч.

Отчество Стёпы было Юрьевич, но он не стал поправлять Бакина, торопливо метнулся к «газону». Хромой старик отчего-то Стёпу сильно тревожил, и он был рад возможности держаться от него подальше.

Забравшись в кузов грузовика, Стёпа опустил задний борт, затем выволок тяжёлую «хускварну». Бензопила была знатная, зубья на цепи – моё почтение. Такой пилой не то что деревья валить, такой можно было самому Змею Горынычу все бошки одним махом отчекрыхить.

Конфликт между тем переместился к самому дубу и перешёл в фазу активных действий. Стёпа видел, как Бакин снова пнул ствол дерева, а старик, осерчав, вдруг махнул своей палкой и хлопнул Бакина по заду.

– Да ты, дед, совсем охренел что ли? – взвыл Бакин, вырвал палку из рук старика и зашвырнул за забор. – Так-то вот! Лучше уйди по-хорошему.

– Давай-давай, – поддакнула Любка, злобно щерясь. – Ковыляй потихонечку.

Старик, лишившись опоры, как-то разом сник. Угрюмо посмотрел на подошедшего Стёпу, перевёл взгляд на Бакина, на Любку. Глухо молвил:

– Чтоб руки у вас отсохли, злыдни.

Повернулся и побрёл к себе во двор, подволакивая ногу.

Ворона на дубе снова каркнула, затем снялась с ветки и улетела прочь.

Стёпа вдруг почувствовал, что «хускварна» слишком тяжела, просто нет сил держать её в руках. Он положил бензопилу на землю, поближе к Бакину.

– Зря вы так с дедом.

– А как надо было? – сердито спросил Бакин. – Посмотрел бы я на тебя, когда бы он тебе своей палкой врезал.

– Похоже, совсем старый хрыч из ума выжил, – сказала Любка. – Как он на меня зыркал, до сих пор жуть берёт.

– Ты там за калиткой его приглядывай, – сказал Бакин. – А то кто его знает, ещё выскочит из дома с берданкой.

– Не ссы, – успокоила Любка. – Нету у него берданки.

– Тебе-то откуда знать?

– Да вот знаю.

«Вот оно как, – подумал Стёпа, – выходит, не обознался старик…»

Отчего-то они медлили подступаться к дубу. Любка заняла наблюдательный пост в кабине грузовика. Бакин велел ей сигналить, если что. А что – «если что»? Бросать всё и бежать за околицу? Или сразу нырять в придорожную канаву?

Стёпе казалось, что из дома за ними наблюдают. Злым, немигающим взглядом, от которого жжёт затылок…

– Да пошло оно всё! – решительно сказал Бакин и рванул стартер «хускварны».

Когда зубья бензопилы начали вгрызаться в ствол дерева, у Стёпы мороз пошёл по коже. Он был уверен, что они с Бакиным делают что-то неправильное. Плохое.

Но останавливать его не решился.

Бакин сноровисто сделал на стволе подпил на четверть диаметра. Потом зашёл с другой стороны. Обернулся к Стёпе, мотнул головой, процедил сквозь зубы:

– Толкай. В ту сторону толкай.

Пот градом катился у него по лицу, на кончике носа повисла крупная мутная капля.

Стёпа обеими ладонями упёрся в шершавую кору. Бензопила вновь завыла, впившись в древесную плоть. Дуб обречённо задрожал, бросая листья на пильщиков. Стёпа ощутил конвульсии дерева всем своим телом, каждой костью. От бензопилы несло едкой гарью; глаза щипало. Стёпа сощурился, стиснул зубы, надавил крепче. Что-то оглушительно треснуло внутри дуба, а Стёпе показалось, будто у него в позвоночнике. Бакин резво распрямился, схватил Стёпу за плечо и дёрнул в сторону. Судорога прошла по стволу, ветки затряслись. Дуб повалился – медленно, величественно, как сражённый насмерть гигант. Комель подскочил в воздух метра на два, затем тяжело ударился оземь. Как раз в том месте, где Стёпа стоял мгновение назад. Если бы Бакин его не оттащил, тут бы Стёпе и конец.

Над улицей оглушительно загалдели вороны.

