Дождик

Дождик

Дождик потёрся прохладной щекой об основание Валериного пальца.

— Подожди, — сказала она. — Мне закончить надо.

Он замер, прижав к её руке переднюю лапку. Под кожей, от запястья к локтю, прошла тихая переливчатая нота. Валерия улыбнулась, осторожно высвободила ладонь и потянулась к прибору.

— Давай эту ещё раз, — сказал Глеб.

На изгибе трубы датчик вставал неудобно. Валерия вытерла площадку, добавила каплю геля, приложила заново. Несколько раз сместила совсем немного, дожидаясь устойчивого показания.

— Восемь и шесть.

Глеб сверил номер с раскрытой схемой и записал результат.

Валерия училась в университете на инженера. В компании неразрушающего контроля она проходила производственную практику, и это была её третья неделя рядом с Глебом. С её матерью он учился в одном классе; дружили до сих пор. О практике договорился тоже он. Перед первым рабочим днём Валерия слышала, как он сказал матери в телефон: «Присмотрю, конечно».

Прибор утром настраивал Глеб; сомнительные показания перепроверял сам. Сначала Валерия злилась: ей казалось, что мамин друг никак не может перестать за ней присматривать. Потом увидела, как на трубе цифра меняется от едва заметного движения кисти. В университетской лаборатории всё получалось быстрее.

Они работали здесь второй день. Вчера успели пройти длинные прямые участки и часть отводов. Сегодня оставались колена, тройники, переходы, тесные места у насосов и контрольные точки на соседних участках обвязки. На всю систему набиралось несколько тысяч точек: маленьких очищенных площадок, каждой из которых полагались свой номер и своя цифра в протоколе. Если сбиться на одну строку, потом пришлось бы искать ошибку во всей цепочке.

Глеб придерживал листы большим пальцем. Возле ногтя темнела застарелая трещинка; утренний пластырь уже сбился и мешал держать ручку.

— Этот пояс закончим, потом к тройнику, — сказал он. — Там снизу ещё не брали.

Валерия кивнула.

В насосный зал спускались по лестнице — двумя длинными маршами, метров на десять ниже земли. Сверху оставались пост охраны, раздевалка, мокрый асфальт у входа. Внизу тянулись трубы, шли вдоль стен и настилов, поднимались широкими изгибами, разветвлялись возле насосов. Между ними приходилось поворачиваться боком, переносить кейс через низкие поперечины.

Станция подавала в большой город воду из водохранилища. Насосы по очереди выводили в резерв для обследования обвязки; другие продолжали работать. Их тяжёлое вращение проходило через бетон и металлические площадки, добиралось до коленей. Под наушниками гул становился глуше, но оставался в теле.

Мобильная связь внизу почти пропадала: вчера Валерия сумела дозвониться возле лестницы, но за трубами соединение оборвалось. Глеб показал на бетон над головой, на металл вокруг. Рабочая рация через станционный ретранслятор отвечала исправно; сегодня утром они тоже проверили её и сразу услышали дежурного.

Мамино голосовое успело загрузиться ещё наверху. Семь секунд. Валерия собиралась послушать, когда освободит руки, потом передвинули кейс, понадобилась другая страница схемы — сообщение так и осталось непрослушанным.

Жили они втроём: Валерия, мать и дед, мамин отец. Утром мать искала очки, которые сама же убрала в чехол, а дед стоял у плиты и постукивал ложкой о край ковшика. Валерия торопилась. На кухонном столе осталась её раскрытая тетрадь по сопротивлению материалов; дед накрыл её полотенцем, когда стал резать хлеб.

Она сняла датчик и тихонько напела знакомые четыре ноты. Две короткие, потом выше, потом вниз. Дед так напевал, когда паял что-нибудь за кухонным столом. Никогда не допевал до конца, переходил на свист, и Валерия с детства подхватывала за ним.

Теперь продолжение пришло прежде, чем она набрала воздух.

Оно легло под рёбрами, развернулось, оставляя место ещё для одного дыхания. Плечи опустились. Разошлись зубы, которые Валерия, оказывается, всё это время сжимала.

Дождик приподнял голову.

Она негромко рассмеялась:

— Хорошо у тебя получается.

Вчера они нашли его под трубой, на мокром бетонном выступе возле опоры. Чёрная спинка, жёлтые полосы, тонкие расставленные лапки. Валерия сказала: «Дождик», и имя сразу пристало. Существо тогда долго не подпускало руку, только поворачивалось на её голос. Ближе к концу смены перестало прятаться. Когда они уходили, Валерия присела напоследок и сказала, что завтра придёт опять.

Сегодня Дождик сам вышел навстречу.

Валерия ещё ставила сумку возле опоры, а он уже тянулся к её пальцам. Прижимался боком, осторожно упирался маленькой головой. Она представила его дома, в широком стеклянном ящике, который давно стоял у деда на антресолях. Поставить бы возле своего стола. Приходить из университета, а он поднимает голову на голос.

Теперь, пока она измеряла, Дождик оставался на выступе рядом и следил за рукой.

— Никуда не ушёл, — сказала Валерия ему утром. — Ждал нас?

В ответ у неё внутри быстро перебрались несколько светлых нот. Она не сумела бы их повторить: вторая уже звучала, пока первая ещё не закончилась.

Сейчас ноты снова сложились в знакомую песню.

Валерия узнала её не сразу. Сперва увидела мать молодой, возле открытого окна, с мокрыми руками над тазиком. Услышала широкий, радостный подъём — так пели в доме, когда ей самой было лет шесть. Потом мелодия без всякой паузы перешла в другую, недавнюю. Эту Валерия слушала в наушниках по дороге в университет и никак не могла запомнить переход перед припевом. Сейчас он прозвучал без запинки. Звуки были близко, ближе собственного напевания, а рот оставался закрытым.

Валерия наклонилась к Дождику.

— Ты откуда всё это знаешь?

Он повернул голову и коснулся её запястья.

Глеб посмотрел поверх схемы.

— Лера, мне точку дай. Я номер потеряю.

Она выпрямилась, показала очищенный кружок. Приложила датчик. Дождик остался ждать под её рукой, и пока на экране устанавливались цифры, тихая музыка проходила вдоль предплечья, согревала плечо, отпускала узел между лопатками.

Внизу ровно шла вода.

* * *

Она вернулась.

Я узнал голос ещё вверху, когда его почти не было слышно за водой. Сначала два коротких тёплых звука, потом знакомый подъём. Я вытянулся весь, до самого кончика хвоста.

Она снова здесь.

Долгое время до этого была только вода. Я лежал на холодном, ждал, как длинная нота обойдёт опору и войдёт в тело с другой стороны. Звал. На последнем звуке оставлял место для большого ответа.

Раньше он начинался ещё до того, как я заканчивал. Большой низкий голос поднимал меня изнутри; над ним был другой, с лёгкой дрожью у самого края. Под него можно было убрать голову и спать.

Здесь они не отвечают.

Я помню, как тёплая стенка раскрылась. Снаружи лежало мокрое, в нём пересыпался тонкий звон. Я пошёл за ним. Потом родное длинное колебание поднялось так высоко, что я весь вытянулся к нему.

И оборвалось.

Я звал туда, где оно исчезло, пока мой собственный последний звук не стал чужим.

Потом пришёл этот голос.

Он не такой. Под ним идёт много маленького, быстрого, иногда колючего. Но стоит ему опуститься ко мне, и в середине тела снова находится место, где можно согнуть лапы.

Я дал ему ответ. Совсем маленький, чтобы не испугать.

Она услышала.

Потом долгое низкое ещё много раз прошло подо мной. Тёплый голос всё не возвращался. Я повторял его сам. Находил подъём, слабую дрожь перед новым дыханием. Оставлял в конце место.

Я мог продолжить. Уже слышал всё, что получится.

И ждал другого.

А теперь он вернулся настоящий.

Я вижу, как её мягкий край опускается ко мне. Ещё далеко. Но голос уже прошёл под передними лапами, вернулся через живот и поднял голову. Я тянусь весь.

На тёплом идут неровные частые удары. Между ними у неё всегда остаётся короткое пустое место. В него помещается мой ответ.

У неё внутри много знакомых голосов. Один светлый и широкий; другой быстрый, маленький, с повторяющимся смешным концом. Я поднимаю их осторожно, один за другим.

Когда она радуется, в её голосе появляется короткий верхний звон.

Я хочу ещё раз услышать его.

* * *

У тройника Валерии пришлось опуститься на колено.

Глеб придержал схему у самой трубы, чтобы она видела разметку нижнего пояса. До следующей точки датчик доставал, если просунуть руку под отвод и повернуть кисть. Валерия приложила его, подождала, повторила измерение.

— Здесь семь и девять. Только дай я ещё с другой стороны возьму.

У Валерии под рёбрами коротко скрипнуло. Она оглянулась: серая дверь была закрыта. Над выступом чуть приподнялась чёрная голова.

— Что? — спросил Глеб.

— Послышалось.

