Дракон, дракон, выйди на балкон!

Глава 1

Пётр Александрович Лукошин остановился и посмотрел на сторожа. Невысокий, тощий старик походил на грифа своим хищным горбатым носом, поджатыми губами и длинной морщинистой шеей, торчащей из мехового воротника знававшего лучшие времена армейского бушлата. Сторож смотрел на Петра Александровича одним глазом, повернув голову влево. За спиной старика высилась серая громадина недостроенного алуштинского пансионата «Нева», прозванного местными жителями Утюгом.

— Я смотрю, ты совсем не изменился за тридцать лет, — сказал Лукошин сторожу.

Тот быстро моргнул глазом и не ответил. Пётр Александрович поморщился и потёр висок. Около часа назад у него началась головная боль, не то, чтобы сильная, но какая-то нудная и живо откликающаяся на яркий свет и громкие звуки. Обезболивающее не помогло, и сейчас Лукошину казалось, что стрёкот двигателя небольшого вертолёта, зависшего над Утюгом, врезается ему прямо в мозг невидимыми очередями крупнокалиберного пулемёта.

— Михаил Иванович, уберите вертолёт, — процедил он, скривив рот в сторону начальника своей личной охраны.

Тот кивнул, отошёл в сторону и что-то забубнил в рацию. Через минуту шум стал затихать и быстро рассеялся над осенним морем. Стало немного легче.

— Надеюсь, вы не распихали по зданию своих ниндзя? — спросил Лукошин. — Я должен войти туда один.

— Внутри никого, — ответил начальник охраны. — Только внешнее оцепление. Пётр Александрович, извините, но я здесь на работе. Возьмите, пожалуйста. Просто в карман положите — и всё.

С грацией вращающего башней танка Лукошин повернул голову и увидел небольшую, размером с пачку сигарет, коробочку, на которой медленно пульсировал бледно-зелёный огонёк.

— Маячок, — быстро объяснил Михаил Иванович. — Так я смогу видеть, где вы находитесь.

— Только я?

— Не понял…

— Ты сможешь видеть только меня? — переспросил Пётр Александрович.

— А, — понял начальник охраны. — Ну да, только вас. Точнее, даже не вас, а маячок. А кого там ещё видеть?

— Много болтаешь, — огрызнулся Лукошин, взял с его ладони маячок и сунул в карман плаща. — Вы открыли вход?

— Да, — Михаил Иванович сделал приглашающий жест, — пойдёмте.

— И всё-таки, как ты умудрился так сохраняться столько лет? — спросил Пётр Александрович у старого сторожа.

Тот повернул голову, посмотрел на него другим глазом, моргнул и ничего не сказал. Лукошину нестерпимо захотелось подойти и со всего размаху вмазать по птичьей роже своей мягкой барской пятернёй, чтобы вышло в точности так, как на чемпионате по пощёчинам, который он недавно посмотрел по телевизору. Пётр Александрович так увлёкся этой мыслью, что даже поднял правую руку и начал медленно отводить её в сторону, но потом дёрнулся, остановил десницу и поскрёб ею дорого стриженый загривок.

Сторожа нельзя трогать. Он это точно знал. Нельзя никому. Никогда.

Лукошин улыбнулся старику и тут же разозлился на себя, потому что улыбка вышла натянутой, жалкой и даже виноватой. Начальник охраны уже ждал его возле зияющего темнотой дверного проёма, тут же валялся срезанный рыжий металлический лист.

— Всё готово, — сказал Михаил Иванович и скомандовал, — Семён!

Молодой, стоявший тут же, охранник, снял с пояса и протянул Лукошину длинный тяжелый фонарь и поясной чехол с газовым баллончиком.

— Местные говорят, что в здании могут быть животные, — поспешил ответить начальник охраны на вопросительный взгляд.

— Я не о том, — Пётр Александрович кивнул себе за спину, — сын?

— Да, — Михаил Иванович улыбнулся, — похож, правда?