Ночью Стёпу затянуло в тяжёлый вязкий кошмар. Снилось, будто они с Бакиным тащатся по необыкновенно длинному, безлюдному проспекту. Бакин, злобно скалясь, спиливает ветки с деревьев, очертаниями напоминающих человеческие фигуры. Из срезов сочится багровая влага, похожая на кровь, только очень густая. Стёпа собирает спиленные ветки, они мягкие и тёплые, и тоже истекают сукровицей. Когда он бросает ветки в кузов грузовика, они превращаются в обрубки человеческих рук со скрюченными пальцами. Пальцы судорожно подёргиваются, царапают дощатые борта.

Стёпа с Бакиным идут от дерева к дереву, от дерева к дереву…

Гора обрубков в грузовике всё больше…

А наверху кружит большая наглая ворона с мелированными перьями и любкиным голосом вопит:

– Работу работай! Работу работай!..

Утром он проснулся с тяжёлой головой. Долго лежал, пялясь в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Да, точно, вчера Бакин пилил, а он охапками носил в кузов грузовика спиленные ветки. Но то были просто дубовые ветки. Самые обычные. Затем они с Бакиным таскали дубовые чурбаки к калитке соседей полоумного старика. Любка им так велела. Сказала, что дрова соседям пригодятся. А в кузове всё равно уже места нет, не ехать же сюда ещё раз. Хромой старик больше не показывался, и слава богу. А потом они поехали и купили водки. Бакин, как и обещал, попытался вылечить Стёпу от тошноты, но, сказать по правде, не преуспел…

Так, спохватился Стёпа, а сколько сейчас времени? Опять на работу проспал, наверное.

Время он узнавал по старой «нокии». Телефон должен был лежать в кармане джинсов, а джинсы валялись на полу, возле двери.

Стёпа резво вскочил с тахты, мельком удивившись, что у него после вчерашнего совсем ничего не болит. Наклонился, чтобы поднять джинсы…

И услышал громкий хруст. В точности как вчера, когда они свалили тот чёртов дуб. Только теперь уж точно – треснуло у него внутри.

В поясницу словно выстрелили из ружья.

Взвыв от жгучей боли, Стёпа рухнул на четвереньки. Ой-ёй, как же больно, больно, больно. Да что же это такое, а? Как же встать-то теперь? Уй, нет. Не надо вставать. Лучше лечь, полежать чуток. Ай!..

Ни встать, ни лечь, ни пошевелиться. Боль засела в пояснице, словно раскалённая пуля. Он стоял на карачках, на грязном полу, и поскуливал в голос. Будто старый, больной пёс.

Кто его пожалеет? Кто вылечит?..

«Скорую» нужно вызывать. Значит, телефон. Надо как-то достать телефон. Он рядом, руку протянуть.

Боль в спине как будто притупилась. Стёпа шаркнул ладонью по полу, дотягиваясь до скомканных штанов. Ы-ых. Прострел немедленно дал себя знать. Стёпа замер, матерно ругаясь сквозь стиснутые зубы. Заклинания помогли, как водится. Он запустил руку в карман, вытащил телефон, набрал номер. После третьего гудка в трубке послышался голос диспетчера:

– «Скорая». Слушаю вас, говорите.

– Девушка, врача пришлите. У меня в спине хрустнуло, разогнуться не могу, больно очень.

– Этот номер для экстренных вызовов. Вам нужно обратиться к специалисту.

Стёпа едва не разрыдался.

– К какому специалисту? Я на ноги подняться не могу!

Видимо, неподдельное отчаяние, прозвучавшее в его голосе, заставило диспетчера поверить, что случай действительно экстренный.

– Назовите фамилию и адрес.

– Кривошеин. Некрасова восемнадцать – семьдесят два.

– Ждите. Машина сейчас на вызове, к вам приедет в течение часа.

– Час? – вскричал Стёпа. – Да я тут сдохну в течение часа!

Но в трубке уже пошли гудки. Отключилась. Вот же чёрт! Отчего врачи такие бессердечные? Никакого сочувствия к больному человеку.

Однако нужно как-то встать, дверь отпереть. Что толку от «скорой», если в квартиру будет не зайти?