Она вернула датчик на трубу. Через несколько секунд дверь скрипнула по-настоящему и стукнула о стену.

Павел Степанович вышел на галерею, оглядел расставленные вещи. Сегодня он дежурил на посту, вчера пропуска им выдавал сменщик. Фуражку оставил наверху; седые волосы стояли на затылке от резинки.

— Ну что, сколько вам ещё?

Он шагнул к опоре. Связка ключей ударилась о пряжку на его поясе.

Дождик припал к бетону.

Валерия почувствовала это раньше, чем повернулась. Тёплая нота под рёбрами оборвалась. Вместо неё изнутри пошёл тонкий высокий звук, от которого стянуло горло.

— Мы к концу смены постараемся, — сказал Глеб. — Тут ещё нижние пояса. Сейчас…

Охранник остановился возле кейса и посмотрел на часы.

Десять восемнадцать.

Потом раздались шаги.

Два коротких удара по настилу, скрип под левой ногой. Валерия сразу узнала его: утром в рифлёную подошву набилась щебёнка, и ботинок с тех пор противно посвистывал.

Она стояла на колене. Нога не двигалась.

Глеб тоже обернулся к двери.

— Там кто-то ещё?

Павел Степанович оглянулся.

— Нет. Я один.

Валерия медленно выпрямилась, сделала два шага к кейсу.

Ботинок скрипнул.

Точно так же.

На бетонном выступе Дождик лежал неподвижно. Маленькие пальцы растопырились, словно ему не за что было удержаться. Голова втянулась между передними лапками.

— Тише, — сказала Валерия. — Ну что ты. Это к нам пришли.

Охранник посмотрел на неё.

— Что?

Она покачала головой, опустилась возле опоры. Положила рядом чистую ладонь. Дождик не потянулся, как раньше, только чуть повернул голову на голос.

Глеб достал телефон.

На экране по-прежнему не было сети. Он убрал уведомление, включил диктофон: для этого никакая связь не требовалась.

— Лера, ты сейчас слышишь?

Она кивнула.

Тонкий звук проходил внутри слишком высоко. Валерия захотела опустить его своим голосом. Тихо, медленно потянула знакомые две ноты, и под ними сразу стало теплее.

Глеб остановил запись и включил.

В динамике остались насосы, его вопрос, Валерин напев и щелчок застёжки на кейсе.

— Вот и щёлкнула, — сказал он.

Валерия посмотрела на открытую застёжку.

Через мгновение Глеб нажал на неё пальцем.

Щелчок.

Павел Степанович перевёл взгляд с телефона на кейс.

— Это что сейчас?

Глеб включил ещё раз. На записи застёжка щёлкнула до его слов.

— Лера, отойди от трубы.

Она подняла голову. Он смотрел внимательно, уже не на экран.

— Давай наверх выйдем.

Валерия оглянулась на выступ.

Глеб убрал телефон, вызвал диспетчерскую по рации. Повторил вызов. В ответ прошёл только короткий треск.

Павел Степанович вынул свою радиостанцию. Посмотрел на неё так, будто мог найти неисправность по одному виду.

— Кто у вас наверху? — спросил Глеб.

Охранник ответил.

Имя прошло по залу медленно, с остановкой посередине. Глеб поднял глаза. Павел Степанович нахмурился и повторил — короче, резко.

Второй слог всё равно пришёл позже, чем должен был.

Мысль у Глеба оставалась ясной: убрать прибор, взять схему, подняться к посту. Он произнёс это вслух, обычной короткой фразой. Услышал, как между двумя своими словами успевает скрипнуть чужая подошва.

Валерия встала. Колени не затекли. В груди снова было свободное тёплое место, как будто самое неприятное уже прошло.

— Ты тоже слышишь музыку? — спросила она Глеба.

Он помедлил.

— Как будто рояль.

Глеб прислушался, и на лице у него появилось недовольное удивление.

— У сестры был. Одна клавиша не поднималась до конца.

Он не собирался этого рассказывать, но воспоминание оказалось слишком близким: пальцы сами чуть подвинулись на ручке кейса, ища привычное расстояние.

Павел Степанович переступил с пятки на носок.

— Там радио включили?

Глеб посмотрел на него.

— Где?

— Да у нас на кухне такое стояло…

Охранник замолчал. Посмотрел на дверь, словно вспомнил, зачем спускался.

Глеб показал на выход и помог ему развернуться.

— Идёмте. Тут разбираться не будем.

Валерия подняла сумку с расходниками. У основания ручки торчал синий узелок. Вчера дед увидел, что стропа расходится, и зашил её толстыми нитками: чёрных не нашлось. Валерия ещё сказала, что сама могла бы. Он молча вложил ей в ладонь оставшуюся катушку.

Дождик прижался животом к бетону.

— Я сейчас вернусь, — сказала ему Валерия.

На следующем вдохе стало совсем тепло.

Нужно было подняться, поговорить с дежурным, потом вернуться. Валерия понимала это, но торопиться почему-то больше не хотелось.

Глеб остановился возле охранника. Оба смотрели на серую дверь. До неё оставалось четыре шага.

Кейс в руке Глеба наклонился. Он успел подхватить ручку и обернулся: Валерия отстала. По его щеке медленно сползала капля пота.

— Лера. Сюда.

Между словами опять начался её напев. Глеб протянул свободную руку и остался ждать, пока она подойдёт.

Павел Степанович держал ногу над поперечной полосой настила. Очень медленно поставил её. Губы у него шевелились.

— Песня знакомая, — произнёс он, словно извиняясь.

Глеб поставил кейс на настил, взял Валерию за запястье. Свободную руку протянул к двери.

Из-под трубы пришёл новый звук.

Он был похож на вдох, которого маленькому существу никак не хватало. Валерия почувствовала его в собственном горле, хотя воздух проходил свободно. Она могла дышать. Могла смотреть на дверь. Всё было хорошо.

Только Глеб никак не брался за ручку.

* * *

Они уходят.

Я вижу тёплое возле серого высокого края. Под передними лапами уже проходит его следующий шаг, а прежний ещё не вышел из хвоста.

Я весь занят им. Новому некуда прийти.

Последний звук моего зова поднимается слишком высоко. Царапает изнутри. Под животом холод, впереди всё больше пустого.

Тёплое оборачивается.

Его голос короткий, но снизу в нём ещё идёт длинное: можно ждать, я вернусь. Я прижимаю лапы. Так легче дослушать.

Рядом торопятся другие. В одном дрожит старая нота с треснувшим краем. В другом поворачивается круглый далёкий звук. От них приходит сразу слишком много: начатое, ещё не кончившееся, уже возвращающееся.

Я складываюсь теснее.

Раньше надо мной начинался низкий ответ. Под ним всё успевало пройти до конца. Можно было разжать лапы, не слушать каждый новый толчок.

Я ищу его в воде.

На один удар становится просторнее. На другой — ещё.

Тёплый голос всё ещё близко.

Я зову тише, чтобы не заглушить его ответ.

* * *

В двенадцать охранник новой смены нашёл пост пустым.

На столе стояла кружка. Рядом лежали два пропуска, прижатые коробкой со скрепками, и раскрытый журнал: утром прошли специалисты подрядной организации, двое. Отметки о выходе не было.

Сменщик позвал Павла Степановича с порога, заглянул в санитарную комнату. Телефон предшественника не отвечал. По внутренней связи тоже никто не отозвался.

До нижней лестницы он дошёл и остановился.

Ему показалось, что снизу говорят. Женский голос произнёс что-то негромкое и тут же смолк. Он позвал ещё раз. В ответ ровно гудела станция.

Охранник не стал спускаться. Вернулся к посту и набрал начальника.

* * *

Полицейская УАЗка остановилась у ворот в половине первого. Сергей остался за рулём. Двое коллег прошли внутрь вместе со сменщиком, а через несколько минут охранник вернулся один.

— Там, внизу, — сказал он в открытое окно. — Они сейчас посмотрят.

Сергей убрал с сиденья пакет с недоеденным бутербродом.

Минут через пять он вызвал старшего по рации.

Ответа не было.

Мобильный старшего тоже был недоступен. Сергей прошёл к посту. Сквозь гул насосов нельзя было разобрать, говорят ли внизу.

Оттуда, из бетонной глубины, ответили три негромких ноты.

Он остановился.

Сергей включил фонарик на телефоне и посветил на ближайшие ступени. Ничего.

На посту коротко звякнула чашка. Сменщик быстро обернулся: чашка стояла на столе, никто к ней не прикасался.

— Вы слышали? — спросил он.

— Да.

Сергей вышел к машине. Нажал передачу.

— Оба сотрудника вошли в нижнее помещение. Связи с ними нет. До них внутри ещё трое. Прошу направить помощь.

Он отпустил кнопку и снова посмотрел на дверь.

За ней никто не кричал. Именно это вдруг оказалось хуже всего.

* * *

Когда вошли двое в полицейской форме, Павел Степанович ещё стоял возле двери.

