Дорога для двоих

ПРЕДИСЛОВИЕ или та часть книги, которую никто не читает

Ну а что, разве нет? Лично я эту часть обычно пролистывал. По крайней мере, в детстве. Что в ней может быть интересного? В лучшем случае — какая-нибудь занимательная история из жизни автора, подвигнувшая его написать сей опус. В худшем — мудрёный многостраничный комментарий с пояснениями того и сего от критика/переводчика/редактора/внучатого племянника подруги троюродной сестры автора (нужное подчеркнуть), почему-то решивших, что ты, дорогой читатель, в этих пояснениях обязательно нуждаешься.

И всё-таки иногда без этой части не обойтись. Особенно когда работаешь с таким непростым материалом, как коллективная повесть — а я настаиваю, чтобы «Дорога для двоих» воспринималась именно так.

Безусловно, каждый рассказ «Дороги…» можно рассматривать и в отрыве от остальных, как самоценное произведение: сюжетно они никак друг с другом не связаны. Ты запросто можешь начать читать, скажем, с третьего рассказа, полностью проигнорировав первые два; никаких трудностей в понимании происходящего это у тебя не вызовет.

И всё же помни, что перед тобой не просто сборник разрозненных историй. Это полотно, скроенное девятью авторами из разных героев, времён и мест, которые, тем не менее, неразрывно связаны друг с другом не всегда уловимыми на первый взгляд мелочами. Это мозаика из девяти осколков: каждый рассказывает свою, отдельную историю, но все вместе они — ещё одна, большая история.

История двух душ, скользящих рука об руку сквозь время и пространство.

ИТАК, С ЧЕГО ЖЕ НАЧАЛАСЬ «ДОРОГА ДЛЯ ДВОИХ»?

Идея проекта впервые проклюнулась в теперь уже далёком 2015 году, во время очередного заседания астанинского литературного клуба «Пегас». На тот момент всё выглядело простенько и невинно: поэты (каковых в «Пегасе» большинство) изъявили желание попробовать свои силы в прозе, накропав по небольшому рассказику. Было только одно обязательное для всех условие. Каждый из авторов должен был включить в свой рассказ чисто символический общий элемент — запах жжёного сахара. Так сказать, для единообразия. Почему-то тогда это нам показалось забавным.

Ну, а дальше завертелось.

Первый этап работы был самым бурным. Собрания, дискуссии, мозговые штурмы проводились едва ли не каждую неделю. Новые идеи принимались и отбрасывались. Авторы приходили и отсеивались под гнётом мук творчества, идейных противоречий и банальной лени, пока не выкристаллизовался окончательный состав — тот, который ты, собственно, можешь увидеть, заглянув в содержание книги.

Совместное авторство — это, конечно, отдельный разговор. Подчас и двоим соавторам бывает тесновато в рамках общего творения, а уж если таких соавторов девятеро, тут остаётся только идти ва-банк: либо всё, либо ничего. И мы пошли.

Не скажу, что всё было гладко. Были и задоринки, и сучки, однако надо отдать должное терпению и энтузиазму ребят: каждый из них был открыт для сотрудничества и готов идти на уступки. Без этого проект накрылся бы медным тазом ещё в зародыше.

Ещё одной важной вехой в истории «Дороги…» стало появление в ней маленького чуда по имени Мария Галущак — молодой, но очень талантливой художницы родом из Алматы. Маша самоотверженно вызвалась проиллюстрировать наши рассказы и, невзирая на критическую нехватку времени, с блеском довела дело до конца. Проникнувшись каждой историей, она сумела создать серию невероятных по своей глубине и красоте иллюстраций, которые привнесли в наш проект новые, дополнительные смыслы и метафоры и ещё ярче подчеркнули его самобытность. Вне всякого сомнения, без её вклада эта книга многое потеряла бы.

Что касается самих рассказов, на их написание и полировку ушёл почти год. Ещё год заняло прописывание интерлюдий, призванных стать той связующей нитью, на которую мы планировали нанизать все работы — как бусины на ожерелье. Что тут скажешь: мы никуда не торопились и дедлайнов себе не ставили. Предпочли работать медленно, но верно.

Внезапно на каком-то этапе мы ощутили, что наши рассказы будто бы взаимодействуют друг с другом. Они общались, словно живые существа, проникали друг в друга, срастались тонкой сетью внутренних отсылок и всевозможных «пасхалок» — как явных, так и скрытых. Это было похоже на игру в «Снежный ком»: кто-то из авторов вводил новый элемент, а все остальные подхватывали его, добавляли к нему что-то от себя и пускали дальше. На наших собственных глазах проект обретал форму, объём и трансформировался в нечто гораздо большее, чем просто сборник прозы от поэтов.

Что именно из всего этого вышло в конечном итоге — судить, конечно, уже тебе, мой друг. Мы же, как авторы, можем дать тебе только один напутственный совет: отправляясь в путешествие по «Дороге для двоих», попробуй также смотреть на неё, как на своеобразную игру. Ищи в ней тайные связи и подсказки. Позволь ей говорить с тобой.

Ведь кто такие эти таинственные «двое» из названия, если не ты и та история, что вот-вот откроется перед тобой?..

Борис Ипатов, Астана, Казахстан, 18 октября 2017 г.

ПРОЛОГ: ПАЛОМНИКИ (автор — Борис Ипатов)

То, что гусеница называет Концом Света, Учитель называет бабочкой.

«Иллюзии», Ричард Дэвис Бах

Индра так и не смогла привыкнуть к ощущениям, сопровождавшим Прыжок. Даже после стольких лет странствий в этих чувствах неизменно находилось что-то новое — нюансы, соцветия, грани, полутона, дотоле неизведанные, незамеченные, нераскрытые. Возможно, причина — в том, что ей ещё ни разу не доводилось дважды совершать его с одними и теми же Плясунами. Или двух одинаковых Прыжков не может быть в принципе?

…Синеватые стволы уходили ввысь, сливаясь над головою в сплошной свод, теряясь во мраке. Отовсюду доносились еле слышные шуршание и шелест местных обитателей. Невидимая луна цедила меж деревьев свои лимонные лучи. Чуткий олень прислушался к возне за кустами и тут же канул в лес…

Ровный, поставленный голос продолжает начитывать текст в наушниках-«ракушках» — будто бы нарочито безмятежно, самим своим звучанием входя в диссонанс с тем, что творится сейчас вокруг.

…Андре бежал — хотя нет, правильнее будет сказать — прорывался через чащу. Обильная листва хлестала его по щекам, ветви свивались на шее и на груди, низкие стебли охватывали колени, словно намеренно чиня ему препятствия. Рубашка Андре липла ко взмокшей спине, желудок пел серенады от голода, а два тяжёлых саквояжа оттягивали правую руку. Фонарь в левой давно уже погас. Путник тяжело дышал.

И тем не менее, он не мог позволить себе остановиться ни на секунду. Он не видел своих преследователей, зато слышал их более чем отчётливо: они перекликались в ночи гулким, хриплым лаем, подвывая от азарта…

Люди напряжены и сосредоточены. Мышцы дрожат, наполняя воздух звоном. Все взоры прикованы к нише в полу, до краёв наполненной маслом, и к двум телам в ней — нагим, лоснящимся, скользящим и порой переплетающимся в столь замысловатые фигуры, что Индра уже не может с уверенностью определить, где заканчивается одно из них и начинается другое.

Движения Плясунов плавны, неторопливы и отточены многократным повторением, но отнюдь не наиграны, не замылены. Кожа трётся о кожу. Плоть проникает в плоть. Простое проявление любви, размыкающее пространство и время.

Люди смотрят неотрывно, возбуждённо, и всё же никто не пытается трогать себя даже украдкой. В этом причудливом акте вуайеризма нет ни капли похоти — одно лишь безграничное благоговение.