Опираясь на тахту, с матерными словами и скрежетом зубов, Стёпа сумел поднять себя на ноги. Но распрямиться так и не получилось, не позволяла пуля в пояснице. И всё же, держась за стену, Стёпа кое-как дотащился до входной двери, отпер замок. Поясницу жгло огнём, майка промокла насквозь, сердце колотилось, словно после кросса по пересечённой местности. Вцепившись обеими руками в вешалку для одежды, Стёпа привалился к стене, совсем без сил. Да так и простоял в углу, пока не приехала «скорая». Не через час, слава богу, гораздо раньше.

Медиков было двое, мужчина и женщина. Оба круглолицые, необыкновенно румяные, в одинаковых зелёных комбинезонах. Ни дать ни взять, двое из ларца. Только у медички губы накрашены. А её напарник держал в руке чемоданчик.

Вдвоём они отцепили стонущего Стёпу от вешалки, отвели в комнату и уложили на тахту.

– На что жалуетесь? – спросила женщина.

– Спина… – жалобно проныл Стёпа. – Болит…

– Поясница?

– Да.

– Сильно болит?

– Очень.

– Раньше такие боли случались?

– Нет.

– Были недавно травмы или тяжёлые физические нагрузки?

– Чурбаки дубовые таскал. Вчера.

– Ясно, – сказала медичка. Повернулась к напарнику. – Кетонал у нас есть?

– Вроде был, – флегматично ответил тот.

– Хорошо. – Она опять повернулась к Стёпе. – Мы сделаем вам укол, чтобы купировать боль. Но действие обезболивающего временное. Вам необходимо обратиться к неврологу, сегодня же.

– Ага, – прокряхтел Стёпа. – Обязательно. Колите уже ваш укол. Сил нет терпеть.

После укола Стёпу бросило в жар. Хороший жар, приятный. Он растопил боль, принёс желанное облегчение.

Стёпа даже задремал на какое-то время. Из сна его выдернул телефонный звонок. Спросонья Стёпа потянулся за лежавшей на тумбочке «нокией» и даже не вспомнил про боль, терзавшую его совсем недавно. Номер, высветившийся на дисплее, был рабочий.

«Опаньки», – подумал Стёпа, лихорадочно придумывая себе оправдание. «Спина! У меня спина болела… А теперь не болит…»

Телефон не унимался. Вздохнув, Стёпа ответил на вызов. Как оказалось, звонил сам Зарубин, начальник участка.

– Ну наконец-то. – Голос у Зарубина был раздражённый. – Хоть кто-то живой. Кривошеин, куда вы там все запропастились? Бакин не отвечает, у Морозовой вообще телефон выключен… Случилось что?

– У меня спину прихватило, – доложил Стёпа с убедительностью заправского прогульщика. – Сильно, я даже встать не мог. «Скорую» на дом пришлось вызывать, они мне укол кололи. А что там с Бакиным и Морозовой, я не знаю.

– Поня-атно, – протянул Зарубин. – Ну, давай, лечись тогда. Бюллетень только принести не забудь.

– Как раз сейчас в больницу собираюсь, – сказал Стёпа. – К неврологу на приём.

Зарубин скептически хмыкнул и отключился.

Стёпа медленно, с опаской, поднялся с постели. Боялся, что поясницу прострелит вновь. Но обошлось. Он сходил в туалет и принялся собираться в больницу. Врачи велели, врачей надо слушаться, врачи плохого не посоветуют.

Он оделся, сунул в карман куртки паспорт, медицинский полис. Взял в руки телефон, чтобы проверить время. И зачем-то решил набрать номер Бакина. Просто так, на всякий случай, а вдруг всё-таки ответит.

Бакин ответил.

– Ты как? – спросил он глухо.

– Спину прихватило, – сказал Стёпа. – Видать, надорвался вчера. Вот, в больницу собираюсь. А сам-то как? Мне Зарубин только что звонил, сказал, будто ты трубку не берёшь…

– Да гребись оно веслом, – вяло ругнулся Бакин. Вздохнул и прибавил: – Хреновые мои дела, Стёпа. Слушай, не в службу, а в дружбу, возьми мне бутылку, а?

«Ну вот, – подумал Стёпа, – как знал. Не стоило ему звонить».

– Мне в больницу надо. Двенадцатый час уже.