Валерия не видела, как она открылась. Просто рядом с охранником появились чужие плечи, тёмная нашивка, блестящая кнопка на кармане. Один из вошедших, постарше, снял перчатку.

— Всем оставаться на месте. Что здесь происходит?

Глеб коротко засмеялся.

Полицейский посмотрел на него.

— Мы пытаемся выйти, — сказал Глеб. — Уже…

Он поднял руку с телефоном и замолчал.

Валерия увидела экран. Десять двадцать.

— Голова не кружится? — спросил второй полицейский, молодой, с выбритой полоской кожи над воротником.

Валерия покачала головой. Под грудиной мягко разворачивался звук. Рядом было тесно от людей, а ей хватало места; даже мокрый рукав не холодил запястье.

Первый полицейский поднёс рацию ко рту.

— Находимся в нижнем помещении. Трое гражданских, все живы. Видимых повреждений нет. Приём.

Он подождал.

Валерия смотрела на маленькую сетку динамика. Оттуда должен был прийти ответ. Вместо него из-за трубы поднялся сухой частый ритм.

Вошедший молодой человек шагнул к Глебу. Подошвы ударили по настилу, фурнитура на ремне звякнула. Ритм стал плотнее, собрался в тесные короткие удары, от которых у Валерии вдруг заложило уши.

— Тише, — сказала она.

Полицейский остановился.

— Что?

Она сама не знала, к кому обратилась.

Частые удары разошлись. Между ними появилась вода, длинная и прохладная. Валерия услышала сразу два напева: свой и чужой, незнакомый. Последний шёл совсем по краю, словно его пели в соседней комнате.

— Денис Петрович, вы тоже? — спросил молодой.

Старший опустил рацию, прислушался. Глеб взял молодого за предплечье.

— На меня посмотри. Как зовут?

— Миша.

— Нам нужно выйти, Миша.

Тот кивнул. Он понимал Глеба, хотел помочь и всё же улыбался чему-то за его спиной.

— У меня в машине такое играло, — сказал он тихо. — Когда мы на озеро ездили.

Глеб отпустил его руку.

Денис Петрович обернулся к двери. Осторожно переставил ногу, коснулся стены. Движение было обыкновенное, только слишком долгое; Валерия успела рассмотреть тонкую светлую полоску между перчаткой и рукавом.

Застывшей рукой Павел Степанович тихонько отбивал что-то у себя на бедре.

Валерия повернулась к опоре. На жёлтом возле глаза блестела влага. Дождик подался к ней.

«Ты тоже слышишь?»

Пришли три звука.

Каждый был длиннее предыдущего. Последний протянулся сквозь неё, ушёл дальше, за галерею, и там остался без пары. В груди стало пусто. Валерия положила ладонь под ключицу, как будто могла удержать что-то маленькое, сползавшее вниз.

Она отняла руку.

Пустота принадлежала не ей.

* * *

Возле ворот стоял служебный автомобиль подрядчика. Пожилой мужчина с телефоном объяснял Сергею:

— У меня там двое. Толщину труб меряют. Никаких огневых работ, всё согласовано.

Он показал экран.

— Мать Валерии сама позвонила. Я сказал, связи на объекте нет. Бывает ведь.

В УАЗке ожила рация. Сергей наклонился внутрь, ударившись плечом о дверную рамку.

— …нижнем помещении. Трое гражданских, все живы. Видимых повреждений нет. Приём.

Ровный голос Дениса Петровича.

— Слышу! Почему не выходите? Приём.

Короткий треск. Сергей держал микрофон возле рта. Потом посмотрел на часы.

Четырнадцать тридцать три.

В журнале у дежурного было отмечено: сотрудники спустились в двенадцать тридцать три. Старший докладывал сразу после входа — Сергей узнал обычную, почти недовольную интонацию: сейчас разберёмся.

— Вышли на связь? — спросил мужчина от подрядчика.

— Слышал их.

Сергей дождался свободного канала.

— Вызывайте спецназ. Передайте старшему: внутри пятеро, двое наши. Связь идёт с задержкой почти на два часа. Нет, я не оговорился.

Мужчина рядом всё ещё держал телефон. Мать Валерии, наверное, ждала, когда он перезвонит.

* * *

У новых внутри есть места, где вода не нужна.

В одном далеко расходится ровное низкое. Над ним — тонкие быстрые всплески, светлые просветы между ними. Там можно двигаться сразу во все стороны, и отклик всё равно найдёт тело.

Другой хранит много голосов вместе. Они чуть расходятся, возвращаются к одному удару и опять расходятся. Я слушаю тот, под которым его дыхание делается длиннее.

Такие места бывают внутри больших. Снаружи они молчат, а там продолжается.

Старое треснувшее звучание тоже рядом.

Но под ним всё время начинается другое. Короткое, упрямое. Оно тянется к тёплому голосу, обрывается и начинает снова. Не помещается в ровное.

Я ещё не слышал, чтобы кто-то так долго хотел оставаться неровным.

Тёплое наклоняется ко мне.

Я даю ему свой незаконченный зов.

На мгновение она слышит, куда он уходит. Её дыхание задерживается там же, где моё. Я приподнимаюсь, всем животом тянусь к ответу.

Он не приходит.

Но её голос остаётся.

* * *

Валерия присела возле трубы. На этот раз не совсем рядом: на расстоянии вытянутой руки.

Глеб опустился с другой стороны кейса, посмотрел на полицейских. Денис Петрович держал ладонь у стены; Миша покачивался возле охранника. Их позы успели стать привычными.

— Они нас вытаскивать пришли, — сказал Глеб.

Валерия кивнула.

— А теперь сами…

Валерия хотела сказать, что никто ничего плохого не делает. Слова были готовы, простые и убедительные. Она уже набрала воздух.

Глеб раскрыл ладонь.

В трещинке под большим пальцем проступила кровь. Немного — он, наверное, слишком сильно держал ручку кейса. Пластырь оттопырился.

— Болит? — спросила она.

— Да. Всё время.

Ей стало неловко за свой тёплый ровный вдох.

— Дай.

Валерия достала из сумки чистую салфетку и пластырь. Ножницы лежали в узком внутреннем кармане; пока она их искала, Глеб терпеливо держал ладонь раскрытой.

— Мама мне писала, — сказала она, отрезая полоску. — Я даже не послушала.

— Вот. Надо ответить.

— Она знает, что здесь связи нет. Ничего.

Она прижала пластырь и услышала, как прозвучало это «ничего».

Глеб не стал поправлять. Просто вытер другой ладонью лицо и закрыл глаза.

Его старый рояль снова зазвучал у неё где-то сбоку. Глухая клавиша попадала чуть позже остальных. Валерия поняла, почему Глебу не нравилось её слышать: она приходила каждый раз, когда он хотел сделать что-то другое.

— Дождик, — позвала Валерия.

Жёлтая полоска у глаза повернулась.

«Не надо ему. Он не хочет».

Валерия подумала это, глядя на Глеба, потом снова повернулась к выступу. Внутри неё прошёл короткий вопросительный звук.

Она сама не знала, как показать чужую музыку. Вслух у неё получилось что-то совсем простое: два нажатия, короткая пауза, третье запоздалое.

Дождик слушал.

Глеб открыл глаза.

— Сейчас как? — спросила Валерия.

— Тише стало.

Он медленно выпрямился.

Валерия тоже поднялась — и увидела в открытой двери первого человека в шлеме.

За ним показались ещё трое.

Они двигались осторожно. Первый задержался у входа; другой оглядел нижнюю площадку. Небольшая камера на груди поворачивалась вместе с его телом. На рукаве Валерия разобрала буквы: СОБР.

— Руки держите на виду, — сказал первый. — Кто здесь старший?

Павел Степанович поднял ладонь. Получилось медленно, почти приветственно.

Валерия вдруг услышала шаги всех четверых отдельно. Под короткими ударами подошв собирался напряжённый барабанный ритм. Тяжёлое снаряжение отзывалось на каждом повороте, дыхание за закрытыми лицами было близким, сухим. Она знала, что они стоят в нескольких метрах, а слышала так, словно оказалась между ними.

Дождик отступил под трубу.

Валерия едва удержалась на ногах. Музыка исчезла, оставив ей слишком много свободного воздуха; он вошёл резко, до боли в носу. Первому человеку в шлеме она захотела сказать сразу всё — про часы, шаги, маленькое существо. Он смотрел мимо неё на полицейских.

— Связь снаружи есть? — спросил Глеб.

— Есть. Отойдите от оборудования.

Глеб положил руку на плечо Миши, попробовал подтолкнуть его к двери.

Ритм сомкнулся.

Сначала пропал лишний воздух. Потом Валерия ощутила, как чужие короткие удары собираются в один длинный, мягкий. Под него можно было дышать. Под него ноги переставали мёрзнуть на металле.

Человек с камерой медленно повернул голову.

В незаконченной фразе первого появился поющий голос — низкий, с надломом на одной ноте. Фонарь другого продолжал поворачиваться. Свет полз по стене; Валерия успела рассмотреть отдельные пузырьки вздувшейся краски.