— Уволить немедленно, — тихо сказал Лукошин. — Развёл тут синекуру.

Широко шагая, Пётр Александрович прошёл в дверной проём.

До широкой верхней смотровой площадки Лукошин добирался долго. Теперь в коридорах Утюга мусора было гораздо больше, чем тридцать с лишним лет тому назад. Здание понемногу разрушалось, стены коридоров украшали самые разные надписи и граффити, по большей части несвежие. Кое-где стены и потолок покрывала угольно-чёрная копоть.

На лестнице Пётр Александрович старательно светил себе под ноги, подолгу выбирал место для каждого следующего шага. Свободной рукой он опирался на стену, хоть и понимал, что, если лестница провалится — ухватиться всё равно не получится. У каждого выхода на этаж Лукошин останавливался, переводил дух, светил фонарем в коридор и продолжал восхождение.

Пётр Александрович уже сипел, дыша́ тяжело и громко, когда, наконец, достиг своей цели. Очередной коридор, в который он выглянул, оказался значительно короче предыдущих — в конце его чернильной темноты виднелся маленький светлый прямоугольник. Лукошин залез в карман плаща, вынул платок и вытер лицо. Он чувствовал, как дрожат ноги, невыносимо уставшие возносить его располневшее, стареющее тело, слышал, как в горле тяжело ухает сердце, видел цветные круги перед глазами и гадал, случится ли сейчас тот самый инфаркт, которым его уже не первый год пугают врачи, или подождёт другого случая. Сам Пётр Александрович, будь он собственным инфарктом, непременно случился бы сейчас, следуя духу и букве закона подлости, чтобы оставить себя умирать здесь, где его не хватятся ещё, как минимум несколько часов, поскольку он сам запретил охране входить в Утюг до заката.

Уперев руки в грязную стену, широко расставив ноги и опустив голову, Лукошин стоял, точно пойманный полицейскими злоумышленник, пока дыхание не успокоилось. Тогда он опустил руки, выпрямился и пошёл по широкому коридору на свет.

С большого балкона открывался захватывающий вид на море, спокойное и бескрайнее, посыпанное солнечными блёстками, и на побережье, выставившее навстречу прибою тёмные шипы волнорезов. Прохладный солёный ветер мягко дунул Лукошину в лицо и полетел прочь, унося с собой утомление и тяжёлые мысли. Пётр Александрович залюбовался видом так, что на несколько минут забыл, зачем проделал свой нелёгкий путь.

Резкий крик чайки отвлёк его от созерцания. Лукошин повернулся назад и посмотрел в сторону выхода на балкон. Там никого не было. Тогда он присел на корточки, скрываясь от ветра. Из кармана брюк Пётр Александрович вынул серебристую бензиновую зажигалку и сложенный вчетверо белый бумажный лист, на котором шариковой ручкой было нарисовано странное животное, больше всего похожее на противоестественную помесь утки с аллигатором. С клюва помеси свисали два длинных уса, а на шее, сразу за головой, росли то ли маленькие крылышки, то ли рыбьи плавники. Рисунок выглядел так, словно был сделан рукой маленького, не очень способного к рисованию ребёнка, но его авторство принадлежало Лукошину.

Откинув крышку зажигалки, Пётр Александрович поджёг бумагу и поднялся.

— Дракон, дракон, выйди на балкон, — сказал он тихо, а потом повторил, но уже громко. — Дракон, дракон, выйди на балкон!

Догорающая бумага уже обжигала, но больше ничего на балконе не происходило.

— Дракон, дракон, выйди на балкон! — плаксиво вскричал Лукошин и зашипел, отбрасывая огарок листа, замотал в воздухе рукой. — Пожалуйста! — попросил он и принялся дуть на обожжённые пальцы.

— Вот уж кого не ожидал здесь встретить, — раздался сзади тихий, задумчивый голос, — так это тебя. Не думал, что высокие государственные люди верят в городские легенды. Здравствуй, Петя.

Лукошин остолбенел, чувствуя, как от звуков голоса, который не мог принадлежать человеку, покрывается холодными мурашками от пяток до макушки. Приступ паники захлестнулся удавкой на горле, мышцы напряглись, готовые бежать. Пётр Александрович вонзил в ладони ногти сжатых пальцев и не двинулся с места.

— Здравствуй, — сказал он, сглотнул слюну и продолжил, — Дракон.

Едва только это слово выскользнуло из его губ, как тело вдруг расслабилось и снова вернулось под управление разума. Лукошин повернулся — и встретился взглядом с огненно-оранжевыми глазами.

Крыльев у дракона не было, зато с похожей на крокодилью морды свисали два длинных уса, а на шее имелись два ярко-красных, похожих на веер то ли крыла, то ли плавника. Серо-зелёное, длинное тело передвигалось при помощи четырёх коротких, мощных лап с тяжёлыми, острыми когтями.

— Нарисовал ты меня, конечно, весьма приблизительно, — Дракон подполз ближе и приподнялся так, чтобы его голова была на одном уровне с лицом Лукошина.

— Прости, — тихо прошептал Пётр Александрович непослушными губами.

— Ничего страшного, — Дракон отмахнулся передней лапой и Лукошин услышал свист, с которым когти рассекли воздух. — Ты же не художник. — Дракон прищурился и сказал, — а ты вырос. И постарел.

— Разве мы виделись?

— Нет, — ответил Дракон. — Ну, не совсем. Я тебя видел, ты меня — нет. Ты же часто сюда забирался ребёнком.

Дракон посмотрел за плечо Петра Александровича и сказал:

— Какое чудесное сегодня небо. И море.

Лукошин смотрел, как раздвигаются губы, обнажая смертоносные клыки.

— Зачем пришёл, Петя? — спросил Дракон, — ты хочешь отдать душу за желание?

— Можно тебя потрогать? — попросил Лукошин неожиданно для самого себя и испугался.

— Потрогать? — искренне удивился Дракон. — Это твоё желание? Нет, я не против, но если хочешь знать моё мнение — сделка так себе.

— Нет, — замотал головой Пётр Александрович, — это не желание. Это просьба.

— Просьба, — повторил за ним Дракон, медленно, словно пробуя слово на вкус. — Просьба. Ну давай, потрогай.

Он приподнялся на задних лапах и изогнулся, подставив Лукошину шею.

— А это… — замялся Лукошин, — ну…

— Безопасно, — подтвердил Дракон. — Давай уже, а то мне так стоять неудобно, спина затекает.

Чешуйчатая шея дракона оказалась тёплой, Пётр Александрович ощутил тяжёлые, медленные удары пульса, стучащего под толстой чешуёй.

— Ну, — нетерпеливо спросил сверху Дракон. — Натрогался уже?

— Да, — сказал Лукошин и быстро убрал руку, — спасибо.

Секунду спустя он снова смотрел в вертикальные зрачки в двух маленьких озерах оранжевого пламени.

— Душа, — напомнил Дракон. — Что ты хочешь за неё?

— Ничего.

Дракон наклонил голову и прищурился.

— Ты можешь попросить всё, что угодно, — проговорил он медленно. — Ну, почти всё. Попроси — и получишь, без обмана.

— Мне ничего не надо.

Тихое утробное рычание донеслось до Петра Александровича.

— Если ты вычитал в какой-нибудь «старинной», — Дракон сделал в воздухе кавычки когтистыми пальцами, — книге способ меня уничтожить, тогда спешу тебя расстроить — книга точно поддельная. Никто из людей не может ни убить, ни ранить, ни подчинить дракона своей воле.

— Ничего подобного я не читал, — пожал плечами Лукошин, — и не замышлял.

— Тогда почему?

Ноги устали стоять и Пётр Александрович беспомощно оглянулся по сторонам в поисках какого-нибудь сидения.

— Пожалуйста, — сказал Дракон.

Справа от Лукошина теперь лежал толстый драконий хвост. Осторожно потрогав пальцами чешую, он сел.