– Степан, – проникновенно сказал Бакин, – выручи. Как друга тебя прошу.

Стёпа вспомнил скептическую снисходительность, с которой разговаривал Зарубин. Припомнил, как сам утром умолял о помощи, и устыдился. Бакину тоже, видать, худо, по голосу слыхать. Никогда ещё он таким убитым голосом не говорил.

– Ладно, – уступил Стёпа. – Сейчас приду.

– А знаешь что?

– Что?

– Лучше бери сразу две.

Стёпа только вздохнул. Бакин, ну что с него возьмёшь…

Бакин жил на соседней улице, в старой панельной пятиэтажке. Десять минут пешком. С заходом в супермаркет – полчаса.

Отягощённый магазинным пакетом, в котором лежали две бутылки самой дешёвой водки, Стёпа поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка. Из-за двери послышалась имитация птичьего чириканья, затем невнятный возглас Бакина. Вроде бы он крикнул, что не заперто.

Стёпа помялся, словно опасаясь подвоха. Затем всё-таки повернул дверную ручку и вошёл.

Из тесной тёмной прихожей короткий коридорчик вёл прямо на кухню. Бакин сидел за уставленным грязной посудой и бутылками столом, смотрел на Стёпу, не двигался. Лицо у него было – краше в гроб кладут. Серое, с какими-то зеленоватыми пятнами. Жуть просто.

– Принёс? – спросил Бакин скрипучим голосом.

Стёпа продемонстрировал звякнувший стеклом пакет.

– Принёс.

– Тащи сюда, – распорядился Бакин. – Доставай.

Стёпа подошёл, достал и выставил на свободный пятачок на столе одну бутылку, затем другую…

– «Дубровка». – Бакин дыхнул ядрёным перегаром. – Прикалываешься что ли?

– На что денег хватало, то и взял, – сказал Стёпа извиняющимся тоном.

– Да хрен с ним, пойдёт, – сказал Бакин. – Извини, это я так… Худо мне, Степа. Помираю я.

Вблизи он и впрямь был как покойник. Стёпа отвёл глаза.

– Может, врача вызвать?

Бакин скривил уголок рта.

– Не помогут мне врачи, Стёпа. Давай, распечатывай. И вторую тоже.

Стёпа взял бутылку, сорвал с горлышка наклейку, свернул пробку.

– Сюда, под руку мне поставь, – сказал Бакин.

Стёпа составил пустые бутылки на пол, непочатые придвинул ближе к Бакину.

– Чего стоишь, как неродной? – сказал Бакин. – Садись.

Стёпа опустился на табурет напротив. Бакин неуклюже сграбастал бутылку, цокая горлышком по краю стакана, плеснул себе, товарищу.

– Я не буду, – отказался Стёпа. – Мне в больницу сейчас идти. Нетрезвым к врачу не пустят.

– Тебе врачи тоже не помогут, – сказал Бакин. – Давай, пей. За поминовение души.

– Чьей души? – спросил Стёпа, холодея. Отчего-то он подумал про Любку. Зарубин говорил, у неё телефон не отвечает…

– Моей души, – сказал Бакин. – И твоей. И любкиной, чтоб её черти драли. Эх, знать бы, какая подлянка выйдет из-за этого долбаного дуба... Проклял нас старик. За то, что дуб его спилили, проклял. Теперь нам хана, скоро сами все дуба дадим…

– Что ты мелешь? – внезапно озлился Стёпа. – Совсем упился, похоже. Белочка у тебя. Того и гляди, чертей гонять начнёшь.

– Проклял нас старик, – повторил Бакин, как будто не слыша. – Сказал, что руки у нас отсохнут.

– И что?

– А то. – Бакин влил в себя водку, крякнул, прослезился, со стуком поставил стакан на стол. – Смотри сюда.

Правой рукой он потянулся к левой, что неподвижно лежала на столе, как некий посторонний предмет. Бакин взялся за левый мизинец и отломил его с негромким треском, словно это был гнилой сучок. Крови не было; излом сухо желтел. Бакин бросил отломленный палец на стол перед Стёпой. Мизинец, похожий на огрызок карандаша, прокатился по столу с деревянным постукиванием и свалился на пол.

Стёпа вскочил, опрокинув табурет. Бакин рассмеялся жутким, трескучим смехом.