— Они тоже, — сказал Глеб.

Она оглянулась.

Он стоял рядом и держал её за рукав, крепко, двумя пальцами. Смотрел внимательно, почти сердито.

— Лера. Они тоже здесь останутся.

Под трубой блестели два глаза. Валерия посмотрела на них.

«Они нам не угрожают».

Она повторила это про себя, всматриваясь в чужие закрытые лица. Никто не делал им зла. Нужно было только услышать друг друга.

Музыка разгладила возникшую дрожь. На мгновение Валерия почувствовала благодарность — и ей стало стыдно за то, как хорошо ей сейчас.

Глеб всё ещё держал рукав.

Она взяла его руку.

— Я вижу, — сказала Валерия. — Не отпускай меня пока.

* * *

Теперь их много.

Я вижу тёмные высокие тела. Верх закрыт гладким, от него возвращается короткое сухое. Внизу каждый шаг приходит сразу в несколько мест. Я не успеваю повернуться ко всем.

Их внутренние голоса расходятся ещё дальше. Один открывается вверх, другой глохнет у самого начала. Они проходят сквозь твёрдое, не встречаясь с водой.

Я убираю голову под холодный край. Здесь низкое ближе.

Тёплый голос остаётся снаружи. Он дрожит.

Я отвечаю самым ровным, какое у меня есть. Дрожь делается мягче. Она кладёт свой край на край другого большого, и между ними начинается маленькое общее колебание.

Оно неровное.

Я прислушиваюсь к нему. Мой ответ уже рядом, можно продолжить.

Но она держит эту дрожь.

Раньше большой низкий голос тоже уходил далеко и возвращался резким. Мне казалось, что он больше не тот. Лёгкий верхний оставался возле него, пока снова не становилось можно свернуться.

Я выдвигаю голову.

Она всё ещё держит другой край.

* * *

В пятнадцать ноль восемь четверо сотрудников СОБР спустились в нижнее помещение.

Снаружи услышали конец доклада о входе. Изображение застыло: бетонная стенка, светлая труба. Счётчик времени приёма продолжал идти.

— Все четыре? — спросил старший группы.

Связист переключил каналы и кивнул. Старший снова вызвал своих.

Сергей отошёл к УАЗке. На пассажирском сиденье лежал бутерброд; от одного взгляда на пакет стало нехорошо. Он перезвонил жене.

— На выезде.

— Ты во сколько?

— Не знаю.

Она помолчала.

— Там хлеб есть, не покупай. Позвони потом.

Он ещё секунду держал телефон возле уха, хотя разговор закончился.

В семнадцать ноль восемь изображение с камеры сдвинулось.

Фонарь прошёл по стене. В кадр попали охранник, двое полицейских, молодая женщина у трубы. Рядом с мужчиной на настиле лежал открытый кейс.

— Вот они, — сказал Сергей.

Из динамика пришёл гул, затем:

— Руки держите на виду. Кто здесь старший?

Сергей выпрямился.

— Это когда они зашли.

В углу кадра стояло пятнадцать ноль восемь. Связист сопоставил время записи со временем получения, проверил другую камеру и подозвал старшего.

— Два часа. Почти ровно.

На записи молодой полицейский покачивался. Охранник перебирал пальцами у бедра. Один из сотрудников СОБР прислушивался, другой переставлял ногу. Никаких повреждений, борьбы. От этого спокойствия у Сергея выступил холодный пот под жилетом.

Ворота закрыли. Дежурного вывели за ограждение; специалисты станции остались у диспетчера в другом здании. Показания работающей линии не менялись.

Позже пришёл ещё один вызов Дениса Петровича. Снаружи ему ответили сразу. Он их словно не услышал.

У ворот включился свет. Мужчина от подрядчика подошёл к Сергею:

— Мать спрашивает, можно ей приехать.

Сергей посмотрел на дверь станции.

— Здесь ей пока ничего не скажут.

Мужчина отошёл с телефоном. Слушал, опустив голову.

* * *

Станция затихла.

Валерия заметила это ступнями. Настил перестал отдавать вверх тяжёлое ровное вращение. Где-то далеко закрывалась арматура; низкий водяной гул постепенно опускался и пропадал.

Глеб поднял голову.

— Перевели, наверное, на другую линию.

Он всё ещё держал её руку. За это время Валерия успела перестать замечать прикосновение.

Дождик распластался на выступе.

Сначала она услышала один тонкий звук. Потом другой, ниже. Они расходились всё дальше, и между ними раскрылось чёрное холодное пространство.

Маленькие лапки скользнули по бетону.

— Я здесь, — сказала Валерия.

Звук не изменился.

Она опустилась перед выступом, но Дождик смотрел мимо. Его тело вытянулось; хвост застыл прямой полоской. Снаружи, за её спиной, будто захлопнулась большая дверь.

Валерия вздрогнула.

Она увидела влажную землю совсем близко. Тонкие светлые стебли; поверх них — округлый край, изнутри тёплый. Он раскрывался, выпуская наружу множество незнакомых звуков. Среди них можно было выбрать один и пойти за ним.

Потом землю толкнуло.

Далеко наверху поднимался голос — огромный, родной, он должен был позвать обратно. Валерия всем телом подалась к нему. Голос уходил. Его край становился выше, тоньше.

Оборвался.

Земля осталась.

Валерия стояла на ней маленькая, открытая всему, что шло с чужого неба. В животе было пусто и холодно. Она звала, звала, не зная, как сделать голос достаточно большим.

Кто-то сжал её руку.

— Лера.

Рифлёный настил больно упирался в колено. Возле лица проходила труба, пахло мокрой пылью и гелем. Глеб нагнулся над ней.

— Слышишь меня?

Она кивнула.

Дождик лежал в двух ладонях от неё.

Валерия медленно поднесла руку к выступу, положила её рядом. Ладонью вверх.

— Потерялся, — сказала она.

Изнутри пришёл звук, которого никто не услышал бы ушами: короткий, сорванный на середине.

— Маленький мой. Ты потерялся.

Вокруг стояли люди. Девять человек, если считать их с Глебом. У каждого было движение, которое никак не удавалось закончить. Валерия хотела рассказать Глебу про чужую землю, уходящий звук. Но он смотрел на замерший фонарь, словно пытался понять, что случилось с ним, и она не нашла, с чего начать.

* * *

Голос воды пропал.

Я прижимаю живот сильнее. Под передними лапами ещё осталось немного низкого, далеко внизу, но оно не возвращается целиком. Я собираю отдельные кусочки.

Не хватает.

Всё время не хватает.

Я зову туда, где светлая тёплая стенка закрылась за мной. Я помню её голос. Если позвать правильно, она должна раскрыться. Низкий большой ответ возьмёт меня снизу, лёгкий пройдёт над головой — и можно будет спать.

Я поднимаю свой последний звук выше.

Ещё выше.

Тёплое рядом вдруг отзывается всем телом. Так близко, что на мгновение я перестаю звать далеко.

У неё внутри тоже есть большой ответ.

Он под множеством прошедших звуков. Там её голос тоньше нынешнего, быстрее поднимается и ещё не умеет ждать до конца. Слева откликается низкое, справа звенит твёрдое. Между ними раскрывается широкое тихое место. В нём можно свернуться.

Этого места нет вокруг. Оно целиком звучит в ней.

Я подставляю себя под её голос.

Пожалуйста.

Пусть он побудет здесь, пока не вернётся мой большой ответ.

Я зову ещё тише.

* * *

На записи было девять человек: двое подрядчиков, охранник, двое полицейских и четверо сотрудников СОБР. Женщина опускалась у трубы на колено. Мужчина рядом держал её за руку.

Питание проверили, неисправности в средствах связи не нашли. Воду на город перевели на резервные насосы в другом зале; насосы возле людей остановили из диспетчерской. На задержанном изображении они ещё работали.

К вечеру прибыли сотрудники управления «А», которое здесь коротко называли «Альфой».

Саныч посмотрел последнюю полученную запись, вернул начало. Рядом лежала заявка на пропуска: Глебу — сорок три, Валерии — двадцать один. «Практикант».

— Они на что-то реагируют, — сказал он.

— Похоже, музыку слушают.

На записи её не было. Саныч попросил отдельно показать движение камеры. Ему назвали время получения, но он переспросил:

— Сам поворот сколько длился?

Посмотрел повторно. В этом спокойном изображении легко было пропустить человека, который уже несколько минут не мог поставить ногу.

У входа его ждал Сергей.

— Ваши давно внизу?

— С половины первого.

Саныч посмотрел на часы. Девятнадцать тридцать семь.

— Перед лестницей что-нибудь слышали?

— Музыку. Три ноты. Думал, телефон у них.

Сергей проводил его до двери и задержался на пороге.

— На записи никого, кроме наших и этих троих, нет.

Саныч кивнул и начал спускаться.

* * *

На верхней площадке пахло остывшим чаем.

На посту лежали два пропуска: лица с них он только что видел на экране. Вниз пошли трое, остальные остались снаружи.