— Я шестой десяток разменял, — начал признаваться Пётр Александрович, — многое сделал, добился кое-чего.

— Многого, — уточнил Дракон. — Обычный мальчишка, выходец из небольшого курортного города вошёл в первую десятку государственных людей — это не «кое-что». Кроме этого, в самом начале пути ты победил смертельную болезнь — такое тоже не каждый осилит.

— Что ж, спасибо, — невесело усмехнулся Лукошин. — Вижу, что ты следил за мной.

— Вовсе нет. Я всё это только что узнал. Из твоей головы.

— А, — кивнул Пётр Александрович. Он потёр ладонями колени и стал продолжать, — ничего из достигнутого никогда меня не радовало. Ни разу.

— Почему? — поинтересовался Дракон.

— Не знаю, — пожал плечами Лукошин. — В молодости я об этом не сильно задумывался, не было времени, нужно было делать дела. А теперь времени подумать — хоть пруд пруди, а всё равно не понимаю, почему так. Деньги есть, золото, особняки, две яхты, самолёты, должность — сам знаешь — а радости нет. В последние два года не то, что равнодушие, а даже какое-то презрение появилось, — Пётр Александрович посмотрел на свои дорогие, запыленные и исцарапанные туфли, — не могу перестать думать о том, что всю свою жизнь в денежные знаки перевёл, скольким людям перешёл дорогу, жизни скольким поломал.

— Совесть мучает? — с сочувственным пониманием спросил Дракон.

— Наверное, — подумав, проговорил Пётр Александрович, — не знаю. Не понимаю, почему. Другие, вон, живут так, словно этой совести и не имели никогда, — тут его осенило, — послушай, может они все тоже сюда приходили?

— Нет, — улыбнулся Дракон, — не все.

— А как же они тогда?

— Повезло, наверное, — предположил Дракон. — Понимаешь, я ведь не все души подряд ем.

— А они что — разные бывают?

— Да. Съедобные и гнилые.

— Как это — гнилые? — спросил Лукошин.

— Как фрукты, — пояснил Дракон, — ну, или овощи. Хорошая, съедобная душа сияет в мир, а гнилая наоборот, как черная дыра поглощает сияние мира. А обладатель гнилой души не может ни насытиться, ни удовлетвориться. Так и живёт до самой смерти.

— А потом?

— Когда это — потом? — не понял Дракон.

— После смерти, — объяснил Пётр Александрович. — Что с гнилой душой после смерти происходит?

— А что происходит с гнилым яблоком, когда его сняли с дерева?

— Моя бабушка в деревне кормила такими яблоками свиней.

— Ну вот, — сказал Дракон, — ты сам и ответил на свой вопрос.

— На том свете тоже разводят свиней? — удивился Лукошин.

— Червей, — ответил Дракон. — Есть такое место — Горнило Очищения. Там всегда горит огонь, а в огне живут черви, которые питаются гнилыми душами.

— Как ты?

Дракон фыркнул.

— Ты бы поосторожнее с собственным языком обращался, — посоветовал он, дыша прямо в лицо Лукошину. — Не стоит сравнивать меня с безмозглым червём.

— Извини.

Дракон снова фыркнул.

— Твоя проблема в том, что твоя душа почему-то не сгнила, — сказал он. — Такое бывает. Потому-то тебя совесть и мучает.

— Я так и думал, — кивнул Пётр Александрович, — вот и пришёл к тебе. Подумал, что, если ты мою душу заберёшь — я хоть на старости лет собственным успехам порадуюсь.

— Это вряд ли, — пожал плечами Дракон.

— Почему?

— Тебе нечем будет радоваться, — сказав это, Дракон задумался, потом добавил, — или, скорее, не кем будет радоваться. Понимаешь, ты — это твоя душа, тело и ум — три части. Когда одной части нет — это уже не ты.

— А как же тогда другие бездушные радуются? — спросил Лукошин.

— Никак, — ответил Дракон. — Симулируют.