– Давай, беги к дедушке скорее. Вымаливай прощение, пока не поздно. Любка ещё с утра туда рванула.

– А ты? – спросил Стёпа.

– У меня ноги давно отнялись, – ответил Бакин. – И тело я уже почти не чувствую. Только одна рука пока чуть шевелится. Иди, Стёпа. Может и простит тебя старик…

В больницу Стёпа, конечно, не пошёл. Какая, нафиг, больница теперь? Перед глазами стояло лицо Бакина, обезображенное трещинами глубоких морщин. В ушах звучал скрипучий голос: «Проклял нас старик…»

Так-то в проклятия, сглаз и наговоры Стёпа не верил. Считал, что это всё досужие россказни и бабкины сказки. Однако отломленный бакинский мизинец в один миг переубедил его в обратном.

Стёпа доплёлся до автобусной остановки, стал ждать маршрутку, ходившую до Коммунальной улицы. Под навес не заходил, топтался на солнечной стороне. Несмотря на жаркий летний день, Стёпу знобило, зуб на зуб не попадал.

Наконец подошла «двадцатка». Стёпа поднялся в салон, плюхнулся на свободное сиденье. Ехать было долго: прежде чем добраться до Коммунальной, «двадцатка» делала хорошую петлю по окраинным улицам.

– Проезд оплачиваем, папаша.

Стёпа не сразу понял, что обращаются к нему. Над ним нависала ярко накрашенная девица, подпоясанная объёмистой барсеткой.

– Да-да, вам говорю, – сказала девица. – За проезд платите. Тридцать рублей.

«Какой я тебе папаша, курица», – сердито подумал Стёпа. Девица чем-то напоминала Любку. Бесцеремонностью, вероятно. И ещё запахом дешёвых духов. Стёпа нашарил в кармане несколько монеток, расплатился, получил билет и отвернулся к окну.

Поездка выдалась муторная. Народу в салон вскоре набилось столько, что Стёпу опять стало подташнивать. Водитель то гнал, как сумасшедший, то резко тормозил. «Эй, Шумахер, полегче на поворотах, – обронил какой-то остряк. – Не дрова везёшь». Фраза про дрова потом всю дорогу вертелась у Стёпы в голове.

Незадолго до остановки на Коммунальной Стёпа поднялся и с трудом протолкался к дверям. Выходя из маршрутки на негнущихся ногах, он как-то неловко ступил на землю и едва не упал. В пояснице кольнуло. Стёпа испуганно замер в нелепой позе.

Нет, вроде обошлось. Пока это была не та немилосердная боль. Лишь намёк, первое предупреждение.

Но надо было спешить.

Стёпа поковылял вперёд. Через несколько шагов кровь прилила к одеревеневшим мышцам, шагать стало легче.

Он миновал подстанцию, от которой исходило низкое, зловещее гудение. Прошёл тропинкой по берегу пруда.

Вот и улица Кипячёвская. Тихо здесь, хорошо. И не тошнит. Жаль, вчера не было возможности остановиться, прислушаться. Может, тогда по-другому бы себя повёл, может, иначе бы всё обернулось…

Эх, что теперь-то об этом думать?

Груды чурбаков, которую Стёпа с Бакиным накануне набросали к забору Грязевых, теперь на месте не было. И пень тоже куда-то делся, осталось лишь пятно голой взрыхлённой земли, присыпанное опилками. А над забором Грязевых торчали какие-то дикие, колючие кусты. Странно, вроде не было вчера тут этих зарослей…

Перед калиткой, ведущей во двор крайнего дома, Стёпа остановился. На штакетнике, который нынче держался на одном честном слове, сидела крупная ворона. Смотрела на пришедшего немигающим взглядом.

Стёпе стало не по себе. Не та ли это ворона, что вчера ругалась на них с дуба? Должно быть, та самая. Наверное, неспроста тут сидит.

– Здравствуйте, – на всякий случай сказал Стёпа, припомнив говорящую ворону из своего сна. – Можно я зайду?

В ответ ворона лишь каркнула, снялась с забора и улетела, громко хлопая крыльями. То ли разрешила, то ли нет – понимай, как знаешь.

Стёпа помедлил, потом всё же отворил калитку и зашёл во двор.