Под ногами отзывался бетон. За первым маршем начинался второй, от стены тянуло сыростью.

Саныч шагнул на поворот, услышал впереди короткий удар подошвы — и остановился прежде, чем поставил ногу.

Кирилл за спиной тоже замер. Внизу оставались три ступени и узкий коридор, за серой дверью горели лампы.

Саныч опустил ногу. Удар повторился — теперь под подошвой. Кирилл едва заметно кивнул: слышал.

За дверью было видно человека в форме СОБР. Правая нога стояла на краю светлой полосы; левая, чуть приподнятая, не касалась пола. В нескольких метрах от него молодой полицейский держал руку возле шва брюк. Лицо было обращено к стене, губы разошлись.

Саныч вошёл на галерею.

— Людей вижу. Наши здесь. Признаков нападения не наблюдаю, — сказал он по связи. — Продвигаемся.

Кирилл остановился рядом с дверью. Третий сотрудник, Борис, посмотрел на прибор в своей руке.

Женщина у трубы подняла лицо.

Она двигалась.

Носок сотрудника СОБР медленно опускался к настилу. Большой палец охранника скользил по ткани. Саныч успевал посмотреть на одного, на другого, вернуться — движение всё ещё не заканчивалось.

Он прошёл за ближнюю опору. В груди появилось чувство недостающего вдоха. Женщина выпрямилась быстрее других; мужчина возле неё сжал её рукав и посмотрел прямо на Саныча.

Сначала стало слышно тихое напевание. Пел не один человек; отдельные голоса не сходились, каждый держал свой ритм. В общем помещении они должны были мешать друг другу. Но звуки проходили раздельно, почти не соприкасаясь.

Саныч поймал тихую ноту слева, за трубами.

Мягкий вдох перед ней был ему знаком.

Он повернул голову.

Голос сделал маленький подъём, задержался на первом слоге его имени, потом опустился. На спуске слегка не хватило воздуха.

Мать всегда так пела, когда была уверена, что он уже засыпает. Последнюю строчку придумывала заново — про то, что увидела за день. Про мокрый рукав, про воробья в форточке, про пуговицу, которую он потерял. Не песня даже, две строчки на один и тот же напев. Так больше никто не мог.

Голос шёл из-за трубы.

— Мама? — сказал Саныч.

Он услышал собственное слово и почувствовал, как у него похолодела спина.

— Саныч, ты чего? — тихо спросил Кирилл.

Саныч не ответил. Повернулся к Борису, посмотрел на газоанализатор. Кислород в пределах нормы. По установленным датчикам тревоги не было.

Борис покачал головой.

Прибор ничего не объяснял.

Где-то совсем близко быстро простучало тяжёлое.

Борис невольно вспомнил узкий проход между стеной и сгоревшим фургоном. Мариуполь, весна двадцать второго. Щебень под ногами, сухая пыль на языке. Тогда он тоже услышал сначала стук — несколько тяжёлых ударов с короткими промежутками, — а тело пригнулось раньше, чем он успел назвать их.

Вспомнил на мгновение. Уже смотрел на трубы.

И очередь крупнокалиберного пулемёта ударила снова.

Борис услышал её всем затылком. Низкие частые удары врезались в тесное пространство, между ними дробно сыпалось что-то мелкое. Он присел, прижав локоть к боку. Прибор остался висеть на ремешке.

Следом пришёл взрыв.

Воздух в зале не толкнул его. Перила не дрогнули. Но на лице уже лежал жар, а во рту хрустела пыль, которую он несколько лет не мог вспомнить так ясно.

— Борис? — спросил Саныч.

Тот поднял голову.

Он знал, где находится. Бетонная площадка под коленом, трубы, фонарь Кирилла. Насосная станция. Никакого фургона здесь нет.

Сбоку, совсем рядом с ухом, сказали:

— Боря, выбирайся оттуда!

Голос Вовы.

Не из рации. Так близко, как тогда, когда напарник ещё мог наклониться к нему и сказать без передачи.

Борис не повернулся на голос. Только сильнее вжал пальцы в перила.

— Что у тебя? — спросил Саныч.

Борис ответил сразу:

— Пулемётную очередь услышал. И взрыв. Как тогда, в Мариуполе.

Фраза в голове была ясной. Он произнёс её именно в этом порядке. Но до Саныча сначала дошло «взрыв», потом растянутое «услышал», а начало пришло уже следом.

Борис услышал себя так же.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Саныч, — сказал он тише. — Там Вова говорит. Чтобы я вылезал.

За короткими словами было легче уследить. Они шли не сразу, но до конца.

Кирилл медленно покачал головой: такого голоса он не слышал.

— Вова тогда погиб, — произнёс Борис. — Он не может здесь говорить.

Последнее слово задержалось. Борис дождался, пока оно пройдёт через зал, и добавил:

— Этих очередей здесь быть не должно. И голоса.

Саныч поднял сжатый кулак.

Кирилл остановился. Борис и без того не двигался.

— На меня посмотри, — сказал Саныч.

Борис перевёл взгляд на его лицо.

Саныч не стал спрашивать про Вову. Негромко произнёс имя Бориса и подождал ответа.

— Слышу, — сказал Борис.

Женщина у трубы что-то произнесла. Её голос прошёл под маминым, и на мгновение Саныч смог разобрать обыкновенный шорох одежды.

— Кто ещё что-нибудь слышит? — спросил он.

Кирилл посмотрел на него.

— Музыку. Знакомая песня. Как на концерте.

Он помедлил, прислушался.

— У меня на следующую неделю билеты. С женой идём.

Борис осторожно выпрямился, не снимая ладони с перил.

Саныч попробовал отыскать, откуда идёт пение. Мамин голос находился за трубой. Стоило посмотреть туда — он оказывался выше, возле стены. Легко, как дыхание, переходил с места на место. В нём не было нажима, и хотелось дать ему закончить.

Саныч ещё сильнее сжал поднятый кулак.

— Тут что-то совсем не так, — сказал он.

И услышал:

— Не так… тут совсем… что-то.

Кирилл резко повернулся к нему.

Саныч замолчал.

Он помнил фразу целиком. Помнил, как начал её, как выдохнул, где должен был оказаться последний звук. Губы произнесли одно. До ушей дошло другое.

Борис смотрел на него, не двигаясь.

— Что ты сказал? — спросил Кирилл.

Саныч хотел ответить сразу и задержался.

Потом медленно, с паузами, произнёс:

— Кирилл. Не двигайся.

Первым пришло «двигайся».

За ним его собственный голос назвал Кирилла.

«Не» добралось последним, отдельно, уже ни к чему не относясь.

Кирилл не шагнул. Смотрел на поднятый кулак.

Саныч почувствовал, что больше не может доверять даже короткому приказу.

* * *

Новый большой почти не движется.

Внутри него короткий удар. Двое других собираются вокруг этого удара, хотя стоят порознь. Он ещё не прозвучал, а они уже приготовили ему место.

От этого мне страшнее, чем от их шагов.

Я прохожу ниже, под тесное сегодняшнее. Там его дыхание маленькое. С одной стороны близко возвращается глухое, с другой — короткое твёрдое. Над ним склоняется знакомый голос, которому не хватает воздуха в конце.

Я поднимаю этот голос.

Он проходит возле головы большого, возвращается от дальнего твёрдого. Я оставляю его там. Большой поворачивается — голос идёт за поворотом.

Теперь он тоже ждёт ответа.

Я узнаю это ожидание. Тянусь к нему.

У другого внутри раскрывается узкое место. Слева отклик близко, справа далеко, сверху его нет. Там прежний большой движется быстро, а тяжёлые короткие удары рвут его ритм.

Я возвращаю то, что услышал.

Он делается ниже. Сжимается весь. Внутри узкого остался ещё один голос, самый знакомый; я даю ему прозвучать целиком. Пусть удержит, как меня удерживал низкий большой ответ.

Страх становится сильнее.

Я убираю тяжёлые удары. Оставляю только знакомое.

Оно всё равно болит.

Делаю тише.

Боль не становится тише вместе с ним.

Новый большой посылает короткие звуки. Каждый со своим острым началом. Я принимаю их порознь: пропускаю мягкое, придерживаю то, что царапает. Возвращаю уже у другого высокого тела, чтобы первому не пришлось тянуться так далеко.

Они пугаются ещё сильнее.

Между началом и концом каждого звука теперь много места. Но им от этого не легче.

Тёплый голос даёт мой новый звук.

Он проходит мимо воды, не задерживается в больших. Я приподнимаюсь. Она ждёт именно моего ответа.

Я поднимаю голову к ней.

* * *

Валерия следила за губами незнакомого мужчины. Он старался говорить медленно и ясно.

Она уже угадывала продолжение, а звук ещё оставался между ними. Потом приходил другой; фразу приходилось собирать заново. Человек возле перил сказал о погибшем товарище.

Рядом разошлись две короткие ясные ноты.

Дождик высунулся из-под трубы и поднял голову к ней. В его музыке было напряжённое ожидание. Валерия вдруг вспомнила, как в детстве подталкивала к матери альбом и делала вид, что просто оставила его на столе.

Пальцы человека у перил крепко держали металл. А у Валерии снова было тепло.

Она положила ладонь рядом с Дождиком. Он подался к ней, и музыка коснулась так осторожно, так старательно, что захотелось отстраниться. Мелодии приходили из того же места, куда она обращалась, когда звала его. Она боялась додумать это до конца.

«Не надо ему», — подумала она, глядя под трубу.

Дождик не шевельнулся.

«Не возвращай это. Ему больно».

Короткая нота задержалась.

Мужчина у перил повернул голову к товарищу. Валерия не знала, стало ли ему легче.

Глеб взял её за локоть.

— Лера, голову подними. Смотри на меня.

Она подняла глаза. Он наклонился ближе, всматриваясь в зрачки.

— Не засыпай. Мы вместе выйдем. Слышишь?

Валерия кивнула. Теперь она поняла: он боялся, что уже теряет её.

Музыка лежала вокруг неё мягко и надёжно. Достаточно было чуть податься к ней, и страх за окружающих находил себе удобное место, где мог подождать. Глеб боялся сейчас. Она видела это, держала его за руку, но сама всё время была готова отложить тревогу на потом.

Саныч достал небольшой блокнот. Что-то написал, повернул к Валерии.

«ВЫ МЕНЯ ПОНИМАЕТЕ?»

Буквы стояли правильно.

Валерия взяла ручку, написала: «ДА». Он показал на дверь, потом на неё. Она помедлила и дописала:

«ДАЙТЕ МНЕ МИНУТУ. ПОЖАЛУЙСТА».

Саныч прочитал. Рука с блокнотом задержалась перед ним. Он смотрел на Валерию, потом вдруг перевёл глаза ей за плечо, словно там кто-то стоял.

Материнский голос подошёл к нему совсем близко. Он помнил, где мать тогда сидела: на краю низкой кровати, боком, чтобы не зацепить коленом шкаф. На ней был старый халат с жёсткой пуговицей у самого лица. От неё пахло мылом и мокрыми волосами.

Часть тела уже лежала под одеялом, в тёплой вмятине. Саныч посмотрел на собственный блокнот: страница не дрожала. В руке было слишком спокойно. Он оставил его раскрытым и оглянулся на своих.

Валерия опустилась возле выступа.

— Дождик, — сказала она тихо.

Имя прошло по ней лёгкой живой россыпью. Чёрная лапка переступила ближе к ладони.

Хотелось уложить маленькое тело в ладонь и подождать, пока закончится длинная ровная нота.

Но Глеб всё ещё держал её за локоть.

Она видела пальцы, видела пластырь, а прикосновение вдруг перестало доходить.

На серой двери медленно переместился свет.

Миша больше не покачивался. Глаза оставались открытыми, губы растянулись в улыбке. Большой палец Бориса никак не мог оторваться от перил. Саныч опускал блокнот; край страницы всё стоял у пряжки на груди.

Валерия повернулась к Дождику.

«Мне нужно слышать Глеба».

Она удерживала эту мысль и представляла его руку на своём локте: пластырь, трещинку возле ногтя, живые пальцы.

— Потише, — попросила Валерия. — Пожалуйста.

Существо прижало лапки к мокрому бетону.

Внутри Валерии что-то тонко потянулось.

Тёплая нота ещё держалась, но уже на самом краю. Она почувствовала её уход сначала во рту: пересох язык, захотелось сглотнуть. Под воротником стало холодно от пота. Потом заболели колени.

Глеб сжал её локоть.

На этот раз она ощутила каждый палец.

— Лера, — сказал он.

Голос был низкий и усталый. В конце шуршал воздух. Ничего прекрасного в нём не было; Валерия вдруг так обрадовалась этому шороху, что у неё сбилось дыхание.

Она посмотрела на людей.

На чужой неподвижной руке блестели часы. Фонарь по-прежнему освещал стену. В круге света медленно опускалась пылинка — одна, отдельная, за которой можно было следить слишком долго.

Остальные почти не двигались.

Валерии захотелось встать, выпрямиться, пройти к двери, оказаться где угодно дальше от трубы. Захотелось так резко, что она подалась назад.

Дождик отдёрнул переднюю лапку.

Из него пришёл маленький сухой звук. Дальше за ним было пусто.

Валерия остановилась.

Теперь она слышала его без тёплого, которое делало хорошим всё вокруг. Один короткий зов, без продолжения. Никак нельзя было назвать его красивым. От него сводило горло.

Она медленно вернула ладонь на выступ.

— Я здесь, — сказала Валерия. — Вот моя рука.

Дождик не двинулся.

— Я никуда сейчас не ухожу.

Слово «сейчас» она произнесла особенно осторожно.

* * *

Она даёт мне страшное место из другого большого.

Не сами тяжёлые удары. То, что остаётся под ними. Я слышу, как знакомый голос, который должен согревать, режет его изнутри.

Я ещё не знал, что так бывает.

Я убираю этот голос. Оставляю большому его сегодняшнее тяжёлое дыхание. В нём много неровного; я не трогаю.

Теперь она просит тише для себя.

Мне страшно убирать тёплое совсем. Под ним у неё идут быстрые удары. Они станут громкими, она поднимется, я снова не достану.

Я оставляю только самый край.

Тёплый голос поворачивается к большому, который всё время начинает заново. Его неровное проходит между ними. Я больше не ставлю под него мягкую старую ноту.

Другой большой дрожит. Она тоже.

Я жду.

Её опоры двигаются назад.

Внутри меня сразу делается пусто. Я не успеваю закрыть это место. Из него сам выходит короткий звук, такой маленький, что не может подняться даже до её головы.

Она останавливается.

Под её оболочкой быстро идёт живое. Я уже тянусь к ближайшему удару — положить дальше, оставить вокруг него побольше тихого.

Её голос возвращается раньше, чем я успеваю.

Между нами ложится большой мягкий край. По нему идёт её маленькая неровная дрожь.

Я кладу рядом переднюю лапу.

Не на него. Пока только рядом.

Она остаётся.

* * *

Валерия стояла на коленях возле выступа, положив ладонь рядом с Дождиком.

Без музыки было холодно. Заболела поясница. На плече ныло место, где с утра давил ремень прибора. Где-то позади медленно скрипела чужая подошва.

Дождик переступил ближе.

Утром он сам тянулся к её руке. Сейчас лапка остановилась возле мизинца. Маленькие пальцы не касались кожи; между ними оставалась узкая мокрая полоска.

Валерия попробовала напеть.

Голос вышел хриплый. На второй ноте она кашлянула.

Дождик поднял голову.

— Да, — сказала она. — Вот такая я на самом деле.

Она устала. Хотела домой, умыться. Сесть на кухне между матерью и дедом и немного помолчать, пока они говорят. Спросить, где ножницы, хотя сама утром убрала их в верхний ящик.

Дождик придвинулся ещё ближе.

Внутри неё возникло осторожное колебание. Он не возвращал тепло; будто проверял, можно ли подойти к нему снаружи.

Валерия чуть повернула ладонь.

Маленькая лапка легла на мизинец, как утром. Он опёрся на неё и подождал.

Через влажное прикосновение прошла долгая нота. Над ней поднялась другая, мягкая; между ними маленькое тело могло свернуться и заснуть. Один голос иногда удалялся, но другой оставался.

Теперь Валерия узнавала то, что уже видела, когда затихла вода. Закруглённая стенка была слышна: низкое проходило по ней, огибало тело, возвращалось с другой стороны. По изменению ноты она поняла, как открывается край. Вспыхнула влажная земля. По ней пересыпалось живое — множество быстрых отдельных звуков, за которыми хотелось пойти.

Большой голос оставался рядом.

Потом весь мир вытянулся вверх. Тёплый край отдалялся, низкое становилось всё тоньше. Там ещё должен был начаться ответ.

И остался маленький зов.

Валерия попробовала вдохнуть, но тело ждало ответа вместе с ним. Она уже знала, что сейчас придёт низкий голос. Должен прийти. Он всегда начинался чуть раньше, пока последний звук ещё дрожал внутри.

Ничего.

Она посмотрела на свою ладонь.

Дождик стоял на трёх лапках. Четвёртой держался за неё, едва заметно, одним пальцем.

Ребёнок, подумала Валерия. Совсем маленький.

Она не знала, почему решила именно так. Перед ней было чужое тело на четырёх тонких лапах. Но это ожидание ответа она узнала раньше, чем сумела назвать: ещё немного, сейчас услышат. Сейчас вернутся.

— Ты же совсем малыш, — сказала она.

Жёлтая полоска дрогнула под глазом.

Стоило вспомнить маленькое тело между двумя большими голосами, и её живот снова сжимался. Как рассказать об этом Глебу, она не знала.

Валерия подалась к Дождику.

«Я не они. Я не знаю, где они сейчас».

Лапка чуть сжала её палец.

— Но я здесь, — шепнула она.

В неё вошла одна невысокая нота.

Осторожная. Неуверенная, с тонким дрожащим краем.

Валерия кивнула, хотя никто не задал ей вопроса словами.

* * *

Я слышу её без мягкого, которое дал сам.

У неё саднит верхний голос. Внутри много тяжёлых коротких движений, а там, где она касается твёрдого, идёт боль. Я знаю, как сделать это ровнее.

Но она просила тише.

Я держу лапу на её тёплом краю.

В ней раскрывается далёкое место. Близко звенит твёрдое. Издалека доходит тонкое и частое. Два голоса идут рядом с её голосом. Низкий, с сухим шорохом, иногда замолкает надолго. Другой обходит его, отвечает ей.

Она может молчать. Они всё равно здесь.

Когда я слышу это, у меня самого поднимается ответ.

Совсем слабый.

Я уже давно не давал его никому. Всё время звал большой голос. Всё время слушал, как вода возвращается вместо него.

Теперь она ждёт, что я скажу.

Я поднимаю его. Чужие удержанные звуки мешают ему развернуться. Они заполняют меня, каждый требует своего продолжения.

Я отпускаю один край.

Он ударяется о твёрдое.

Я вздрагиваю.

Тёплый голос остаётся.

Можно ещё один.

* * *

Возле двери громко щёлкнуло.

Валерия обернулась: Борис убрал руку с перил, и застёжка ремешка ударилась о прибор. Он выдохнул резко, будто долго нёс тяжёлое.

Кирилл повернул голову. Очень медленно, но повернул.

Саныч сделал шаг, остановился возле опоры. Поднял раскрытый блокнот, но Валерия уже доставала из кармана телефон. Открыла переписку с матерью.

Сообщение так и осталось непрослушанным. Семь секунд. Возле значка стояло утреннее время.

Она нажала.

— Лер, ты к ужину будешь? Мы тебя подождём. Позвони, как освободишься.

В конце тихо звякнуло. Дома ставили посуду. Валерия увидела край кухонного стола, дедову руку на клеёнке. Мать, наверное, держала телефон у самого рта — так было слышно её дыхание.

Валерия провела пальцем по экрану.

Дождик приподнялся.

На мгновение она услышала мать совсем близко, хотя запись уже закончилась. Тот же вопрос повторился внутри, без шороха телефона, без кухни, где его произнесли.

«Я услышала, — подумала Валерия. — Не надо повторять».

Тихая нота оборвалась.

Она положила телефон экраном вверх на край кейса.

— Меня дома ждут, — сказала почти без голоса.

Дождик смотрел.

Валерия представляла их квартиру. На вешалке её старая куртка, под дверью дедовы тапочки: он всегда забывал убрать их с прохода. Мать уже поставила на стол три тарелки. Они не знали, что здесь всё ещё утро. Ждали, что она освободится и наконец позвонит.

Валерия посмотрела на телефон. Десять двадцать семь. На часах последнего вошедшего мужчины стояло совсем другое, вечернее.

— Мама и дед, — прошептала она. — Он тихий. Сядет что-нибудь чинить и напевает.

Она попробовала вспомнить низкое дедово мычание. Всего несколько нот; конец он опять бы просвистел. Во рту пересохло, свист не получился.

Короткий светлый звук пришёл под кожей и задержался, ожидая.

— А мама скажет: «Пап, потише».

На слове «пап» у Валерии дрогнули губы. Она увидела их обоих так ясно, что захотела прямо сейчас протянуть руку между трубами и коснуться кухонного стола.

Глеб отпустил её локоть. Валерия подтянула сумку ближе, расправила смятую ручку. Он посмотрел на сумку, потом на чёрную голову под трубой.

— Ты его с собой? — спросил он.

Валерия кивнула.

Глеб посмотрел на неё внимательнее.

— А дома что скажут?

— Я поговорю с мамой.

Мать протянет руку. Дед наклонится ближе: плохо видит без очков. Дождик услышит незнакомый голос. Тот первый скрип, ещё до прихода охранника, отозвался под рёбрами.

Валерия замерла, сжимая ручку сумки. Они оба подойдут к нему, ничего не зная.

Сначала наверх. Домой она сразу не повезёт. Даже если её отпустят.

Глеб подвинул кейс ближе.

— Сначала отсюда выберемся.

Валерия раздвинула края сумки. Вынула пакет с расходниками, банку салфеток, ножницы. Глеб молча забрал всё в кейс. На дне осталось смятое бумажное полотенце; она убрала и его, достала чистую мягкую салфетку, сложила вчетверо.

Подвинула сумку ближе к выступу.

Потом взялась за край и приподняла её, чтобы Дождик мог переступить прямо с бетона.

Синий узелок оказался возле жёлтой полоски на его голове.

— Смотри, — сказала Валерия. — Можно сюда. Я тебя понесу.

Дождик не двинулся.

В её горле прошёл тот короткий зов.

Она представила, как поднимается по лестнице. В одной руке сумка, Глеб идёт впереди с кейсом, придерживает серую дверь. В сумке тоже кто-то есть. Не остаётся на холодном выступе: идёт вместе с ними, слышит голос, когда захочет поднять голову.

— Я пока рядом побуду, — прошептала Валерия.

Ручка сумки врезалась в пальцы. Валерия перехватила её. Там, наверху, тоже будут люди, чужие голоса. Она не знала, хватит ли её голоса. Оставить Дождика здесь и уйти уже не могла.

Она осталась ждать.

Дождик поднял переднюю лапку.

«Только отпусти людей».

Валерия посмотрела на охранника, на полицейских, на незнакомого мужчину, который всё ещё прислушивался к чему-то у себя за плечом. Она думала о них по очереди. Каждый должен закончить движение, которое начал сам. Поставить ногу. Повернуться. Позвать кого-то.

«Они мне не угрожают. Они за нами пришли».

Нота задержалась.

Валерия отогнула мягкий край сумки, показала открытую молнию.

«Не нужно их держать, чтобы я осталась рядом».

Она не знала, можно ли так просить. Слушала собственное тяжёлое дыхание, держала сумку у края и ждала.

* * *

Тёплый голос зовёт меня туда, где ему отвечают.

Я слышу это место. Там звуки проходят сквозь прозрачное твёрдое. Над ним шевелится лёгкое, под ним много отдельных ударов: кто-то далеко поднимается, кто-то опускается. Внутри её голос встречается с двумя другими. Иногда они идут вместе, иногда каждый в свою сторону. Они не исчезают.

Она показывает мне, где можно лечь.

Но рядом стоят большие.

Я держу их каждый по отдельности. Если отпустить, они сразу станут быстрыми. Всё ударится обо всё. Я не успею спрятаться.

Тёплый край рядом с моей лапой дрожит.

Она тоже ждёт.

Я поднимаю один короткий звук. Не её. Свой.

Она не уходит.

Тогда я перестаю тянуть ближайший низкий удар.

Он проходит быстро, громко. Я прижимаюсь к холодному. Следующий идёт за ним сам, не спрашивая меня, куда ему лечь.

Тёплый голос вздрагивает.

Остаётся.

Я отпускаю ещё.

Внизу разрывается длинное мягкое. Отдельные голоса выходят из него, каждый со своей дрожью. Я не успеваю сделать их ровными.

Не делаю.

Большое, которое ждало знакомый голос, поворачивается. У него всё остро, всё живо, но ко мне оно не идёт. Большой с упрямым ритмом шумно втягивает воздух, совсем близко.

Я вздрагиваю снова.

Она даёт мне свои две короткие ноты. Неровно. На второй не хватает воздуха.

Я знаю их.

Под лапками край движется навстречу. Он пахнет чужим, сухим, но внизу есть мягкое место. Сбоку проходит её рука.

Я ставлю переднюю лапу.

Жду.

Потом другую.

Последний удержанный голос уходит сам. За ним бегут короткие быстрые удары, уже не мои. Мне очень страшно.

Я переступаю к её руке.

* * *

Первым Валерия услышала вдох Глеба.

Он оказался громче всего, что происходило вокруг: воздух прошёл по сухому горлу, зацепился, вырвался коротким кашлем. Глеб согнулся, опёрся ладонью о кейс.

Миша шагнул, потерял равновесие. Денис Петрович успел подхватить его за рукав. Охранник опустил руку и с недоумением посмотрел на собственные пальцы.

Фонарь качнулся. Световое пятно одним рывком прошло по стене.

Стало много звуков.

Кто-то спросил, что случилось. Щёлкнула застёжка, тяжело стукнула подошва. Борис заговорил одновременно с Кириллом, и оба замолчали, услышав друг друга.

Никто не начинал петь.

Валерия держала сумку у края выступа. Глеб подставил под дно ладонь. Дождик уже перенёс передние лапки на мягкую ткань; задними всё ещё стоял на бетоне.

В её горле тонко дрожало.

— Вот так, — сказала она. — Я держу.

Он шагнул.

Хвост соскользнул с мокрого края и целиком исчез в сумке. Дождик развернулся на чистой салфетке, поднял голову.

Жёлтая полоска показалась над отогнутой тканью.

В ту же секунду ожили радиостанции.

Из нескольких динамиков разом заговорили люди. Слова накладывались, сквозь них проходили знакомые голоса находившихся в зале — короткие обрывки передач, на которые снаружи теперь отвечали другие.

Валерия почувствовала, как Дождик сжался.

Вокруг первого резкого сигнала уже потянулось мягкое, знакомое.

Она положила палец рядом с его лапкой.

«Это отвечают. Слышишь? Нам отвечают».

Мягкое задержалось.

В рации Саныча кто-то повторял позывной.

Дождик повернул голову.

Валерия представила мать с телефоном в руке. Как та прислушивается, не кладёт его далеко, ждёт, чтобы дочь наконец отозвалась. Подумала об этом до конца, не торопя дрожавший возле неё маленький звук.

Чужой голос дошёл до конца.

Саныч ответил. Сначала назвал себя, потом сообщил:

— Все живы. Выводим людей. Нужны медики.

Он говорил и внимательно слушал каждое своё слово. Кирилл смотрел на него.

Снаружи ответили сразу.

— Принял.

Саныч на мгновение закрыл глаза.

Потом повернулся к Глебу:

— Можете идти?

Тот кивнул.

— Держитесь рядом. На лестнице не спешите.

Валерия подняла сумку. Глеб поддержал её снизу, пока она перекидывала ремень через плечо. Дождик спрятал голову под мягкий край. Она оставила молнию открытой.

Павел Степанович посмотрел на часы, затем на дверь.

— Я ж только спустился.

Он поднёс запястье ближе. На циферблате было ещё утро.

— Наверху посмотрим, — сказал Саныч.

Валерия прижала сумку к боку. Вес почти не изменился, только теперь приходилось держать её ладонью снизу, чтобы не качалась при ходьбе.

Глеб закрыл кейс.

Застёжка щёлкнула под его пальцем.

Валерия посмотрела на него. Он понял, коротко кивнул.

Впереди уже открывали серую дверь. Миша придержал её для охранника; за ними пошли сотрудники СОБР. Борис остался у поворота, пропуская остальных. Никто не спешил, но люди двигались сами, каждый в своём темпе.

Валерия сделала шаг.

Ботинок скрипнул.

Под самой ногой.

* * *

Когда первые люди показались в дверях, Сергей не сразу узнал Дениса Петровича.

Тот шёл чуть согнувшись, придерживая молодого за плечо. Миша оглядывался. У охранника в руке была фуражка, которой утром Сергей ещё не видел; значит, тот поднялся на пост и забрал её со стола.

Потом появились четверо сотрудников СОБР.

Сергей считал их, хотя уже понял, что выходят все.

Мужчина с кейсом. Женщина в светлой куртке. Рядом с ней Саныч.

Кирилл, Борис.

Дверь осталась открытой.

Никто не бежал. Никого не несли. Люди щурились от света, переминались, словно не понимали, почему машины стоят так близко и почему вокруг их столько.

Сергей подошёл к Денису Петровичу и остановился.

— Ну? — спросил тот устало. — Чего смотришь?

Сергей открыл рот и снова закрыл.

Молодой Миша вдруг обернулся к станции:

— А мы сколько…

Он не договорил.

За воротами уже была ночь.

* * *

На холодном воздухе Валерия запахнула куртку одной рукой. Второй держала сумку.

Вокруг пахло мокрой травой, бензином, чьим-то чаем. Возле ворот гудела лампа. У бампера стоял пластиковый стаканчик; его тонкую стенку вдавило внутрь, и свет проходил сквозь мутную складку.

Валерия посмотрела на телефон.

Двадцать восемнадцать.

Сеть появилась наверху, у самого выхода. Теперь на экране один за другим появлялись пропущенные. Мама. Мама. Начальник. Глеб — откуда-то из собственного недавнего прошлого. Ещё мама.

Она провела пальцем, добираясь до кнопки вызова.

— Сюда пока, — сказала подошедшая женщина с медицинской сумкой. — Голова не кружится? Сядьте, пожалуйста.

Валерия посмотрела на людей у ближней машины.

— Можно я здесь, с краю?

Женщина кивнула. Валерия села в открытую машину поодаль от остальных и поставила сумку на колени. Дождик спрятался под отогнутый край; возле её пальца осталась маленькая лапка. Когда женщина приблизилась, лапка сжалась. Валерия не убрала руку. Подождала, пока пальцы разожмутся.

Она набрала мать.

Соединение произошло так быстро, что Валерия не успела придумать первую фразу.

— Мам.

На другом конце молчали.

— Мам, я здесь.

— Где ты?

Вопрос прозвучал резко. В нём было столько удержанного за день, что Валерия невольно пригнула голову.

Дождик шевельнулся.

Её палец похолодел под маленькой лапкой. Изнутри осторожно поднялся ровный низкий звук.

«Не надо. Это моя мама. Она тоже испугалась».

Валерия подумала это, не отнимая телефон от уха. Звук остановился.

В трубке слышалось настоящее, прерывистое дыхание.

— Я на станции ещё, — сказала Валерия. — Мы вышли. Со мной всё хорошо. Меня сейчас посмотрят, потом ещё нужно будет…

Она посмотрела на Саныча. Он разговаривал с человеком возле машины и ничего ей не подсказывал.

— Я не знаю пока, когда отпустят. Я позвоню. Только ты не клади далеко телефон.

— Я и не кладу.

Мать сказала это тихо. Валерия закрыла глаза.

— Прости.

За её коленом прошуршала упаковка. Медицинская работница дождалась, когда Валерия откроет глаза, и показала на свободную руку. Та протянула её, не выпуская телефон.

— Дед как?

Мать не сразу ответила. Потом Валерия услышала, как та отвернулась от телефона:

— Пап, Лера. Сама, да. Всё хорошо.

Зашуршало. Трубку передавали из руки в руку.

— Лер?

Валерия крепче прижала телефон к уху.

— Я здесь, дед.

Он помолчал. Было слышно, как втянул воздух носом, собираясь что-то сказать.

— Ты поела?

Валерия посмотрела на тёмную станцию. На людей возле машин. На Глеба, который сел на бордюр и осторожно отклеивал старый край пластыря.

— Дома поем.

— Я тебе оставил.

Он сказал это тем же голосом, каким утром позвал её завтракать. Валерия погладила синий узелок на ручке сумки.

— Спасибо.

Она хотела объяснить, почему не позвонила. Но вместо слов выдохнула прямо в трубку.

Дед не торопил.

Валерия поднесла ладонь к открытому краю сумки. Дождик держался за палец, не мешая ей слушать.

Мать снова взяла телефон.

— Я за тобой приеду. Скажи, когда можно.

— Ты пока не приезжай. Я здесь ещё побуду.

Валерия провела пальцем по влажной лапке. Та держалась за неё, не сжимая.

— Мам, мне ещё с тобой поговорить надо. Потом. Не по телефону.

На другом конце стало тихо.

— Приезжай, — сказала мать. — Поговорим.

* * *

Я слышу другой большой голос.

Он приходит из узкого твёрдого, которое она держит возле головы. В нём сухой шорох, знакомый по её памяти. Он далеко. Между нами много отдельных расстояний, но голос проходит их все и доходит до конца.

Она отвечает.

Я жду рядом.

Вокруг слишком громко. Твёрдое стучит, большое дышит, далеко кто-то быстро даёт один резкий звук за другим. Я могу раздвинуть их. Уложить так, чтобы ни один не касался меня.

Но тогда и этот ответ придёт не сразу.

Я держусь за её палец.

Тёплый голос уходит к другому. Возвращается. Опять уходит.

Я слышу, где он теперь.

И не зову его обратно.

* * *

Глеб принёс бутылку воды. Открутил крышку и подержал, пока Валерия сделала несколько глотков.

— Маме позвонила?

Она кивнула.

— И деду.

Он протянул крышку. Валерия попыталась завернуть одной рукой; крышка пошла криво. Глеб забрал бутылку, поправил резьбу.

Некоторое время они молчали.

— У сестры теперь внучка на том рояле играет, — вдруг сказал он.

Валерия подняла глаза.

— Она мне записи всё время присылает. Я даже не всегда слушаю.

— Теперь послушаешь?

Глеб пожал плечом.

— Сегодня — нет. Хватит с меня пока.

Он сел рядом на бордюр и поставил бутылку между ботинками.

Издалека донёсся короткий смех. Кто-то резко хлопнул дверцей. Валерия заметила, как Саныч обернулся на этот звук, подождал и только потом продолжил разговор.

Она погладила большим пальцем край сумки.

— Дождик.

Маленькая голова повернулась к ней.

Изнутри пришёл ответ — две тихие ноты. Он дал им закончиться.

Валерия наклонилась ближе.

— У нас во дворе по утрам птицы поют. Особенно одна. Рано начинает, ещё темно.

Она поправила мягкую ткань возле его хвоста.

— Окно откроем. Вместе послушаем.

Дождик поднял лапку.

Валерия подставила палец.