— Ладно, — кивнул Пётр Александрович, — а с совестью что будет?

— Отпустит, — пообещал Дракон. — Она ведь из души исходит. Нет души — нет и совести.

— Ясно. Мне это подходит, — Лукошин решительно встал с драконьего хвоста. — Давай, приступай.

Пётр Александрович расстегнул плащ, выпрямился и раскинул в стороны руки. Дракон хмыкнул.

— Так не работает, — сказал он. — Ты должен что-то попросить. Иначе не выйдет.

— Ладно, — согласился Лукошин. — Хочу литр пива и рыбки солёной.

— Это ты и без меня можешь, — сказал Дракон. — Попроси что-то, чего не можешь получить сам.

— А чего я не могу?

Пётр Александрович подумал-подумал, и понял, что ничего такого, чего бы он не мог сам, не хочет.

— Посоветуй, — попросил он Дракона.

Тот снова нахмурился и посмотрел на горизонт.

— Я могу, — сказал он, — рассказать тебе, как и почему умерла твоя Надя.

Лицо Лукошина почернело.

— Это я и сам знаю, — буркнул он. — Думал, ты что-то поинтереснее предложишь.

— Извини, — сказал Дракон. — Но ты ничего не знаешь.

— Да что тут знать?! — вскричал Пётр Александрович таким громким, неожиданным фальцетом, что Дракон поневоле отшатнулся. — Депрессия у неё была, понял? Депрессия! И врачи так сказали. Она сюда пришла и бросилась в шахту лифта…

Он осёкся и посмотрел на Дракона. Тот тоже смотрел на него, не говоря ни слова.

— Это… — губы Лукошина задрожали, — это… это не так?

— Одно твоё слово, — сказал Дракон. — И ты узнаешь.

— Согласен, — прошептал Пётр Александрович.

В ту же секунду мир вокруг него размылся и стал похож на яркую, смазанную акварель. Лукошин ощутил сильнейший страх, липкий ледяной ужас обречённого на погибель существа.

Громкий рёв ворвался в сознание, ударной волной расшвыривая стены логики и рационального мышления. Пётр Александрович заверещал, как заяц, и бросился бежать.

Он почти добрался до входа в здание, когда дракон преградил ему путь. Теперь он был значительно больше и длиннее. Чешуя его почернела, пульсирующие багровые узоры расползались по длинному телу, а когти высекали искры из каменных плит. Глаза зверя пылали, когда они нашли Лукошина, дракон фыркнул и снова взревел.

Лукошин бросился прочь, подгоняемый ужасом, он мчался, едва не отрываясь от земли, но через несколько мгновений острые зубы сомкнулись на его теле. Боли не было, только страх превратился в смертную тоску. Дракон подбросил свою добычу вверх и Пётр Александрович закувыркался в воздухе. Несколько секунд он следил, как небо и море меняются местами, потом сила тяготения потянула его вниз, в черную, разверстую пасть, и Лукошин полетел и завопил, набирая скорость.

— Ну всё уже, Петя, всё.

Лукошин снова стоял на балконе Утюга. Страха больше не было. Дракон внимательно смотрел на него, всё такой же серо-зелёный, как прежде.

— Ну, ты как?

Лукошин задумался.

— Никак, — сказал он. — Нормально. Всё получилось?

— Да, — кивнул Дракон. — Скоро ты это поймёшь.

Драконья чешуя тихо зашуршала по плитам пола, он приблизился к человеку и заглянул в его глаза.

— Я должен выполнить свою часть сделки, Петя, — сказал Дракон. — Ты помнишь, где был тогда, когда Надя… бросилась в лифтовую шахту?

Лукошин помнил. Тогда ему было двадцать лет, а его неизлечимому раку — уже три года.

— Мать потащила меня на лечение, — медленно проговорил он. — Все знали, что в этом нет смысла, даже я, даже она, но она потащила меня опять в клинику, — он хмыкнул. — Она оказалась права: в тот раз лечение помогло и я выздоровел.

Дракон посмотрел на него, углы серого рта опустились.

— Ты ведь не просто выздоровел, — сказал он. — Ты никогда в жизни больше не болел. Ты и сейчас ничем не болен, просто постарел, набрал лишний вес и просадил нервы в гонке по социальной лестнице. Как думаешь, почему?

Пётр Александрович поднял на Дракона глаза.

— Это она? Надя? — дрожащим голосом спросил он. — Ты и её душу сожрал?

— Она пришла сюда, — сказал Дракон, следя за полетом двух чаек по синему небу, — и предложила свою душу за твою жизнь и здоровье. И я дал то, что она просила. Но души её я не забирал. Тот, кто заточил меня здесь, наложил заклятие, согласно которому я не могу пожрать душу человека, предлагающего её за жизнь другого, а желание — обязан выполнить.

— Не боишься, что я расскажу об этом людям? — спросил Лукошин.

— На здоровье, — сказал Дракон. — Видишь ли, твоя душа была последней. Чары разрушены и я могу вернуться домой. К любимой, — мечтательно сказал он, и вновь посмотрел на Петра Александровича. — Когда Надя возвращалась назад, был поздний вечер. У неё в фонаре села батарейка. Поэтому она заблудилась упала. Просто несчастный случай, Петя.

Пётр Александрович стоял, словно каменный, и только слёзы медленно текли по его лицу.

— Потерпи, — посочувствовал Дракон. — Это скоро пройдёт.

— Где же теперь её душа?

Медленно и бесшумно Дракон поднялся в воздух.

— Её душа давно ждёт твою душу, — сказал он. — Жаль, что теперь она обречена на вечное ожидание. Прощай, Петя.

Дракон махнул хвостом и бросился в небо, отвесно набрал высоту и пропал.

Пётр Александрович смотрел ему вслед, пока мог видеть длинное тело. Потом он немного постоял, пытаясь унять слёзы, а когда не смог, то вздохнул, оглянулся на солнце, рассыпанное по гладкой морской воде, и вдруг бросился бежать.

— Стой! — вопил Лукошин, задыхаясь от быстрого бега. — Стой! Стой, Дракон! Вернись!

Небо молчало.

Михаил Иванович посмотрел вверх и охнул. Его сын поднял голову, проследил за взглядом отца и увидел летящего в небе человека. Человек только что вспорхнул с Утюга, и теперь летел, раскинув руки в стороны и распустив по ветру чёрный плащ, летел лишь несколько мгновений, а затем, набирая скорость, понесся к земле.

Начальник охраны выругался, длинно, бессильно и устало.

Пётр Александрович Лукошин слушал свист ветра, успевшего высушить его слёзы, и уже бесстрастно следил за приближением земли.

— Всё, — сказал начальник охраны, когда Лукошин приземлился. Он повернулся к сыну, — Семён, вызывай «скорую».

— А заявление, — спросил Семён, — писать?

Начальник охраны задумчиво посмотрел сперва на сына, потом на то — что ещё недавно было Петром Лукошиным.

— Не надо, — сказал он. — «Скорую» вызови.

— Иван Михайлович! Иван Михайлович!

Начальник охраны обернулся к подбегающему подчиненному.

— Иван Михайлович, сторож исчез.

— Ну и что? Пусть идёт, куда хочет.

— Вы не поняли, — сказал охранник. — Он из одежды исчез.

— Ты накурился, что ли, Андрей? — поинтересовался Иван Михайлович.

— Я в этот момент как раз на него смотрел, — сказал Андрей, — там ещё Пашка и Васька его охраняли. Иван Михайлович, вот, — он хлопнул в ладоши, — вот он стоял — хлоп! — одежда на полу, а его нет. Просто нет — и всё.

Иван Михайлович устало потёр виски.

— Одежду прибери, — приказал он. — В багажник моей машины поглубже засунь. К нам и без деда вопросов не на один день хватит. И шевелись, «скорая» с полицией на подходе.

Андрей кивнул, повернулся и бросился прочь.