…начали покидать его. И вот, в тот самый миг, когда он почти готов был сдаться на растерзание незримым когтям и клыкам, он увидел то, что меньше всего ожидал здесь увидеть. В просвете между деревьями, прямо перед ним мелькнуло сиреневое платьице, и раздался смех — тонкий, переливчатый, похожий на звон бубенцов…

Плясуны постепенно начинают замедлять свой танец, подводя это завораживающее действо к своему завершению. В воздухе над ними вдруг проявляется странное оптическое явление: что-то преломляет свет, и он начинает струиться по неспешно сжимающейся двойной дуге, точно обтекая некую преграду, очерчивая её огненным контуром, больше всего напоминающим крылья гигантского мотылька. Это сворачивается Поле Искажения, запоздало понимает Индра. «Крылья» всё уменьшаются, тают — до тех пор, пока не исчезают совсем.

Остаются только двое в масляной ванне. Мужчина и женщина. Разбитые и продрогшие. Прыжок отнял у них практически все силы. Того, что осталось, им едва хватает, чтобы самостоятельно подняться на ноги. На их трепещущие плечи тут же накидывают хламиды и спешно уводят вглубь корабля.

Одновременно с этим купол залы становится прозрачным. Публика разражается многоголосым восторженным вздохом.

Земля!

Она нависает над их головами величественным сияющим монументом — памятником самой себе.

В ней мало осталось от того, какой Индра её помнила. Теперь это грандиозное полотно, щедро расписанное всеми возможными оттенками синего и белого, с редкими вкраплениями бурого, серого и чёрного, кажется совершенно остывшим и безжизненным. С севера шапка ледников подступает почти к самому экватору. Поразительно, как там кто-то ещё может жить.

…На мгновение Андре застыл, как вкопанный, позабыв обо всём — даже о том, что на него идёт охота: так велико было его удивление. Но смех зазвенел с новой силой, совсем рядом, и Андре внезапно понял, что его зовут. «Следуй за мной! — говорил смех. — Доверься мне! Я выведу тебя отсюда». И Андре доверился.

Тотчас же у него точно открылось второе дыхание. Лихо перемахивая через прожорливые пасти буераков и змеистые щупальца корней, уворачиваясь от тянущихся к нему многопалых сучьев, он полетел на этот чудный серебристый звук — его последний маяк во мгле кромешной безнадёги…

Со всей грацией, на какую только способна неуклюжая, тысячетонная консервная банка, «Вильварин» совершает пируэт в невесомости, готовясь к стыковке. С этого ракурса через купол виден крохотный бесформенный комочек, от которого к поверхности планеты тянется едва приметная нить — точь-в-точь высосанная пауком муха, болтающаяся на паутинке. Впрочем, Индре прекрасно известно, что в космосе все пропорции обманчивы: на деле «муха» — это колоссальнейшая конструкция, простирающаяся на многие сотни километров и без труда способная вместить в себе дюжины кораблей подобных «Вильварину».

Такова она, Вавилонская башня нового времени. Последний уцелевший мост между людьми, что живут на небесах, и богами, что обретаются на земле.

Весь процесс стыковки занимает около часа. Пассажиры покидают корабль через разверзшийся шлюз и единым потоком движутся к гидравлической платформе, которая должна доставить их прямиком вниз — в лоно мира, некогда их породившего.

Пока они со скоростью пули мчатся навстречу ледяной поверхности, голос чтеца сопровождает Индру неотступно:

…Когда же и эти силы стали иссякать, лес неожиданно выпустил его из своих объятий: стволы деревьев расступились в стороны, открыв взору Андре невероятного размера поляну, утопающую в лунном свете. Чтобы пройти её из конца в конец, понадобилось бы полчаса, не меньше.

Но даже не это было самым занятным.

Посреди поляны, на вершине могучего кособокого холма возвышался дом…

«Он больше не в силах что-либо изменить, — не то думает, не то подхватывает Индра отголосок чьей-то давным-давно затерявшейся мысли. — Не в силах. Как и я».

Бело-голубая твердь стремительно приближается к ней.

МЕЖДУ СВЕТОМ (автор — Илья Фахрутдинов)

Жадно пьёт нектар Бабочка-однодневка. Осенний вечер.

Мацуо Басё

I

«Я больше не в силах что-либо изменить».

Вагон метро, словно горячий эритроцит, заряженный кофеином, нёсся сквозь подземные артерии города. Кислый запах человеческого пота смешался с ароматом цветочных и фруктовых эссенций и пропитывал каждого в этой душной капсуле. Множество людей, занятых каждый своим, спешили в неизвестных направлениях.

«Торопятся», — подумал я с тянущим чувством зависти. Урвать улетающую жизнь, рассмотреть бесконечного феникса и отпустить, не в силах более сдерживать. У каждого из них есть нечто — запас, но никто не может похвастаться количеством. Всем по чуть-чуть, понемногу.

Продолжая рассматривать попутчиков, я прислонился затылком к холодному стеклу и посмотрел вверх, на люминесцентные линии. Искусственный свет. Всё существование стало искусственным, подпитываемым иллюзорными мечтами и сверхтехнологичными товарами. Всё, чтобы заставить забыть о тонких материях человечности. Мы достигли вершины прогресса, и это медленно нас пожирает.

Перенаселение. Люди, ходящие по головам друг друга.

А ведь всего несколько десятилетий назад онкология свирепствовала на Земле. Но пробил светлый час, когда все новостные сводки кричали большими буквами: «РАК ПОБЕЖДЁН!». Бледные, потерявшие волосы люди потянулись в клиники за волшебной инъекцией. Спустя время те же новостные порталы уже печатали интервью с последним победившим опухоль героем. Каждый верил, что всех ждёт светлое будущее.

При помощи науки человечество справилось с бедностью и войнами, перейдя к модели почти утопического общества. К сожалению, такая модель не живёт долго, но осознание этого пришло слишком поздно…

Я помню, как мы из Швеции отправлялись на заполярные российские станции, чтобы перенять опыт устроения жизни в условиях низких температур. Помню, как пили ледяную водку и парились в суровых северных банях. Как русские кричали: «Какой ты Андерш? Ты же наш! Андрюха ты!», — и после всего этого чокались. Это у них называлось «заложить за воротник». Странные русские. За полгода экспедиции мы сроднились, и когда прощались, скупые мужские слезы замерзали прямо на щеках и жгли.

Скоро выяснилось, что все северные земли освоены и там живут счастливые люди, строят семьи и свой быт. А Китай стал стремиться ввысь: новые разработки в области строительства подтвердили великое звание Поднебесной.

Но карточный домик рано или поздно рушится. Первый тревожный сигнал поступил с теплиц и полей. Плодородных земель становилось всё меньше и меньше, а количество людей росло в геометрической прогрессии. Попытки заменить овощи и фрукты синтетикой провалились. На составление программ взвешенного рациона и полноценного питания были брошены силы лучших диетологов со всего мира.

Справились на первое время…

Вот только цепная реакция уже была запущена: за продовольствием потянулось всё остальное.

— «Сольна-центрум», — объявил искажённый голос сквозь ретрансляторы.

Живая масса людей нескончаемым потоком разливалась по одной из самых красивых станций метрополитена. Я вышел из вагона последним и спокойным шагом направился к эскалаторам. Механическая лестница потянула по красному, выдолбленному в скальной породе туннелю, к поверхности, создавая впечатление, будто поднимаешься по гортани к самому рту. Множество людей уже у выхода в город становились разноцветной рвотой, выплёскивающейся на тёмные улицы, залитые неоном от множества витрин. Моё пальто контрастировало с радугой бессонной жизни, и я решил добираться до своего жилища маленькими параллельными улочками.

Ключ медленно повернулся в замке, и я, войдя в квартиру, освободился от тяжёлых ботинок, что весь день вызывали дискомфорт. Коридор был с гардеробом и полками. Всё на своих местах: несколько пар рабочей, тёплой обуви, в гардеробе — пальто, куртка и пиджак. Я щёлкнул переключателем, и гостиная ожила мягким светом торшера, стоявшего рядом с диваном.

В квартире не было люстр. Только светильники. Встречались и свечи. Яркий свет напоминал о семейном уюте, которого в моей жизни не было уже год, поэтому всё освещение я сменил на дешёвые источники света из IKEA. Подойдя к бару и бросив в тамблер три кубика льда, наполнил его восемнадцатилетним односолодовым виски. Давая напитку остыть и впустить в себя талую воду, решил умыться.

Ледяная вода обожгла испещрённые мелкими морщинами щёки. Я взглянул на себя в зеркало: вымотанный пятидесятилетний мужчина в рубашке с туго завязанным галстуком. «Белый воротничок». Полярные исследования сменились офисом с водой из кулера и воздухом из ионизатора. Измерительные приборы — планшетом и компьютером. Разговоры под холодным звёздным куполом — молчанием на общей кухне.

Взяв бокал и пульт от стереосистемы со стола, нажал на кнопку воспроизведения и сел на диван. Комната наполнилась кристально-чистым звуком джаза — последней радостью в моём беличьем колесе.

Растворяясь в удивительных фортепианных пассажах великого Телониуса Монка, голова пустела, а тело расслаблялось с каждым новым глотком «воды жизни».

II

«Я больше не в силах что-либо изменить».

Мысли пробивались сквозь нескончаемый шум городского метрополитена. До моей конечной точки оставалась ещё пара станций.

Появилась.

Я повернула руку внутренней стороной запястья, чтобы вновь убедиться: появилась сегодня утром. Прошло уже восемь часов, а я всё ещё не верила. Словно крутящаяся монетка на столе, рука поворачивалась по моему велению то тыльной стороной ладони, то внутренней, и каждый раз взору представала татуировка. Подарок современного режима.

Acherontia styx.

Отвратительного, жёлто-чёрного окраса бабочка из семейства бражников, рода «мёртвые головы». Предвестник конца.

Перестав поворачивать кисть, я откинулась на холодное стекло мчащегося вагона. Люминесцентные иглы пронизывали потолок, освещая тех немногих, кто в столь поздний час куда-то направлялся. Я же еду домой. Сегодня утром жизнь потеряла всякий смысл. А был ли он?

До ухода Йоргена я была уверена, что встречу этот нелёгкий момент не одна. Месяц, ровно месяц назад, появился его бражник. Он позвонил, сказал, что хочет уехать в свои родные земли — небольшой портовый городок Лулео, — повидать тех, кто хранит воспоминания о нём. Я не была против, просто не могла противиться его желанию. Лишь сказала: «Береги себя», на что он нехорошо ухмыльнулся. Мне осталась маленькая квартирка в панельном доме, недалеко от станции «Неккрусен». Одна небольшая комната с типичной скромной шведской мебелью и кухня с квадратным столом и двумя стульями. Кому-то это жильё достанется от меня, но я не знаю будущих хозяев — таковы правила.

Лучшие мировые специалисты по международным отношениям пришли к простому решению проблемы перенаселения. Запланированная смерть. Каждому человеку в соответствии с его местом рождения выделялось определённое количество лет. Столичным жителям везло меньше всего: около тридцати. Отдалённым северным городкам — почти шестьдесят, целая жизнь. Исключения — работники медицины, сферы образования, политики и, конечно же, представители поколений, которым ещё не вживляли капсулу при рождении.

Татуировка на руке лишь предупреждала, что у меня остался месяц. По прошествии этого времени необходимо было явиться в государственное учреждение носившее название «Институт Аида», фасад которого украшала латинская фраза «Memento mori», дававшая понять — сбежать не удастся. Тех, кто не приходил, злой рок всё равно настигал, но уже со страшными мучениями.

Институт представлял собой трёхэтажное здание. Цокольный этаж, оборудованный под крематорий, находился под землей. Человек — лишь материал. Жир шёл на изготовление мыла, часть органов на медицинские исследования, а кости превращались в прах. На мою долю жителя северной столицы пришлось, как оказалось, тридцать два года. Йоргену — тридцать семь. Наверное, его душа уже покоится; мы не держали связь после его ухода.

— Станция «Неккрусен», — объявили через громкоговорители.

Мне пора было выходить. Тихий район вдалеке от сердца Стокгольма в сумерках превращался в декорации фильма в жанре нуар. Неподалёку от станции можно было увидеть небольшую группу молодых людей. Продавцы и покупатели. Когда люди поняли, что их время отмерено заранее, решили пробовать в жизни всё. Наркотики не были исключением. Умрёшь ты сейчас или через годы — не имеет значения. У всех были свои планы на последний месяц: кто-то уходил в горы, кто-то ехал в Норвегию, чтобы прыгнуть с Языка Тролля и свести счёты красивейшим способом, кто-то оставался с семьёй.

Я не знала, что мне делать. Семьи нет, путешествовать не хотелось, а идти раньше времени в «Институт» даже невообразимо. А вдруг всё-таки обойдётся? Надежда — самое сильное, что течёт по моим венам.

— Эй, не хочешь порезвиться? — крикнули из тёмного переулка.

Ускорив шаг, в несколько мгновений оказалась перед подъездом. Наскоро повернув ключ и захлопнув за собой дверь, почувствовала себя в безопасности. Татуировка снова попалась на глаза.

«Какой неистребимый инстинкт самосохранения», — ехидно подумала я про себя.

Через два лестничных пролёта стояла уже перед своей квартирой, держа в руках контейнер с фастфудом, который дала мне соседка, попавшаяся навстречу.

— Есть ужин. Отлично. — Кажется, я на грани сумасшествия. Но мне больше не с кем было говорить, кроме как с собой.

Зайдя в квартиру, освободилась от верхней одежды, поставила в микроволновую печь еду и стала переодеваться. Накинув на себя только футболку, открыла бар и изучила ряд разных бутылок. Жребий пал на французское вино, Chateau Cantemerle — красное сухое. Из кухни послышался звук готовности пищи. Взяв бокал, я устроилась напротив окна и наблюдала, как падает снег, освещаемый тускло-жёлтым сиянием уличных фонарей.

III

Мне не грозило появление бражника на запястье. Я из последнего поколения, кого миновала участь отсчёта времени. Спустя год после моего рождения были введены жёсткие меры контроля жизни. Большинство тех, с кем я ездил в экспедиции, уже превратились в посеребрённые сосуды на чьих-то каминах. Друзья, знакомые, коллеги — всех забирал бражник. Помню, как они боялись появления татуировки. Торопились жить: прыгали с парашютом, угощались кокаином, путешествовали в страны «третьего мира», спали со всеми без разбору, играли в рок-группах.

К сожалению, моя вторая половинка была уже из нового — как его называли, «скоростного» поколения. Я знал, что рано или поздно Acherontia styx появится и на её запястье, но гнал эти мысли прочь. Она не говорила, как хочет провести свои последние дни, и мы старались не обсуждать это. А потом в один из дождливых дней, я нашел записку на кухонном столе с единственным словом: «Люблю». Она даже точку не поставила. Знаки препинания могут многое рассказать: ставя точку, мы подразумеваем конец — уверенный и необратимый; используя многоточие, даём адресату надежду. А здесь…

Лишь «Люблю»…

Когда я увидел то послание, — ещё даже не узнал содержания, — внутри меня уже всё опустилось, было страшно развернуть листок бумаги. И тонкие, округлые линии её букв врезались в самое сердце так глубоко, что не было слов кричать. Я опустился на стул и, молча, смотрел в окно, думая, что не в силах что-либо изменить.

С тех пор минуло уже больше года. Каждый день был пуст. Смотря по утрам в зеркало, я задавался лишь одним вопросом: «Зачем?». И, как запрограммированный, отправлялся в мир обречённых. Или счастливцев?

Что меняется в нашей жизни, когда мы знаем, что спустя тридцать дней превратимся в пыль? Мне этого никогда не постичь.

Бытие задаёт только вопросы. И, прожив годы, накопив опыт, мы лишь на миллиметр приближаемся к истине.

Сидя в баре отеля, я искал свою истину на дне янтарной смеси виски и лайма.

— Мистер Ханссон, ещё одну? — спросил бармен, глазами указывая на пустеющий бокал.

— Будь добр, Мио.

— Конечно сэр. — Он по-дружески улыбнулся мне, забирая тамблер.

Коллеги с работы однажды советовали заказать девочку, дабы отвлечься от всех этих мыслей, но я так и не решился. Ведь может статься, что я окажусь последним её клиентом. Поэтому, чтобы поддерживать психику на должном уровне, я иногда выпивал и говорил с барменом. Иногда это спасало.

Не знаю почему, но мысль о самоубийстве я сразу отбросил, думая: вдруг что случится, и всё вновь качнётся ближе к свету.

— Сэр, а каково это? — Бармен вырвал меня из потока размышлений.

— Что? — И, тут же поняв, к чему он клонит, продолжил: — Быть последним на земле «живым»?

— Да, — осёкся Мио, понимая, что задал неуместный вопрос.

— Дерьмово. Ведь все, кого ты встречаешь на пути, наверняка уйдут раньше тебя.

Мио замолчал. Затем закатал манжет рубашки и показал своего бражника.

— Вчера появился, — грустно произнес он. — Посоветуйте что-нибудь, мистер Ханссон. Не знаю, что теперь.

— Если б я знал…

IV

Небо над Стокгольмом с каждым мгновением становилось всё мрачнее. Дождь был неминуем. Тяжёлые октябрьские тучи осязаемо давили на грудь, сумерки сгущались, и то тут, то там зажигались уличные фонари. Прозрачные витрины магазинов пропускали свет, а тёплые окна баров и ресторанов манили к себе.

Я торопилась с работы домой, в свою уютную клетку, закрыться и ждать. Ждать завтрашнего дня, а завтра уже ждать послезавтра, и так, считая часы, идти к другому свету, не зная, что за ним.

Пошёл дождь, и словно что-то рухнуло с моих плеч: тяжесть, боль утрат, ожидание ответов, проклятые рабочие будни. Всё перестало иметь значение с первыми каплями, и я замедлилась. Жизнь внезапно замерла, затихла, оставляя меня в гармонии между вопросами и ответами. Наступил внутренний порядок.

Сатори.

Выдохнув и оглядевшись по сторонам, я увидела мужчину, сидевшего ко мне спиной за барной стойкой одного из отелей. Словно картина Эдварда Хоппера, он выглядел так одиноко. Перебежав через улицу, я вошла в бар. Он посмотрел через плечо прямо на меня. Кольнуло в самое сердце. На миг показалось, что мне нечем дышать. Карие глаза, подчёркнутые тонкими линями морщин. Потухший взгляд, выражающий необъятный жизненный опыт, и в то же время кажется, что десятью этажами выше ему разбили сердце. И вот он здесь. Смазывает шестерёнки души виски.

— Белое вино, пожалуйста.

Я выбрала пустое место через один стул от этого мужчины. На нём был строгий костюм, но верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а галстук — развязан. Это придавало ему усталый вид.

Он вновь посмотрел на меня.

— Мисс, добрый вечер. — Выдержав паузу и немного склонив голову в мою сторону, продолжил: — У Мио, этого замечательного бармена, вчера появился бражник. Конечно, это не моё дело, но смотрю, у вас тоже он есть. Не подскажете, что же ему дальше делать, а то я не советчик в этих делах. — Он показал свои запястья.

Пусты.

На взгляд ему было около сорока пяти, и я знала, что у него просто обязана быть татуировка предвестника. Но очевидный факт немного сбил меня с толку.

— Вы — «последний»? — спросила я.

— Да. — Он отвёл взгляд и тяжело вздохнул.

Его реакция меня вдруг взбесила: у него есть самое ценное — время, а он просто сидит в баре.

— Злитесь? — Его слова будто были адресованы не мне, и, не дав парировать, он тут же продолжил: — Между нами нет разницы. Да, мне пятьдесят. У меня есть всё — здоровье, дом, работа. А смысла нет. Жену бражник «унёс» год назад. Дети, спросите вы? Они из такого же поколения. В восемнадцать бросились за мечтой. Сын разбился на мотоцикле на горном серпантине Италии: он сам этого хотел. Лишь позвонил и произнёс: «Мам, пап, я купил мотоцикл, бабочка на руке». Дочь бросилась со здания, которое сама же проектировала. Хотите еще подробностей?

— Извините.

Всё внутри сжалось. Если я до сих пор не принимаю факт о Йоргене, то каково должно быть этому мужчине?

— Вы простите меня, просто… — Он осёкся, ища слова. — Так давит это. Меня Андерш зовут.

— Орли.

— «Мой свет», если не ошибаюсь? — Он улыбнулся, и меня вновь кольнуло.

— Вы правы. — Скрывая свою нервозность, я отпила из бокала.

— А что с вашей жизнью?

— Моего мужа, как и всех, забрала бабочка. — Я повернула кисть и показала свою татуировку. — Моя появилась два дня назад. Теперь у меня есть двадцать девять дней на поиск сокровенного смысла жизни.

— Сожалею.

— Вы ведь сами сказали, мы с вами мало чем отличаемся.

Я улыбнулась. Необъяснимое тепло разливалось по телу. До смешного глупо всё это в тридцать два.

— Ладно, мне пора. — Его слова насторожили меня. — Вас проводить, Орли?

— Я не против.

V

Район станции Некруссен. Букет белых лилий и внутреннее спокойствие. Я позвонил в домофон.

— Входи, — раздался голос Орли.

Мне приходилось несколько раз останавливаться на лестнице: сухой кашель буквально сбивал меня с ног. Недуг начался пару дней назад и одолевал приступами по нескольку раз в день.

— Это ты так кашлял? — спросила она, принимая цветы

— Да, что-то с горлом.

— Проходи на кухню, сейчас что-нибудь придумаем.

Разувшись, я окинул взглядом квартиру. Уютно. Чувствуется, что здесь живёт женщина. Внезапно я ощутил удивительно знакомый запах. Такой аромат бывал в нашем доме, когда простывала дочка, и жена готовила ей простой сахарный сироп.

— Вот, выпей. Только осторожно — горячее.

Орли протянула мне ложку с вязкой жидкостью коньячного цвета.

Да, это было то самое средство от кашля — плавленый сахар.

Потеряв контроль, я заплакал.

Воспоминания нахлынули с неведомой силой. В голове проносились картины прошлой жизни. Я помнил всё. Как встретил Анну, как родились у нас Кирси и Эспен, звонки о бражниках и последнюю записку.

Орли молча обняла меня. Шторм негодования рос во мне, но сил не было никаких. Ей осталось четырнадцать дней, и я не мог ничего с этим поделать.

— Орли, ты мой смысл.

Она нежно обхватила мою голову руками и посмотрела в глаза.

— А ты — мой.

VI

Два дня.

Жизнь обрела смысл в последний месяц. Мы сидим в гостиной, залитой светом ночных фонарей. Тихая музыка сливается со звуком его дыхания. Вся вселенная заключена в это мгновение. Спокойное течение любви. Мне бы так хотелось остановить время, остаться здесь и с ним.

— Ты ведь пойдёшь со мной в «Институт»?

— Хочешь, чтобы я был рядом?

— Очень.

— Хорошо.

Его прикосновения, взгляд, запах, воспоминания о нас — это всё, что я заберу.

Верю в карму.

VII

— Подожди, сейчас вернусь.

Она сидит в кабинете совершенно одна, спиной к двери, так что открывается невероятный вид на закат через окно во всю стену. Исследования показали, что закат это лучшее лекарство от нервозности. Врач только что вышел со словами:

— Немного в горле будет першить, а так больше никаких побочных явлений. Вы остаётесь в сознании до тех пор, пока солнце не скроется за горизонтом. — И занялся подготовкой инъекции.

Найдя стул, спиртовую горелку, две ложки и несколько кубиков сахара, я подошёл к доктору.

— Я с ней, мистер Триггви. — Так звали врача, согласно нашивке на халате.

— В каком смысле?

— Хочу, чтобы вы мне тоже сделали укол.

— Но вы ведь «последний»?

— Да, я «последний», но не хочу быть одиноким. Она — мой свет. Вы мне поможете?

— Она ваш смысл? Это и есть ответ?

— Да.

— Значит всё дело в любви? — спросил он, опустив голову, словно вспоминая о тех, кого потерял.

— Именно. Так вы мне поможете?

— Почему бы и нет. В конце концов, я — лишь мелкий персонал и тоже уже обречён. — Триггви показал своего бражника.

Когда я вошёл в комнату, лицо Орли стало озадаченным.

— Зачем это? — спросила она, бросая взгляд на найденные мной предметы.

— Сахар — чтобы унять боль в горле. Горелка — для сиропа. Ну а стул… — Я лишь пожал плечами и сел рядом с Орли.

В тот момент, когда сахар полностью растаял, зашёл врач.

Орли развернула руку, так чтобы можно было сделать укол в вену. Она смотрела, как жидкость из шприца перетекает в её кровь, и, когда иголка выскользнула из её руки, я дал ей ложку сиропа. Триггви взял новый, полный шприц, и подошёл ко мне.

— Что происходит, Андерш?

— Орли, свет мой, без тебя меня нет. Поэтому…

Оставив фразу на полуслове, я развернул руку. Жидкость побежала по венам. Когда врач вышел, Орли подала мне мою порцию сахара.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я люблю тебя, — сказал я, взяв её за руку. — Ещё увидимся.

Солнце наполовину скрылось за горизонтом.

ИНТЕРЛЮДИЯ I: ВЕЛИКАЯ ЛЕСТНИЦА (автор — Борис Ипатов)

…Внизу бранились двое.

— Чурка ты стоеросовая, а ну открой ворота! — басил мужской голос.

— Ну и хамло! — отзывался женский. — Катился бы ты подобру-поздорову! Собак ведь спущу!

— Чтоб тебя от сырости раздуло, оглобля! Это не шутки! Дай сюда ключ!

А утро начиналось так улыбчиво. Правда, в желудке гудело. Надо встать и раздобыть себе чего-нибудь на завтрак. Диван проскрипел, Андре поднялся на ноги. Да что там за ругань?

Поскольку заселяться вчера пришлось поздней ночью, чемодан с котомкой так и стояли в углу. И в них абсолютно ничего съестного.

Комнатка в старом доме посреди лесной глуши — вот и всё, на что хватило остававшихся у Андре несчастных тридцати двух франков. А теперь, когда деньги уже уплачены, оказывается, что в доме случаются скандалы…

Они поднимаются в гору длинной змеистой вереницей, растянувшейся на много йоджан[1] вверх и вниз. Им нет числа. Все без исключения облачены в малиновые балахоны, отчего поднявшей глаза Индре кажется, будто по молочно-белому косогору сбегает кровавая река. Должно быть, со стороны это выглядит пугающе, но сейчас она сама — часть этой реки.

Вместе с остальными она шагает по вырубленным во льду и скале ступеням, отполированным ветром, века́ми и ногами бессчётных паломников.

Вместе с остальными она преодолела сотни световых лет, чтобы оказаться в этом месте в этот самый момент времени.

Вместе с остальными она несёт на вершину свои вопросы в надежде обрести ответы.

Стылое утреннее солнце, подслеповато щурясь, выглядывает из-за левого склона, осыпает его снежно-ледяной панцирь серебристой крошкой. Индра скользит взором по изломанной линии хребта, пытается различить там, наверху, что-нибудь, хоть отдалённо похожее на рукотворные постройки, но тщетно: ещё слишком темно, да и человек, инструктировавший их по прибытии на Землю, говорил, что путь к вершине займёт не меньше суток.

А ещё он предупреждал, что в ущельях у подножья Лестницы до сих пор ютятся разрозненные ватаги Непробуждённых. Эта мысль не даёт Индре покоя.

…Натягивая башмаки на ходу, Андре вышел из комнаты и едва не налетел на нёсшегося по коридору мальчишку лет семи: волосы — пакля, клетчатые шорты на подтяжках, в руке — леденец на палочке, карамельная бабочка.

— У вас постоянно такой шум? — осведомился у него Андре.

— С тех пор, как Мо ушёл в лес за болванками, — бросил мальчишка, даже не сбавив ходу. — То ли ещё будет! — И скрылся в чулане.

Прекрасно! Ему ещё обещают весёлое продолжение.

Домовладелица нашлась в кухне. Она продолжала ругаться с кем-то в окно.

— Богом клянусь, спущу собак! Пошёл вон, разбойничья морда!

Улучив краткий миг затишья, Андре обратился к ней:

— Мадам, вы представили мне этот дом, как самый тихий в округе.

— О, мсье Дюшан! — Преображение из разъярённой фурии в озабоченно квохчущую хозяюшку было столь стремительным, что казалось, кто-то просто щёлкнул невидимым переключателем. — Кто же мог знать, что именно сегодня этот дуралей неугомонный учудит! Теперь вот шатаются под окнами всякие...

Дородная дама неопределённого возраста, она была не лишена шарма. Волосы собраны в строгий пучок, по бёдрам струилось безразмерное платье в цветочек. Единственное, что бросалось в глаза, — её красные, намозоленные, крестьянские руки, выдававшие в ней человека, не чурающегося тяжкого сельского труда.

Во дворе снова раздалось ворчание. Хозяйка перегнулась через подоконник и швырнула чем-то тяжёлым. После резкого, глухого удара и грудного вздоха атакующая сторона, очевидно, капитулировала. Андре разглядел лишь большую зелёную шляпу, поспешно удаляющуюся за живую изгородь.

Ну хватит! Терпеть такой вопиющий беспорядок Андре был не намерен.

— Верните деньги, мадам, я уезжаю!

— Мсье Дюшан! — Всплеснув ручками, хозяйка вытащила из шкафа тарелку с сырниками. — Специально для вас напекла. Рано пришлось встать, рано! Вы только попробуйте!

Что ж, сырники в корне меняют дело. Вопрос о возврате денег был отложен, причём особенно охотно — из-за появившейся на столе крынки молока. Мало-помалу находилось что-то хорошее и в провинциальной жизни.

«Позавтракаем, а ближе к полудню съеду отсюда», — пообещал себе Андре…

Внимание Индры внезапно привлекают две фигуры, сидящие прямо на ступенях: одна расположилась перед другой, низко склонившись к её коленям. Малиновые капюшоны скрывают лица, а просторные рукава — руки, и трудно понять, что эти двое делают. Толпа огибает их с двух сторон, как текучая вода — торчащий из ручья валун.

Индра подходит к ним и вскидывает руку — тыльной стороной ладони вперёд, прикрывая ею смиренно опущенное лицо. Этот традиционный приветственный жест будто специально предназначен для того, чтобы при знакомстве в первую очередь демонстрировать собеседнику пальцы. У Индры они густо увиты татуировками-кольцами. По десять — на указательном, среднем и безымянном. Ещё два — на мизинце.

Тридцать два пройденных ею Цикла.

Тридцать две человеческих жизни, умещённые на одной пятерне.

Наколотые охрой по смуглой коже, они напоминают сочленения на стеблях тростника.

Коленопреклонённая фигура оборачивается; из-под низко надвинутого капюшона показывается лицо юноши чуть за двадцать. Тот приветствует Индру в ответ, и она видит, что у него окольцованы все пять пальцев.

— Намастэ, сестра.

— Да будет благословен ваш путь. Что-нибудь случилось?

— Боюсь, этот подъём даётся моей матери тяжелее, чем мы ожидали.

— Могу я взглянуть?

Парень отступает в сторону, позволяя Индре подойти ближе. При этом он не выпускает ладоней своей престарелой матери — костистых, синюшных, беспощадно скрученных судорогой.

— Что ж, эта беда нам вполне по силам.

Индра берёт её заиндевевшие кисти в пригоршню, закрывает глаза. Сосредотачивается. Как и всегда, всё начинается с мягкого покалывания в самых кончиках пальцев. Мало-помалу оно становится ярче, явственнее, разливается согревающей волной по фалангам, перекидывается на ладони, запястья. Индра ощущает, как конечности женщины начинают оживать, отступившая было кровь возвращается в них вместе со здоровым розовым цветом, пальцы вновь обретают подвижность и чувствительность. Когда она отнимает руки, от распаренных пястей старушки исходит жар.

— Воистину, у тебя славный дар, сестра! — восклицает юноша. — Нести тепло там, где иные его источники давно угасли!

— Или сжигать дотла, — добавляет Индра, почтительно склонив голову.

— В любом деле важно знать меру, — смеётся юноша. — Моё имя — Арьяман, а это моя мать, Адити, и мы благодарим тебя за твою доброту и помощь.

— Индра Васава, — представляется Индра, — и я рада была помочь.

Она снова кланяется и уже собирается продолжить своё восхождение, когда Арьяман окликает её.

— Дорога на вершину длинна и отрадна для пилигримов, ищущих в ней уединение. По крайней мере, для тех из них, кто способен найти его в подобной толчее. — Юноша с кривой усмешкой обводит взглядом нескончаемый поток путников, тянущийся снизу: большинство их бредёт по Лестнице в отстранённом, гнетущем молчании, уставившись себе под ноги. — Однако если ты не принадлежишь к последним, мы с матерью почтём за честь разделить этот путь с тобой.

Индра дружелюбно улыбается.

— Это честь для меня.

Адити оказывается не самой разговорчивой спутницей. За два часа совместного подъёма она едва ли проронила и дюжину слов. Зато её сын говорит за двоих, возмещая её молчание с лихвой. Индру это совсем не тяготит. Годы звёздных странствий научили её ценить простое человеческое общение, и теперь она купается в расспросах Арьямана, как в живительном источнике.

— И всё же, откуда ты? — не заставляет себя ждать очередной его вопрос. — Судя по цвету кожи и говору, я бы сказал, что ты меруанка. Я прав? Наверняка прав. В таких вещах чутьё меня ещё никогда не подводило.

— Да, я родилась на Меру, — подтверждает Индра, к его вящему ликованию.

— Давно хочу посетить ваш дивный мир! Мне довелось знать одного человека с Меру. Он рассказывал о ваших садах-лабиринтах — таких огромных, что в них можно блуждать неделями напролёт и не найти выхода, о коварных меруанских цветах, чья пыльца лишает людей собственной воли, о снующих в воздухе пёстрых шелкопрядах с крыльями вдвое больше мужской ладони! — Арьяман мечтательно смотрит в тяжёлое, серое небо, словно пытаясь представить, как выглядели бы сейчас небеса над Меру. — Что же за извилистая судьба завела тебя так далеко от дома, да ещё и в столь неприветливое для меруанки место?

— Поиски, — отзывается Индра. — Я ищу кое-кого.

— Друга?

— Почти. Аатма-Бандху.

Юноша резко меняется в лице.

— Прости. Мне не следовало быть таким бесцеремонным.

— Не извиняйся, — с мягкой улыбкой успокаивает его Индра. — Я могла не отвечать на твой вопрос и всё же ответила. Таков был мой выбор. Никому из нас не дано знать, что творится в сердцах и умах других. Так стоит ли брать на себя ответственность за их чувства, над которыми властны лишь они сами? Как по мне, печален и страшен мир тех людей, что готовы карать других за собственные обиды и разочарования.

Арьяман, однако же, всё ещё выглядит смущённым, и, чтобы отвлечь его от мрачных раздумий, она задаёт ему встречный вопрос:

— А что за дело привело тебя к Старейшему?

— Меня? — На миг лицо его вспыхивает удивлением. — О нет! Я лишь сопровождаю свою мать.

— То есть, у тебя самого нет к Нему вопросов?

— В том-то и суть: их слишком много, — отмахивается Арьяман со смехом. — Полагаю, разумнее подождать ещё цикл-другой, пока не отсеются самые важные. В конце концов, как говаривал один мой знакомый, есть три вещи, которые со временем становятся только лучше: это вино, женщины и вопросы.

— Весьма мудро. — Индра улыбается.

К полудню они достигают первой остановки на пути к вершине. Здесь Великая Лестница нежданно раздаётся во все стороны широкой террасой, заползающей под склон, точно под громадный гранитный балдахин. Внутри, под сводом, пылают лампады и очаги, и монахи с наголо обритыми головами разливают путникам горячую травяную похлёбку из необъятных чанов. Скамей или каких-либо иных сидений здесь нет, но пол застелен циновками и ковриками, на которых тут и там, кое-как примостившись к стенам и колоннам, сидят изнурённые утренним переходом паломники. Кто-то дремлет, кто-то осторожно греет руки и губы о курящиеся паром пиалы, иные лениво переговариваются.

В хлопотах о матери Арьяману приходится оставить Индру в одиночестве. Она, недолго думая, находит себе свободное место на циновках поближе к очагу и погружается в сладостное состояние бездействия и бездумия.

…За трапезой хозяйка справилась о том, хорошо ли ему спалось.

— Превосходно, — обронил Андре, стараясь придать своему голосу как можно бо́льшую небрежность, а сам внутренне сжался, вспомнив, как его трясло почти до самого утра. Ему мерещился отдалённый вой и не отпускало ощущение того, что он всё ещё где-то там, в беспросветной чаще, один на один с жёлтыми глазами, пялящимися на него из темноты.

— Как же это вас угораздило очутиться в лесу посреди ночи? — словно бы почувствовав всё-таки его затаённую тревогу, не отставала женщина.

— Это престраннейшая история, мадам. Я ехал в Фонтенбло. Уже вечерело, когда нечто, лежавшее поперёк дороги, вынудило меня остановиться. Поначалу я решил было, что это буря повалила один из придорожных столбов, но, выйдя из машины, обнаружил, что это диковинного вида истукан, вытесанный из дерева. С человечьим лицом, да весь в узорах, — знаете, как идолища у туземцев в Африке. Я как раз пытался оттащить его на обочину, когда… — Андре вдруг поперхнулся молоком, — …из-за деревьев выскочили эти мерзкие… кхе-кхе!.. зубастые… кхек!.. лохматые… кхо-кхо-кхо!.. чудовища!..

— Чудовища? — переспросила собеседница, участливо похлопывая его по спине.

— Именно так, мадам, — кое-как откашлявшись, подтвердил Андре. — Бродячие псы, не иначе. Хотя, признаться, таких крупных я отродясь не видал. И все такого свирепого вида, что мне пришлось… — «…улепётывать через лес, трусливо поджав хвост», — подумал Андре, но вслух сказал: — …оставить машину и спасаться бегством.

— Какой кошмар! Страсти невообразимые! Да ещё и прямо у нас за околицей!.. — запричитала хозяйка.

Между тем среди воспоминаний Андре о той ночи пронзительно ярким пятном проскочило ещё одно. Словно наяву, зазвучал в его голове тонкий, хрустальный смех-перезвон, и полыхнуло сиренью. И постоялец задал вопрос, уже давно вертевшийся у него на языке:

— Мадам, так сколько же в вашем доме живёт людей?

— Всего двое, мсье, — уверенно ответила женщина. — Я и мой мальчик, моё бесценное сокровище.

— А как же некий мсье Мо, о котором упомянул ваш мальчуган? — вскинул бровь Андре.

— Ах да, — выговорила она, в ту же секунду делаясь пунцовой. — Мо ушёл в лес за болванками.

— Это я уже слышал. Но когда-то же он да вернётся, верно? Как давно он ушёл?

— Давненько. Да, давненько ушёл. Но он вернётся, конечно же. Может, к обеду, а может, вечером. Обязательно вернётся.

— И больше здесь никого нет? — уточнил Андре. — Готов поклясться, что ночью видел у вашего дома девушку в сиреневом платье!

— Нет-нет, мсье, вы ошибаетесь. Должно быть, примерещилось с испугу. Такое иногда бывает, здесь нечего стыдиться. — И снова будто бы переключился спрятанный где-то рубильник: во мгновение ока хозяйка приняла суетливый вид и поднялась из-за стола. — Вы уж извините, но мне нужно бежать. Дела сами себя, знаете ли, не переделают. Приятного вам дня.

— Я и не стыжусь… — запоздало пробормотал Андре, сбитый с толку и обескураженный, провожая её взглядом…

_________________________

[1]Йоджана — базовая мера длины в ведийской литературе и Древней Индии, равная примерно 1,6 км.

ВОСХОЖДЕНИЕ (автор — Екатерина Калинина)

Пока бабочка может летать, совершенно неважно, насколько изношены её крылья. А если бабочка не может летать, бабочки больше нет.

«Empire V», Виктор Пелевин

Солнце заливало склоны, и ноги утопали в его горячем свете. Шёл четвертый день похода, и Андрей, уверенный в своих силах, мало-помалу продвигался вперёд. Одиночное восхождение, один восход, и эта гора — одна из многих, но в то же время единственная.

Ещё мальчиком, сидя на коленях у бабушки и рассматривая семейные фотографии, он впервые увидел её — самую высокую вершину Европы. Эльбрус.

— Я залезу на неё! — решительно сказал тогда он, тыча пальцем в самую верхушку. — Залезу, как деда!

— Это толт с клемом! — заверещала его младшая сестрёнка, радостно захлопав в ладоши.

— Ты маленькая и со мной не пойдёшь, — со взрослым видом рассуждал Андрюша.

— Пойду! Пойду! Вместе с дедой Сасей! — настаивала Маринка.

— Нет! Ба, скажи ей! Я пойду туда один!

Бабушка, погладив Андрея по голове, вздохнула и снова окинула взглядом пожелтевшую от времени фотокарточку.

— Конечно, пойдёшь. Вот подрастёшь только самую малость и сразу же пойдёшь.

Андрюша заворожено смотрел на снимок. На нём было три человека: два парня, одним из которых был молодой деда Саша, и девушка. Они улыбались через потёртый, унизанный паутинками глянец, а из-за их спин торчали огромные рюкзаки. Таких Андрюша даже в магазине не видел.

— Ого! У меня будет во-от такой рюкзак! — восхищённо размахивал он ручонками. — Слушай, ба! А кто это рядом с дедой?

— Это наши друзья, Света и Андрей. Тебя, кстати, назвали в его честь. — Бабушка, казалось, смутилась. — Они ходили в тот поход вместе с Сашей.

— А где они сейчас?

— Не вернулись, Андрюш. Так уж вышло, — сказала бабушка и, о чём-то задумавшись, поцеловала его в лоб.

Он хотел было спросить, неужто они решили остаться там жить, — в горах ведь холодно и лета совсем не бывает, — но бабушка, будто почувствовав, что поток его вопросов не иссякнет, вдруг поднялась, пошла в маленькую кухню и зазвенела кастрюлями, напевая что-то себе под нос.

Андрюша закрыл глаза и наклонился к снимку. «Я залезу на тебя», — прошептал он, поцеловал золотеющие вершины и сделал глубокий вдох. Нос защекотал тёплый сладкий аромат. Мальчик вдохнул ещё раз.

Так пах сахар, который бабушка частенько жарила им с сестрой на ложечках. Из него потом получались удивительно сладкие карамельные леденцы...

— Мариша, Андрюша! Айда обедать!

«Андрюша, — улыбнулся Андрей. — Так меня давно никто не называл».

Рюкзак уже не казался неподъёмным, хотя тело спустя год работы в душном офисе отвыкло от таких нагрузок. Приют «Костёр», в котором Андрей ночевал вчера, был последним безопасным пристанищем на пути к вершине, и сейчас, на высоте четырёх тысяч метров, оставалось полагаться только на свои ноги, сноровку и выносливость.

Очень странно быть здесь одному. «Нет, — мысленно поправил самого себя Андрей. — Очень странно вообще быть одному». В городе, кишащем людьми, кипящем, летнем, взрывающемся тысячами шумов и звуков, остаться одному — это роскошь. А здесь — ни души, и время будто остановилось. Ребята, с которыми Андрей познакомился в «Костре», остались там с ночёвкой ещё на день, чтобы получше подготовиться к восхождению. Андрей же решил, что два дня на одном месте — это чересчур, поэтому шёл один. Впрочем, он уже успел об этом пожалеть.

Как оказалось, он был совершенно не готов к тому, чтобы остаться один на один со своими мыслями.

«Надо было вести дневник путешественника, ей-богу! Хоть какое-то было бы общение. Хоть с самим собой», — думал Андрей, перебирая в памяти последние события перед отъездом.

В один из апрельских вечеров Андрей заявил: «В июле я иду на Эльбрус! Начинаю подготовку сегодня». Родители лишь пожали плечами. Знали: отговорить не получится. Это было бы уже его четвёртое восхождение. В конце концов, одним больше, одним меньше. Бабушке с дедушкой, однако же, новость решили не сообщать. Всё-таки возраст уже не тот: чего доброго, распереживаются, а там и до беды недалеко.

Андрей шёл без спешки, и мышцы вскоре привыкли к его размеренному шагу. Склоны, ослепительные даже через очки, вызвали в его памяти сцены из старого советского мультика про медвежонка, который объелся снега.

— И почему снег не сахар? — вслух спросил себя Андрей и вдруг вспомнил о Маришке, работающей в кондитерской.

Фото! Она просила сделать побольше фотографий. Такая смешная. «И знает же, что не люблю я столько фотографироваться. Ну ладно! Пройду ещё метров пятьсот и там щёлкну пару кадров».

Поднимаясь в гору, невольно задумываешься о том, как легко идти по городу. От одной станции метро до другой — полторы тысячи метров. Это расстояние можно пройти минут за двадцать небрежным шагом. Но вместо этого все ныряют вглубь подземки и мчатся в вагон. В городе нет времени ни на что, а здесь, в горах, времени просто нет. Эти склоны были здесь всегда и всегда будут. Если закрыть глаза на сто лет и потом снова открыть, то можно не почувствовать никаких перемен.

Солнце давно перевалило за зенит, и нужно было поторопиться, чтобы успеть на следующий привал до темноты. Дышать стало заметно сложнее, а в висках застучали крохотные африканские барабаны. Ноги напоминали расшатанные пружины. До седловины оставалось метров триста, но, пожалуй, это были самые тяжёлые триста метров за всё время пути. На почти отвесных утёсах негде было остановиться, передохнуть. Андрей пыхтел, как паровоз, или, по крайней мере, так ему казалось.

Он прислонился к склону и взглянул вниз. Нескончаемая снежная дорога, унизанная скалами, встретилась с ним лицом к лицу. Это было чудо.

«Кажется, я уже видел тебя, Гора гор!»

Андрей слышал немало историй о том, как люди, попадая в какое-то место, будто вспоминали его, хотя ни разу не бывали там. Это как дежавю, только не проходит через секунду. Оно остаётся с тобой, это ощущение узнавания. Что-то похожее Андрей сейчас и испытывал. Быть может, виной всему недостаток кислорода?

«Нужно сделать фото Маринке», — напомнил себе Андрей. Он сделал шаг вправо, уцепившись за скалу рукой, чтобы сесть на неё и улыбнуться дому через сотни километров. Скала, казалось, подалась вперёд, словно видя и разделяя его усталость. Андрей сел на камень, достал фотоаппарат и повернулся лицом к укутавшейся в туман вершине.

— Это фото того, что я уже прошёл, — сказал он и нажал на спуск фотоаппарата. В тот же миг где-то в вышине раздался рокочущий, нарастающий шум. Что это? Гром? Может, просто кровь шумит в ушах? Но нет, шум продолжал расти.

Не может быть!

— Лавина! — закричал Андрей или подумал, что закричал.

Он стал стремительно спускаться, цепляясь за скалы. Обогнуть их справа или слева не было никакой возможности, поэтому он просто бежал вниз, не разбирая дороги. Один неудачный шаг, и вот он уже кубарем катится по склону, точно живой камень.

Последнее что он видел — надвигающееся на него белоснежное, звенящее цунами.

Последнее что чувствовал — запах.

Запах жжёного сахара.

* * *

— Андрей! Я думаю, нужно идти до седла сегодня! Мы уже готовы! — с улыбкой на лице воскликнул коренастый широкоплечий парень. — Света согласна. Она собирается.

Спросонья Андрей не сразу понял, где он. Оглядел комнату. Деревянный пол, стол посередине. Карта Эльбруса на стене соседствовала с портретом Ленина.

— Вставай уже! Все завтракают. «Костёр» не ждёт.

— Саш, а сколько времени? — неожиданно спросил Андрей не своим голосом. — Кажется, я немного простыл.

— Уже пять. Слушай, братец, да тебе срочно нужно коньячку с мёдом дерябнуть! А ну-ка кончай лежебочить! Одеяло долой, пойдём лечиться!

— Да! Хорошо. Я встаю.

Саша вышел, насвистывая какой-то марш. Кажется, это был Мендельсон. В комнату быстрыми, лёгкими шагами вошла Света. Её карие с золотистыми крапинками глаза горели, и она, как всегда, смеялась.

— Андрюша! — Она подбежала и поцеловала его. Внезапно смутившись собственной порывистости, она произнесла, словно бы в своё оправдание: — Лучший медовый месяц и придумать нельзя!

Её звонкий голос отозвался в сердце, и Андрей ответил:

— Это ты самая лучшая! Самая светлая!

— Эй, молодожёны! Быстрее! — с напускной суровостью прикрикнул Саша, и Андрей со Светой засуетились.

Из кухни веяло теплом и смехом. Ребята из других городов уже пили чай. Разговор был о том, что сегодня обещали неважную погоду, все советовали друг другу быть осторожнее на скалах.

— Всю дорогу затуманило, да ещё и дождь вот-вот зарядит. Лучше перекантуемся здесь до завтра от греха подальше, — говорили ребята.

— А мы всё равно пойдём. Через пятнадцать минут выходим, — сказал, как отрезал, Саша.

Переглянувшись, трое друзей наскоро допили чай и встали из-за стола. Ровно через пятнадцать минут они уже были в пути.

До следующего места ночёвки ребята добрались к вечеру. Туман к этому времени стал больше напоминать лёгкую дымку, чем густой кисель, а туча, так и не разразившись дождём, уплыла прочь.

— Я совсем не устала! Нет! — громко парировала Света, повернувшись.

— Света, будет лучше остановиться здесь. Разобьём палатку, переждём до завтра. Уже поздно идти дальше, — настойчиво повторил Андрей.

— Андрей прав, уже темнеет, и выше седла мы сегодня не поднимемся.

Саша остановился и сбросил рюкзак.

— Здесь будет палатка. Давайте привал.

Устроившись, ребята перекусили бутербродами и орехами. Голова немного кружилась от переизбытка впечатлений и разрежённого воздуха, в ушах гудело. Однако Света никак не успокаивалась.

— Андрюша! Можно я ещё немного поднимусь? Потом снова спущусь к вам. Очень уж хочется поглядеть.

— Ну что с ней сделаешь? — улыбнулся Андрей, глядя на уставшую, но радостную Свету. При его словах ямочки на её щеках зарделись, и она, поцеловав мужа, выбралась из палатки.

Уже темнело, но солнце ещё не село за горизонт.

Саша многозначительно вздохнул и полез в спальник.

— Вы как хотите, а я на боковую! Завтра, в четыре — подъём.

Андрей остался у палатки. Он смотрел, как Света идёт вверх. Она помахала ему рукой и улыбнулась.

— А вот спорим, я первая доберусь до вершины? — засмеялась она и пошла дальше.

— Нет уж! — крикнул Андрей и побежал за ней.

Ноги утопали в снегу, недельная щетина вокруг рта мгновенно покрылась льдинками от дыхания. Тридцать два метра, пятьдесят, сто. Он бежал, не слыша ничего, кроме своего сердца и гула в ушах. Света не уступала ему и была на пять метров выше.

Внезапно с радостным «Ух!» девушка повалилась спиной в сугроб и, широко раскинув в стороны руки и ноги, принялась смешно барахтаться и подгребать под себя снег. Через несколько мгновений она уже снова стояла, с гордостью созерцая своё творение. Силуэт, оставленный ею в снегу, напоминал очертания громадной бабочки.

Света крикнула Андрею:

— Эй, копуша! Гляди, какую красоту я сделала, пока ты там карабкаешься!

Андрей остановился, чтобы отдышаться. Он с трудом разбирал Светины слова. Гул в ушах становился сильнее. Нет, этот звук идёт сверху. Гром?

Пытаясь определить источник шума, Андрей поднял глаза и увидел её. Огромную волну снега, летевшую издалека прямо на них.

— Лавина! — закричал он или подумал, что закричал.

Света испуганно посмотрела на него и застыла на месте.

— Света! Спускайся!

Но она стояла как вкопанная. Андрей догнал её и тоже замер. Лавина была уже слишком близко.

* * *

— Парень! Парень! — кричал кто-то прямо над головой.

У Андрея из груди вырвался стон.

— Он живой! Живой! Помогите раскопать!

Андрей осторожно приоткрыл глаза. Те отозвались болью. Всё вокруг было чёрное. Нет. Белое.

— Ты цел? — спросила склонившаяся над ним девушка. — Срочно в палатку его, ребята!

Сидя в палатке на седловине Эльбруса и сжимая в руках термокружку, Андрей постепенно приходил в себя.

— Тридцать два метра оставалось, и вот лавина. Закон подлости, но бывает, — пожал плечами худощавый парень в синей куртке. — Миша! — Он протянул руку.

— Андрей, — представился Андрей и сам вдруг удивился своему голосу.

— Света, — улыбнулась девушка, та, что первой обнаружила его на склоне, и ямочки на её щеках залились краской.

— Настя, — взволнованно поприветствовала Андрея другая девушка, сидевшая ближе к выходу. — Ты зачем вообще один пошёл?

— Не знаю. Захотел так, — постепенно выходя из оцепенения, сказал Андрей. — Спасибо вам, ребят! Если бы не вы…

— Если бы не Света! — со смехом поправил его Миша. — Это она предложила проверить, нет ли кого внизу. Мы видели лавину, но она нас миновала, боком прошла. Ты знаешь, что шанс найти кого-то под снегом после лавины — один на миллион? Ты, братец, в рубашке родился. Твой фотоаппарат тебя спас.

Андрей вспомнил, как, скатываясь по склону, размахивал руками и нечаянно подбросил фотоаппарат вверх. Наверное, именно это и спасло ему жизнь. Камера, лежавшая рядом на снегу, стала его опознавательным знаком.

— Спасибо… — сердечно улыбнулся Андрей. — Но я не видел вас впереди. Как вы шли?

Света, которая тем временем взялась заплетать себе толстую косу, ответила:

— Ничего удивительного! Мы здесь уже вторые сутки. Настя повредила ногу, но сегодня на рассвете мы планировали идти дальше. Теперь даже не знаем... — Она рассмеялась, и её заразительный смех растёкся по всей палатке, оставляя яркие кляксы то здесь, то там. Одна клякса попала прямо на Андрея, и он тоже засмеялся.

«Где-то я уже слышал этот смех».

— Ну уж нет. На рассвете, так на рассвете! — сказал он. — У меня ничего не болит. Сколько я там лежал?

— Не больше десяти минут. Мы увидели лавину и сразу стали спускаться. Кстати, там с тобой точно никого больше не было?

— Были! То есть… нет. Наверное, нет, — замявшись, проговорил Андрей. — Просто какой-то странный сон я видел.

— Фух! Ты напугал! Сон — это ещё можно пережить. Главное, что никого больше не завалило, — сказала Настя. — Свет, подай, пожалуйста, сахар. Я ещё чая выпью.

Немного приподнявшись с места, Света достала из рюкзака мешочек сахара.

— Возьми! — только и успела сказать она, как сахар стал медленно высыпаться. — Ой! Пакет порвался!

Сахар звенящим бисером коснулся руки Андрея, и его словно током ударило.

«Света! Саша!»

— Что случилось? — испуганно спросила Света, заметив, как он изменился в лице.

— Я пока не знаю. Но что-то точно случилось.

Лёжа в своей палатке, Андрей думал о падении, о том, что выжил, о своём странном сне, о Свете и Саше, оставшихся где-то по ту сторону сознания. Сон подкрался к нему незаметно, словно мама, которая боится разбудить своего малыша, и нежно поцеловал в висок.

* * *

— Ба, что же случилось тогда с ними? Ба! — вскрикнул Андрюша, прибежав с грядки с полными руками клубники.

— Батюшки, да с кем с ними-то? — не сразу поняла бабушка.

— Да с Андреем и Светой же!

Бабушка, присела на деревянный, сделанный когда-то дедушкой табурет.

— Погибли они. Там, в горах.

— Как, ба? Как? — не унимался Андрюша. Ему было жутко интересно, и клубника вдруг высыпалась на пол.

Бабушка, охая, опустилась на колени и стала собирать её в миску. Андрюша поднимал и клал на стол, поднимал — и на стол.

— Ну, скажи! — закончив, ещё раз твёрдо попросил он.

— Дедушка не любит говорить об этом, а я не знаю всего. После того раза он больше не ходил в горы. Его лучший друг, Андрей… чудесный был человек… а Света… она была моей подругой. Я не пошла с ними тогда, потому что была беременна твоим папой. А они вот пошли... Их накрыло лавиной.

Бабушка отвернулась. Андрей подбежал к ней.

— