Дракон

Неожиданная находка

Муза поэта Петра Васильевича Наливайкина, пишущего под псевдонимом "Элеонор", влюбилась в его соседа, прозаика Семёна Семиглаза. Сначала муза стеснялась своих чувств, крепилась, но страсть одолевала её всё с большей силой – и в итоге муза не выдержала. Первый раз проявилось это в том, что однажды утром Наливайкин обнаружил на своём рабочем столе слегка влажный листок с окаймлённым по периметру цветочками и сердечками текстом:

Любовь, преград не замечая, Пленяет неразумных нас – Мне снится жаркими ночами Семён Степаныч Семиглаз.

Неожиданность обнаружения этих строк была столь велика, что наш герой закашлялся, и листок выпал из его трясущейся то ли от изумления, то ли от вчерашних возлияний руки. Вечер вспоминался смутно. Помнилось, что начинался он скромно, сидели с соседом на кухне, говорили о наболевшем, о муках творчества, о завистниках, от которых стало не продохнуть. Обменялись мнениями о секретарше председателя областной писательской организации Верочке, затронули тему несправедливости при выделении средств на публикации. Но что было потом – вспомнить не получалось, а мелькнувшая было мысль спросить об этом у соседа, моментально вызвала чувство ужаса. "Ну уж нет… Если что, он сам расскажет, – вовремя сообразил Петр Васильевич, – ну, если морду не набьёт, конечно. Так что уточнения отложим. А листок этот надо сжечь!" Так он и сделал.

Три последующих дня прошли спокойно. Жена, уехавшая к своей матери, ожидалась только через неделю, с соседом Пётр Васильевич виделся каждый день – и никаких неприятных разговоров и уж, тем более, мордобоя, не случилось. В общем, жизнь шла по давно накатанным рельсам.

А в ночь на четвёртый день приснился Петру сон…

Первый сон Петра Васильевича

Снилось ему, что сидит он на крылечке своей дачи в Белянчиково, но нет у дачи ни окон, ни двери, только крыльцо, а там, где дверь была – табличка висит: "Занято вовек". А перед ним чемодан стоит. И знает Пётр, что в чемодане этом лежат все его рукописи, все заметки, черновики и письменные принадлежности.

Так вот сидит он и курит – и тут подходит к нему женщина в белом, и из-за спины у этой дамочки крылья виднеются.

Подходит и говорит:

– Прости меня, Пётр, но ухожу я от тебя. Силы мои терпеть тебя – кончились. Сердцу не прикажешь.

– А вы, собственно, кто? – спрашивает незнакомку Наливайкин.

– Да муза я твоя. Элеонора, – отвечает дамочка.

– Так вот оно что! – и приходит тут к спящему Петру понимание ситуации, да такое ясное, что аж злость берёт. – Так это ты, выходит, те стишки похабные начертала, пока я, утомлённый, отдыхал? И это ты мне псевдоним авторский придумала, над которым издеваются все, кому не лень?

– Я. Сам-то ты тогда хотел "Натуролюбом" назваться, помнишь, поскольку мы с тобой о природе писать собрались. Вот бы сейчас смеху-то было.

– Ясно… а теперь ты, значит, к Семиглазу уходишь? А как же я? – решил уточнить Наливайкин. – Столько лет вместе. Получается, не муза ты, а какая-то муха перелётная. "Волчица ты, тебя я презираю, уходишь к Семиглазу от меня...", – пришло в голову Наливайкину, но он отбросил посторонние мысли и повторил внезапно ставший столь животрепещущим вопрос: – Отвечай, муха, как же я теперь?

– А ты теперь сам, без меня. Думаешь, мало тех, кто без музы обходится, а всё сам, своими ручками да своей головой творит? И неплохо получается у некоторых, кстати. Я, конечно, могу у наших на Парнасе спросить, может, кто и сжалится да согласится тебя одухотворять. А могу и коня пригнать. Но ничего этого не советовала бы. Творческая несовместимость – страшная вещь. Представь, тебя, например, к берёзкам тянет, к сосенкам, а музу твою к производственной тематике, к поэзии труда на лесопилке. Так и с ума сойдёшь, при таком раздвоении творческой души.

– А про какого это ты коня упомянула? Про Пегаса, что ль?

– Да, но тоже хорошего для тебя мало. Его ведь кормить надо. Лучшими плодами своего творчества. А от твоего, без меня ежели оно будет, у него разве что запор случится. Не рискуй. Угробишь скотинку – наши тебе припомнят. Ни строки твоей более нигде не напечатают, из союза тебя выгонят, админы в сети на всех сайтах забанят – и будет тебе полный жизненный кирдык. Так что, Петя – приступай к новой и самостоятельной творческой жизни. А я пошла. И ты иди, Петя!

"Волчица ты, тебя я презираю, – вновь припомнилось Петру. – Волчица старая и мерзкая притом."

Муза как-то незаметно исчезла, нелепо взмахнув крылышками. Пётр вздохнул, выбросил потухший бычок, взял в руки чемодан и поплёлся к калитке дачного участка. "Ничего, я ещё отомщу! И сам отомщу, и в их профсоюз обращусь – пусть её саму там забанят! Не может быть того, чтобы управы на этих муз не было, а то, ишь, свободы больно много себе забрали. Не может быть, чтобы какая-то муха главней человека была. Обязательно отомщу!" – решил он. И проснулся.

Было тихо. Свет луны, льющийся из окна, матово освещал комнату. А в особенности – непонятным образом откуда-то взявшееся кресло в её центре и человека, расположившегося в нём и с улыбкой смотревшего на Петра.

Второй сон Петра Васильевича

– Ну и кто вы такой, сударь, и как попали сюда, тем более, вместе с этим… – и Пётр Васильевич показал на кресло, – …предметом интерьера? – И чего вы от меня хотите? – добавил он, внутренне удивившись выбранному им стилю общения.

"Чего вы от меня хотите, чего в пыли вы ищете моей…" – гнусаво продекламировал незнакомец и, резко сменив тон на успокаивающий, произнёс: – Поговорить, не более, чем поговорить, – и даже замахал руками, как бы открещиваясь от ложных подозрений. – А попал я сюда легко, поскольку вы, Пётр Васильевич, всё ещё спите. Просто антураж в вашем сне сменился. А кресло это… я к нему привык, потому и взял с собой. Поверьте, мне это не трудно.

– И кто же вы? – ещё раз спросил поэт.

В том, что он спит, уверенности не было, но прояснять этот вопрос пока казалось делом не первостепенной важности.

– Скажите, уважаемый, знаете ли вы, как размножаются… – "ёжики", – мелькнула у Петра мысль… – музы? – закончил фразу незнакомец.

– И как?

– Точно так же, как и люди! Но слышали ли Вы хоть раз о музах мужеского пола? Уверен, что не слышали. А, тем не менее, мы существуем. Правда, невежественные и незнакомые с реалиями абстрактного бытия люди называют нас бесами-искусителями. Но правильнее было бы назвать такого как я музом. Однако, можете звать меня и бесом, я привык.

– Я всегда полагал, что бес-искуситель это антипод ангела-хранителя… – пробормотал Пётр, в ответ на что собеседник снова протестующе помахал руками, – однако что вы от меня хотите? Ужели вы, в силу неких обстоятельств, решили составить мне компанию и тем самым создать творческий тандем, так сказать?

– Скорее, временный творческий союз, – уточнил искуситель. – Дело в том, что ваша муза – моя бывшая жена. Пусть мы и разведены, но я не могу оставаться равнодушным, наблюдая опрометчивость её поведения и видя, как она губит себя. До сих пор меня устраивало её творческое опекунство над вами – тут Наливайкин слегка поморщился – но совершенно не устраивает опекунство над вашим соседом-собутыльником. Нашей задачей будет не только сотворчество в ваших интересах, но и проведение определённых мероприятий в интересах моих. И это тема серьёзного разговора, ради которого я и посетил ваше, столь расстроенное в чувствах, сонное сознание. Чувствуете ли вы в себе силы продолжить нашу беседу?

– Чувствую! – смело ответил Наливайкин. – Излагайте!

Серьёзный разговор

– Так вот, уважаемый Пётр Васильевич, – начал муз. – Моя задача в том, чтобы Лёля…

– А Лёля это кто?.. – перебил поэт.

– Лёлей я звал свою бывшую жену, по совместительству вашу бывшую музу, – с небольшим раздражением в голосе произнёс гость.

– А вас, простите, как зовут? – ничуть не смутившись, решил уточнить Наливайкин.

– Ах, да! – дёрнулся собеседник. – Я же не представился! Моё имя Болеслав. Состою в чине тайного советника. И это, между прочим, генеральский чин, так что поверьте, тактику и стратегию художественно-творческой интриги, о которой пойдёт речь, я знаю.

"Болик", – мысленно улыбнулся Пётр и категорически потребовал:

– Памятуя о моём псевдониме, я, тем не менее, настаиваю меня Лёликом не называть. И, раз уж об этом зашла речь, скажите, в каком чине была наша общая знакомая? Неужели, тоже тайная советница? Никогда бы не подумал, что она может быть кем-то вроде генерала.

– Как скажете, Пётр Васильевич, как скажете, – согласился с требованием Болик. – Что же касается, как вы выразились, "общей знакомой", то у муз другая иерархическая система. Она была музой седьмого разряда, заслуженным культуртрегером-словесником. Это что-то сродни майору. Однако позвольте, я всё-таки продолжу. А для лучшего понимания напомню стихи, родившиеся у вас под влиянием нашей перебежчицы:

Плакучая старая ива Глядится в пучину пруда – И слёзы пушисто-седые С неё ниспадают туда.

– Да, помню такое, – слегка смутился Наливайкин. – Это дерево…

– Я знаю, – перебил его советник. – А теперь послушайте, что бы вы написали под моим творческим патронажем:

Пустил я на дрова рыдающую иву – И баньку затопил, порадовать себя. Под пряный дух парной пью пенистое пиво, Об иве старой той нисколько не скорбя.

– Чувствуете разницу? Упадничество, декаданс, архаика – вот те слова, что характеризуют написанное вами. И позитив, радость, современность – характеристики текста в моём, наспех сочинённом, варианте. К тому же правдиво вышло, не так ли?.. – и гость пытливо взглянул на Петра. – Но да бог вам судья, я о другом. Причина столь существенных различий в том, что у нас с Лёлей разные эстетические императивы. И хочу заметить, что Лёля не одинока в своём творческом подходе. Полагаю, чуть ли не девяносто девять процентов муз придерживаются тех же позиций. И все их многочисленные питомцы и питомицы пишут нечто подобное, малоотличимое одно от другого. Поэтому согласие на опекунство другой музой вам ничего в творческом плане не даст. А жизнь на месте не стоит. И поэзия меняется. Она становится более откровенной, менее зашоренной. Думаю, вы читали произведения современных успешных авторов. Не правда ли, порой весьма неожиданно? Нет, я не призываю вас петь гимн собственным гениталиям, как это сейчас модно в фем-литературе или сочинять малопонятные матерно-богатые верлибры. Но делать что-то надо. Иначе вы никуда не пробьётесь, так и оставшись в толпе провожающих на перроне, наблюдая как поезд поэзии уходит и гудит вам всем на прощание.

– И что мне надо будет сделать конкретно? – решил ускорить разговор поэт. – Ну, чтобы в поезде, а не на перроне?..

– Вам надо будет сменить поэтическое амплуа, Пётр Васильевич, – сказал как припечатал собеседник. Нужно стать драконом в поэзии. Увидел – сжёг. А то, что не сгорело – сожрал и переработал. За вами должна оставаться выжженная и удобренная для последователей творческая стезя. Ярость нужна в поэзии, преобразующая действительность инициатива. А у вас пока в этом смысле – ни бе ни ме ни кукареку. Как вы полагаете, почему Лёля ушла? Вы последний роман соседа вашего читали? "Низвержение и взлёт" называется. Знаю – не читали, хотя в столе он третий месяц лежит. Яростно пишет товарищ! Хоть и глупо. Он там жизнь девицы описывает, как она сначала по рукам пошла – и тут он зверски обличает её, а потом она одумывается – и он не менее зверски обличает уже всех, кроме неё. Ему бы сценарии для сериалов писать, хотя таких сценаристов – ложкой ешь. И главное, когда он пишет, то не стесняется ничего. В смысле – абсолютно ничего! Образно говоря, Семиглаз этот – хулиган слова. А Лёля, хоть и муза, но женщина. Тем более, женщина с идеалами и чувством нюха на занафталиненное прекрасное. Она возвышенная барышня, а такие любят хулиганов. Потому и влюбилась она в этого вашего Семён-Степаныча. И решительно пошла спасать его от себя самого. Теперь вы должны стать ещё большим хулиганом, чтобы наша общая знакомица захотела вернуться. А вот как придёт обратно – тут можно будет и подумать, принимать её или нет. Главное – от соседа уйдёт и, уверен, возврата к нему не будет. Это и нужно мне. А вам нужно, чтобы творчество ваше не заглохло. Оно и не заглохнет, поскольку я Лёлю временно подменю. И поддержу вас всемерно.

– Мда… не зря вас бесами-искусителями называют, – пробормотал Пётр Васильевич. – Но мне нужно время. Подготовиться, набраться сил. Изнасиловать свою творческую ипостась, знаете ли, не просто. Это сосредоточенности требует. А у меня жена через три дня приезжает.

– Всё у вас получится, – успокоительно махнул рукой бес. Уже получается. Эк вы завернули: "Изнасиловать свою творческую ипостась"! Продолжайте в том же духе – и не беспокойтесь ни о чём. А супругу вашу я на себя возьму. Ещё на десять дней она по-любому задержится.

Пётр Васильевич вздохнул, прислушался к собственным ощущениям – нет ли внутри каких опасений, не кричит ли ему "брось ты это дело!" интуиция и, убедившись, что ничего подобного нет, вздохнул и сказал:

– Хорошо, я согласен. Хотя и не понимаю, чем вам Семиглаз не угодил, в отличие от меня.

– А это, уж извините, закрытая информация, она вас не касается, – сообщил собеседник. – Однако я рад успеху переговоров. Ну что, значит – договор?

– Договор! – ответил Пётр.

И проснулся.

Рождение дракона

На часах было девять утра, день обещал быть ясным и солнечным, однако настроение Петра Васильевича назвать таковым было нельзя. "Надо же, какая ерунда снится, – подумал он первым делом, когда открыл глаза. – Но удивительно, как чётко помнятся все детали!"

Надо сказать, сны свои Пётр Васильевич забывал, чему очень огорчался. По ночам его временами озаряло, он по полночи не спал, в полудрёме сочиняя и доводя придуманный шедевр до полнейшего совершенства, но вставать и записывать результат было лень – и Наливайкин в очередной раз надеялся на память. "Ну, просто невозможно забыть такое!" – уверенно полагал он ночью. Однако утром оказывалось, что невозможное – возможно. Да, так было всегда, но только не в этот раз! "А, может, я всё ещё сплю?" – подумал поэт и, решительно ущипнув себя, чтобы проверить, не продолжается ли всё ещё сон, потёр отозвавшееся болью место. А, убедившись в реальности текущего бытия, задумался: "М-да, странно всё это!" – проклюнулась мысль, и неясное беспокойство родилось и начало крепнуть в нём. Тем не менее, эта мысль не без усилий была отброшена в сторону. Но, как выяснилось, ненадолго.

Жена позвонила в обед.

– Петушок, – сказала она, прекрасно зная, насколько муж ненавидит такое обращение и, тем самым, обеспечивая себе его безоговорочное согласие с продолжением фразы, – я подзадержусь ещё на недельку. Ты там голодным не сидишь, надеюсь, хотя, небось, одними бутербродами питаешься, да с Семёном водку пьёшь? Но будь-таки паинькой и посторонних женщин не води, – несмотря на уверенность в муже, на всякий случай лестно для него пошутила она. – Узнаю – убью!

– А что случилось, Ларочка? Мама заболела? – мастерски сыграв волнение, спросил Пётр.

– Нет, всё в порядке. Я решила тебе сюрприз сделать. Подарок, – ответила жена. – Только не выспрашивай что это, всё равно не скажу.

"Знаем мы эти подарки… Но не нравится мне такое совпадение…", – подумал Пётр, вспомнив обещание муза.

Разговор затянулся ещё минут на двадцать, поэт рассеяно что-то спрашивал, что-то отвечал. А когда беседа закончилась, уверенность, что приснившееся было обычным сном, исчезла полностью. Вернулось беспокойство, но вместе с ним и удивительная решимость.

"Таки значит, не простой это был сон! Что ж, примем его за данность!" – решил по итогу недолгого размышления Наливайкин и басовито пропел: "А коли так, пришла пора взойти на новые, неведомые мне, вершины поэтического слова…" После чего направился к рабочему столу, достал из ящика чистую тетрадь, попутно поглубже затолкнув творение Семиглаза и мысленно пробурчав при этом "сволочь", – и включил компьютер.

Посидев в Интернете и ознакомившись с праздником дня, поэт злорадно хмыкнул, открыл тетрадь и на первой странице записал:

"8 июля. День семьи, любви и верности. И первый день моего творческого перерождения, со всеми перипетиями которого буду делиться с тобой здесь, мой будущий и неизвестный мне исследователь и последователь. А ты, читатель озарённый, в восторге полном трепещи!"

После чего начинающий классик начал творить. Творчество затянулось до вечера, но в итоге на экране монитора оформился шедевр:

Танцы

Читал интересную книгу. В сети гужевалась жена. "А как ты относишься к свингу?" – внезапно спросила она.

Я вспомнил уроки в танцклассе, где был среди лучших парней. Крутился как, – вспомнил, – и трясся. "Неплохо", – ответил я ей.

Взглянув на меня с интересом, супруга промолвила: "Да?! За этим забавным процессом хотелось бы понаблюдать!

Я тоже порадую кости, а то что-то ты подзасох. Вставай, собираемся в гости. Нашла я в сети адресок."

Нас встретила юная пара, на глаз – двадцати с чем-то лет. "Прошу!" – улыбнулся нам парень. Девица шепнула: "Привет!"

Вошли. И, присев на кровати, совсем не стесняясь жены, девица сняла свой халатик – и мне расстегнула штаны.

А я, ошалев от такого, взглянул на супругу свою – и вижу, как наглой рукою вторгаются в нашу семью.

Я с дрожью промолвил: "А танцы?.." "Сейчас затанцуем!" – в ответ… …Короче, пора закругляться описывать этот балет.

Постскриптум. О танцах напрасно хотел ты, читатель, узнать. Фонарик подмаргивал красный… Стенала от страсти кровать…

"Ну вот, начало положено, – удовлетворённо сказал себе Наливайкин. – Дракон родился. Как раз к соответствующему праздничку. А завтра начну жечь огнём! И первым делом, чтобы не мелочиться, спалю весь этот мир. И поделом ему!"

Пётр Васильевич аккуратно переписал стихотворение в дневник, прошёл на кухню, выпил рюмашку беленькой и с чувством хорошо выполненной работы отправился спать с уверенностью, что следующий день будет не менее продуктивным и интересным.

Всесожжение

День начался привычно. Пётр Васильевич сбегал в магазин, закупил разной снеди. По пути из магазина встретил соседа и отметил его покрасневшие глаза вкупе с несколько странной общей заторможенностью. "Ага! Эк тебя муха-то укусила. То ли ещё будет, женишок…", – подумал Наливайкин и поискал внутри себя злорадные чувства. Однако таковых не нашёл. Более того, присутствовала какая-то благодарность Степанычу. "Ну и ладно! Всё, что ни делается – к лучшему", – решил поэт и вернулся к своим пенатам.

От идеи спалить этот бренный мир поэт не отказался. Более того, данная мысль окрепла в его творческом сознании. И хотя было совершенно ясно, что заниматься вселенским аутодафе должен дракон, только вот оставалось непонятным, какой именно? Змей Горыныч явно не подходил. Вспомнилась красотка Дейенерис со своим огнедышащим выводком, но это тоже было явно не то… И тут кольнуло – "Старшая Эдда!" "Спасибо, дорогой товарищ!" – мысленно поблагодарил муза Пётр Васильевич и засел за работу.

К вечеру дневник пополнился записью:

"День второй. Устроил мировой пожар. Результатом удовлетворён. Элеонор."

А ниже этой короткой ремарки разместился выстраданный плод поэтического вдохновения.

Нидхёгг

*** Некто, похожий на демона, спросил: – Видишь это дерево? – Иггдрасиль, – прозвучал мой ответ под биение пульса.

Некто, похожий на ангела, подошёл: – То, что ты узнал его – хорошо. А теперь просыпайся! И я проснулся.

*** Я узнал это дерево. Место. Себя. Я лежу под корнями, в сознанье придя, и меня омывают песок и вода – наша кровь в изменившемся мире. Наша кровь – кровь драконов, забытых в веках, оживающих только в сказаниях саг, где они лишь восторг вызывают, не страх… …растворивших свой разум в эфире.

*** Откуда я знаю, кем был я разбужен, кем призван? Откуда знакомы слова эти – ангел и демон? Откуда пришло осознание смерти и жизни? И кто бессловесно сумел рассказать мне об этом? Кто смог осквернить, изничтожив, пророчество вёльвы? Кому захотелось сменить изначальную веру? Кто хочет унизить мой мир Иггдрасилем спалённым? И выбран я кем, чтоб устроить сожжение древу?

*** – Уничтожу дерево, – сказал я демону. – Уподоблюсь факелу, – сказал я ангелу. – Но за этот пожар лишь свободы хочу, – так сказал. И они поверили – дракону древнему. Обещал немалого, не поведав главного: то, что я не прервусь – и продолжу свой огненный бал!

*** Я сожгу этот мир, царство лжи скудоумцев трусливых. Что ни есть – всё спалю, в том числе и коварных богов. Ни друзей, ни врагов… – все давно доистлели в могилах. Жаль, вот только любовь… впрочем, что мне теперь та любовь?

*** И захлебнулся мир, палящей яростью дракона переполнен. Никто пощады вымолить не смог…

"Что день грядущий нам готовит?" – поэтично-песенно задал себе вопрос Пётр Васильевич, завершив работу по созданию новой страницы своего жизнеописания, – и отправился ужинать. А затем, после трёхчасового серфинга и общения в сети, лёг спать.

Снилась молодость. Не своя. И он уже знал, о чём будет писать завтра…

Ультиматум

Утром Наливайкина разбудил настойчивый звонок в дверь. "Иду, иду!" – прокричал поэт пока ещё неведомому гостю, по-быстрому натягивая на себя треники и футболку – и пошёл открывать, напевая "кто ходит в гости по утрам… шурум-бурум, шарам-барам…". Надо сказать, что Пётр Васильевич вообще любил напевать что-то или декламировать нечто этакое, оставаясь наедине с собой. Излюбленным местом для песнопений у него был душ. Пел он фальшиво, и бывало, что, не выдержав раздающихся из ванной звуков, жена колотила по запертой на шпингалет двери и громко требовала: "Прекрати завывать! Сколько можно? У меня от твоего музицирования волосы скоро совсем поседеют!" Пётр замолкал, но привычка не оставляла его, а сейчас, когда жены не было, он "отрывался" по полной.

Заглянув в глазок, поэт с удивлением увидел жену Семёна Зою, причём явно зарёванную.

– Что случилось? – с беспокойством спросил Пётр, открыв дверь. – С Семёном что?

– А ну-ка пропусти! – всхлипнув, потребовала Зоя и, не ожидая ответа, ловко обогнула Петра, решительно направившись на кухню. Там она по-хозяйски села на табурет, сморкнулась в зажатый в кулаке платок, им же вытерла слёзы и железным тоном произнесла: – Рассказывай! Ты чем Семёну насолил? Всё рассказывай!

– Так всё-таки, что случилось? – повторил вопрос Наливайкин.

– Случилось то, что Семён сошёл с ума. И я ещё позавчера заметила, что с ним какие-то нелады! Вчера то, что у него крыша едет, стало уже очень заметно. А сегодня он проснулся ни свет, ни заря, засел на кухне – и сидит. Молчит. На вопросы не отвечает. Изредка ругается матом, в основном тебя обзывает. И ещё какую-то Элеонору. Так кто такая Элеонора? И что ты учудил с моим мужем? Видит бог, я женщина мирная, но лучше это не проверяй. А если ты мне сейчас всё не доложишь – будешь жалеть об этом долго и болезненно. Колись! Или я за себя не отвечаю!

Колоться Петру не хотелось. Однако, зная соседкин нрав, он понимал, что без полного признания не обойтись. Зоя и сама была харизматичной женщиной, а если она ещё и его супругу подключит, – а в том, что так будет, Пётр не сомневался, – то устоять против двух женщин будет возможно с той же вероятностью, с какой рыбацкий ялик может устоять против пары современных эсминцев. Поэтому, набравшись силы духа, Наливайкин сказал:

– Зоя, ты не поверишь, но… – и во всех подробностях поведал соседке явившееся ему во сне двухсерийное откровение. – Вот такие пироги, – закончил поэт свой рассказ. – Как видишь, это мне надо с ума сходить, а не твоему Семёну. Это у меня муза ушла. А у него теперь их целых две… – и тут до Пётра впервые дошло: "Ба! Это какой кавардак в мозгах у Семёна сейчас, ежели у него там две музы сцепились! Да уж, Степанычу не позавидуешь…"

Выслушав, Зоя минуты три молчала, что-то обдумывая, а затем, к удивлению Петра Васильевича, произнесла:

– А знаешь, Петь, я тебе верю. И теперь мне кое-что понятнее стало. Понимаешь… но только чтобы никому, даже Ларке твоей! Семён ведь такое пишет! Сам знаешь, у него творческий конёк – обличать современность. Причём с упором на развращённость и аморальность молодёжи. И в своих опусах он описывает этот разврат так, что камасутра отдыхает. А я всё это читаю, поскольку правлю. И думала я, что он, так сказать, "скрытый эротоман". Ну и, чтобы он на сторону не смотрел – я… в общем, задорно у нас совместная жизнь проходит. А здоровье у меня уже не то. Устала я от этих выкрутасов. А, оказывается, вот оно как – не Семён эротоманит, а муза его! Так вот что я тебе скажу: ты, Петя, свою Элеонору упустил – и нечего теперь пытаться её возвращать. Понял?! Пусть она с Семёном остаётся. И пусть он лучше пишет как Пришвин… или там, Бианки какой… А ты, Петя, забирай себе прежнюю мужнину музу. Она тебе как раз подойдёт, судя по направленности твоей новой творческой стези. С Семёном я сама поговорю, подготовлю его к рокировке, тебе пока с ним встречаться и разговаривать не надо. А вот как ты со своим новым шефом договариваться будешь – дело твоё. Но чтобы мысли о том, чтобы прежнюю музу свою обратно призвать – не было! Вот так, Петя, и порешим. Мне твоя муза больше нравится. А ревновать к музам – глупость несусветная. Тем более, чувствуется, баба она порядочная, без этих… сексуальных новаций.

"Глупость к музе ревновать… ага, как же…", – Пётр Васильевич с содроганием вспомнил бюст Элеоноры пятого, а то и шестого размера, но озвучивать свои сомнения не стал. Нужно было решать, что ответить соседке. И иного выхода, кроме как согласиться, не просматривалось. Спорить с Зоей было чревато.

– Хорошо, – сказал он. – Договорились.

– Ну, вот и ладненько! Пойду я. Провожать не обязательно, дверь я и сама закрою. А ты пока подумай, как с музом своим договариваться будешь, – и Зоя, встав с табуретки, уверенно направилась в прихожую.

Хлопнула дверь. Пётр Васильевич остался один.

"По утрам в гости ходит северный пушной зверёк", – подумалось ему.

Пироги с котятами

После ухода Зои настроение у Петра Васильевича упало ниже плинтуса. Согласившись с её решением, он понимал, что нарушил договорённость с партнёром-наставником. Это напрягало, но иной вариант пугал больше. "Хорошо, не буду я поэтом без музы или муза – рассуждал Наливайкин, – значит, буду чаще репетировать. Проживу. А вот если против Зои выступлю – жизни мне точно не видать. Значит, будем уговаривать товарища… хотя, как его уговорить? Что предложить взамен – совершенно неясно. И вот ведь гад какой – так и не сказал, чем ему Семиглаз не угодил. Сказал бы – я хоть понимал бы, где и как решение искать. Но да ладно… по факту разговора сориентируюсь… может быть."

Смурное настроение стало слегка проясняться только после обеда. Но та тема, которую поэт задумал развить в своём новом шедевре ещё вчера, – была совершенно неподъёмной в его текущем душевном состоянии. Хотя и по-прежнему манила своей выдающейся провокационностью. К тому же, если всё сложится по Зоиному плану, – эта тема будет более чем привлекательна для музы Семёна, а значит, и весьма уместна для дальнейшего творческого преображения самого Петра. Однако, расхолаживаться тоже смысла не было, нужно было ускорять процесс насилия над привычным творческим кредо, поскольку возвращение жены близилось, а хотелось успеть довести дело до конца до её приезда – и потому Наливайкин решил написать что-нибудь попроще. "Котёнка, что ли, придушить? Или собаками его порвать?" – неторопливо размышлял он. Надо сказать, тема несчастных котят уже присутствовала в творчестве поэта. Как-то раз он даже взял премию на межрегиональном поэтическом конкурсе "Обочины, которые мы не выбираем". Заканчивалось то его сочинение следующим образом:

Весь переломанный лежал он на обочине,

Глаза мутнели. Близился итог.

Прохожий подошёл – в кусты сволочь его.

А мимо шёл машин бесчувственный поток…

Читатели, в основном читательницы, засыпали его тогда восторженными отзывами так, что Наливайкин с трудом отгонял от себя мысль о повальной некрофилии любительниц няшной поэзии.

Однако идти проторенным путём в сложившейся ситуации было не лучшим, а точнее – даже невозможным вариантом. Умерщвление котёнка любыми, в том числе самыми садистскими способами, вызывающими непомерный сочувственный экстаз – были строго заказаны. "А не поступить ли наоборот? Пусть котёнок грохнет героя! – вдруг озарило поэта. – Свежо, неожиданно. Не помню, чтобы у кого-то так было. И не будет никаких "ищут пожарные, ищет милиция…", поскольку чего героя искать, вот он тут лежит…"

Ещё раз обдумав идею, Наливайкин приступил к стихосложению. Через пару часов текст был готов.

Запись в дневнике:

"10 июля. Третий день творческого обновления. С утра состоялась встреча с читателем. После бурного обсуждения перспектив нового художественного подхода получил полнейшее одобрение и напутствие продолжать творить в том же духе. А читатель врать не будет! Во вторую половину дня углубился в работу над словом и свежим образом. Результат порадовал. Элеонор."

А под этой записью нашёл своё место следующий текст:

Спасение

Льдистая нить дороги. На тротуаре – я. Передвигаю ноги К дому, где ждёт семья.

К дому, где тёплым светом Дарит уют камин… Впрочем, теперь всё это Сложно назвать моим.

Сложно, поскольку случай Путь мой домой прервал. И самосвал могучий Сбил меня наповал.

Сбил, как сбивает кеглю В боулинге мастак. Вбил моё тело в землю, Жизнь погрузил в асфальт.

Жизнь паутинкой тонкой Лопнула, порвалась… А началось с котёнка. Я ведь котёнка спас!

Я ведь метнулся к дурню – И защитил собой! Вон он сидит под урной. Смотрит, пищит. Живой.

"Вот такие у нас сегодня пироги с котятами. Но главное – дело сделано", – сказал Наливайкин самому себе, а затем вошел в сеть, дабы поизучать и освежить в памяти матчасть для завтрашнего поэтического рывка.

Эклектика как она есть

Ночь прошла спокойно, без ирреальных встреч, хотя Наливайкин опасался, что муз заявится к нему с претензиями – и надо будет как-то оправдывать договорённость с Зоей. Однако выяснение отношений миновало… "Вот и славненько", – порадовался Пётр и, позавтракав, уселся за рабочий стол, где довольно споро написал заготовку для очередного шедевра. Ещё вчера он решил, что это будет верлибр. Больно уж тема была специфической, чтобы её рифмовать или укладывать в ритмические рамки. Такой подход выглядел бы фальшиво.

Завершив первый этап черновой работы, поэт сходил в магазин, убрался в квартире, приготовил обед и с удовольствием поел. Затем ещё часика полтора поработал с черновиком, отбрасывая неудачные и вставляя более точные эпитеты, добавляя и удаляя целые фрагменты текста, шлифуя его. Петру Васильевичу всегда нравилась такая работа. Верлибры он писал крайне редко, но ценил их весьма. Наблюдать, как прозаический текст превращается в поэтический и, в то же время, не переходит ту почти незаметную границу, когда уже требуется рифма и ритм, – и к тому же самолично руководить этим действом! – доставляло ему огромнейшее удовольствие. Нравилось ему и читать чужие верлибры, хотя чаще всего он не понимал, зачем выбрана именно эта форма организации авторской речи. "Басурманская мода, непрофессионализм и лень – и ничего более! Жулики!" – других объяснений у него обычно не было.

Закончив первую правку, Наливайкин засобирался – и отправился на прогулку. Это тоже было одним из любимейших его занятий. Ему нравилось ходить по городу, смотреть на лица прохожих и пытаться угадать кто они, каков род их деятельности, представлять их жизненные обстоятельства, воображая себя рассказчиком из новеллы "Человек толпы" Эдгара По, и ища в этих наблюдениях новые для себя темы и сюжеты. Ему нравилось наблюдать за природой, сколь бы скудной она ни была вне городских парков. А в парках ему нравилось всё: и деревья, и люди, прогуливающиеся по дорожкам, и облака над головой, принимавшие порой удивительные причудливые формы. Ему нравилось вечером в мелкий дождь идти под зонтом – и смотреть на дома и машины, на фонари и на их свет, отражающийся от мокрого тротуара, на редких встречных прохожих и на сюрреалистическую графику теней от всего, что попадалось на пути. Долгое время он называл эти свои променады "стритволкингом", а себя, соответственно "стритволкером", пока однажды его не просветили о пикантном значении этого слова.

Однако в этот день мысли Наливайкина были поглощены не этим. Он шёл и рассуждал о той метаморфозе, которая предстоит его эстетико-поэтическому существованию. То, что муза его покинула, ныне ощущалось с абсолютной ясностью. Он совершенно иначе воспринимал теперь окружающий мир и силился понять, насколько это новое восприятие нравится или претит ему. Нет, он по-прежнему с удовольствием разглядывал то, что было окрест, но помимо любования возникла некая критичность наблюдения, так, словно ему требуется не просто глядеть и радоваться гармонии, но ещё и подмечать, фиксировать и анализировать дисгармонию в окружающем благолепии, которая это благолепие превращала в полнейшую условность, обнажая тем самым эклектичность жизни как таковой. Было ощущение, что зрение стало острее, но за это пришлось заплатить долей радости. Это и нравилось и не нравилось одновременно.

В итоге, так и не разобравшись в своих чувствах, Пётр Васильевич вернулся домой и снова засел за черновик. Вчера, вдоволь начитавшись Гинзберга и Буковски, восстановив в памяти "Лолиту" и галопом ознакомившись с массой новых произведений, относимых критиками к контркультуре, он окончательно сформировал идею и сюжет новой своей поэзы. И теперь завершал её окончательную правку, раз за разом критически взвешивая каждое слово, стремясь ярче сформировать образ и уйти от обвинений в эпигонстве.

Результат, понравившийся ему, был достигнут лишь поздним вечером. Не имея ни малейшего желания что-либо писать в дневник, он буквально заставил себя сделать это:

День четвертый. Много думал.

Пёс

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Будь способен понять, что дерьмо – ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀жизненная ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀необходимость ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Чарльз Буковски

Разум – голодный пёс, способный пожирать чувственность и превращать её в дерьмо.

Она ещё не догадывается об этом. Ей пятнадцать лет.

Мне сорок шесть.

"Она хочет меня посадить!" – внушает эту мысль пёс. "Она хочет меня…" – колотится в сознании недоеденный огрызок.

Всякий раз, когда эта девственная шлюшка смотрит на меня, – её нацеленность так и высвечивается в невинных глазках.

Дерьмо. Меня спасает дерьмо.

Она дочь подруги моей любовницы, и вся троица живёт в моей квартире, потому как "дома семейные проблемы".

Что такое ходить по краю пропасти?

Это когда при неслучившемся сексе или при таком сдержанном, что это трудно и сексом назвать – а иначе услышит! – ты в простыне сидишь на кухне и куришь – и тут заявляется она. Просто "попить водички".

Это когда она нагибается так, что в пропасти под воротом ночнушки видны острые бордовые соски на вполне оформившихся и сладостно притягивающих взгляд белых полушариях. Ещё видно, что трусиков на ней нет. А она старательно это подчеркивает, потягиваясь – и ты уверен, что она сняла их прямо перед тем, как зайти на кухню.

И ещё когда она улыбается, глядя на красноречиво пульсирующую выпуклость на твоей накидке.

Вот пропасть, в которую безумно хочется шагнуть.

– Все бабы расчехлились на #MeToo… – Шантажистка… – Посадит… – Они все ждут именно этого… – внушает пёс.

Дерьмо. Меня спасает накопившееся дерьмо, заменившее чувственное безрассудство собой – цинизмом.

Лет двадцать пять назад я бы разложил эту малолетнюю стерву не задумываясь – прямо на кухонном столе. Но пёс хорошо постарался.

Как часто я хочу пристрелить этого пса!

Закончив сей исчерпывающий отчёт за минувший день и закрыв дневник, Наливайкин, донельзя утомлённый работой, раздумьями и переживаниями, добрёл до постели – и буквально рухнул на неё. Последней мыслью перед тем, как провалиться в глубокий сон, было: "Ларе это показывать никак нельзя… а вот если Верочке…"

Третий сон Петра Васильевича

Глубокий сон, судя по всему, длился недолго, поскольку первое, что сказал тайный советник, было:

– Ну, наконец-то. Я уже заждался. Спать надо регулярнее.

– Да я всегда готов, было бы с кем, – пошутил Наливайкин и осмотрелся. На этот раз встреча с музом состоялась не в родной комнате. Было ощущение, что они находятся в каком-то глухом бункере: бетонные стены, минимум мебели, отсутствие окон и закрытая на массивный засов дверь, даже на поверхностный взгляд, тяжеленная – вот что сейчас окружало его.

– Не удивляйтесь, Пётр Васильевич. У нас мало времени. Лёля уже активно ищет вас, а в этой комнате появиться ей будет проблематично. Комната полностью экранирована от любых творческих и связанных с творчеством исканий, так что наша общая знакомая пока не знает, что вы спите, – проинформировал поэта собеседник. – Но к делу. Я осведомлён о состоявшемся у вас разговоре с супругой соседа. Сразу скажу, – понимаю и потому принимаю ваше решение разорвать нашу прежнюю договорённость в том виде, в котором она была заключена. И как следствие, я решил несколько скорректировать наш план и отныне не выступаю против ультимативно предложенного вам музообмена. Дело в том, что Ляля…

– Лёля… – поправил собеседника поэт.

– Нет, именно Ляля. Я сейчас говорю про музу вашего соседа Семиглаза. Её полное имя Илиана, но я зову её Лялей. Она пока ещё совсем юная и нежная фиалка – и только начинает свой путь по озарённому вдохновением полю творческого наставничества. Мы хорошо знакомы и… понимаете, именно это знакомство привело к нашему с Лёлей разрыву отношений, – несколько смущённо объяснил ситуацию муз. – В то время, когда мы впервые разговаривали с вами, я не хотел, чтобы Лёле было известно о том, кому именно покровительствует Ляля. Я надеялся предупредить малышку, чтобы она на время затаилась, – а потому и не видел смысла углубляться в некие нюансы при нашем общении. Это виделось мне совершенно излишним и, более того, опасным. Чем меньше знаешь, тем меньше риска, что невзначай проговоришься. Однако ситуация изменилась: я запоздал с предупреждением, – и дамы успели встретиться. Более того, они повздорили и даже слегка подрались. Мелочи, конечно, – повыдергали друг у друга пёрышки из крыльев и… да вы и сами увидите при встречах с ними, которых вскоре следует ожидать. Так вот, я согласен – пусть именно Ляля возьмёт вас под свой творческий патронаж. К тому же, и я временами буду к вам забегать. В результате вы, Пётр Васильевич, окажетесь в практически уникальной ситуации опекунства сразу со стороны двух творческих вдохновителей. Такому раскладу можно только позавидовать. Но вы должны понимать, что Лёля вас в покое не оставит, – и придётся сопротивляться её воздействию и напору. А напористости нашей общей знакомой только позавидовать можно, уж поверьте. Однако, если выдержите первые пару месяцев, дальше будет легче и, в итоге, всё наладится. Но поначалу будет сложно.

– Ну, поскольку деваться мне всё равно некуда, то уж как-нибудь постараюсь выдержать, – ответил Наливайкин. "Лишь бы только не запутаться между Лялей и Лёлей. А выдержать – выдержу, – почему-то был уверен поэт. – Однако, экий Болик ходок!.." – А теперь выпускайте меня из этой гробницы.

Антураж сна внезапно и кардинально изменился. Берег реки, камыши, рощица, овечки, пасущиеся на лугу, облака и прочие природные красоты беззастенчиво предстали перед глазами слегка растерявшегося от столь резкой смены декораций Петра Васильевича. "А ничего себе так… пасторальненько", – подумал поэт, собираясь с мыслями перед следующей встречей. То, что ждать её придётся очень недолго, он был уверен. Единственное, что вызывало опасения, так это одновременность прихода обеих муз. Да и то…

"Шизофрения для поэта подобна тени…",– внезапно сочинился афоризм.