Двор был запущен, но не очень сильно. Судя по всему, у старика ещё хватало сил время от времени обкашивать подрастающую траву. Вдоль забора росла малина; переспевшие ягоды осыпались, никто их не собирал. Тропинка вела от калитки к крыльцу, и ещё одна – от крыльца к колодезному срубу. Дальше стояла невысокая поленница. А возле неё, в траве, грудилась какая-то куча тряпья. Красное и синее. Расцветка любкиной одежды.

У Стёпы заныло под ложечкой от нехороших предчувствий. Но он пересилил себя, подошёл ближе – и остолбенел.

Подле его ног лежала обёрнутая в полуистлевшие тряпки трухлявая деревянная колода, очертаниями отдалённо похожая на человеческую фигуру, скорченную то ли болью, то ли страхом. В гнилушке на месте головы смутно угадывались любкины приметы; но вместо модельной прически был серебристо-серый лишайник, тёмное дупло на месте раззявленного в крике рта. Из дырки выбрался крупный чёрный жук, пополз по скуле.

Слабый запах дешёвых духов пробивался сквозь гнилую прель.

Подошедший старик ткнул гнилушку своей палкой, и то, что было лицом, провалилось, рассыпалось в бурую труху. Жуки и многоножки поползли из сопревших тряпок во все стороны. Стёпу стошнило.

Старик терпеливо дожидался, пока Стёпа не проблюётся, потом нелюбезно спросил:

– Ну, зачем пожаловал?

– Ты нас проклял, – сказал Стёпа утвердительно.

– Не надо было дуб пилить, – ответствовал старик. – Говорил я вам. Не послушали.

– Ну, глупость сделали, признаю, – повинился Стёпа. – Но нельзя же из-за одного дерева с людьми вот так…

– Ты за свою жизнь сколько деревьев посадил? – строго спросил старик.

– Не знаю, – сказал Стёпа. – Одно или два, не помню точно. Давно это было, ещё когда в школе учился.

– А спилил сколько?

Стёпа, понурившись, смолчал.

– Понятно, – сказал старик. – Ни на что вы не годитесь. Только и умеете, что всё портить.

– Но нельзя же так… – повторил Стёпа. Переступил с ноги на ногу, внезапно понял, что совсем не чувствует пальцев. И тогда заголосил, умоляя: – Ну прости меня, дед! Отмени своё проклятие, расколдуй меня обратно. Хочешь, на колени перед тобой встану?

И встал бы, только ноги опять перестали гнуться.

– А дуб мой обратно сможешь вернуть?

– Как же я его верну?

– То-то и оно, – сказал старик. – Что сделано, то сделано. И как было, уже не вернёшь.

– Ну прости. – Стёпа заплакал навзрыд, совсем как виноватый ребёнок. – Прости-и. Не хочу я вот так в гнилушку превратиться.

Старик помолчал, разглядывая его очень пристально. Затем задумчиво проговорил, скорее сам для себя:

– А может, ещё и не всё в тебе сгнило, может, что живое в душе и осталось. Тогда приживёшься.

Он повернулся, поманил Стёпу за собой.

– Идём.

Они вышли со двора на улицу. Старик лишь слегка прихрамывал, опираясь на палку, а Стёпа уже едва волочил ноги. И ладони у него тоже начали неметь. Но, вопреки всему, он ещё на что-то надеялся…

Старик указал палкой на пятачок голой земли, где раньше стоял дуб.

– Сюда становись. В середину.

Стёпа встал на указанное место. Старик что-то пробормотал себе под нос и тяжело хлопнул Стёпу ладонью по плечу, разом вогнав в землю по пояс.

– Нет! – вскрикнул Стёпа, чувствуя, что проваливается в зыбкую почву. По грудь, по плечи... – Ты что? Нет! Не надо!..

Старик, не обращая внимания на вопли, упёрся палкой в стёпину макушку, надавил. Стёпа погрузился с головой. Мягкая земля хлынула в раскрытый рот, забила горло. Крик захлебнулся.

Последним усилием Стёпа выпростал из-под земли деревенеющие руки. Потянулся вверх, к небу.

И застыл.

На кончиках пальцев стремительно прорастали тонкие зелёные побеги.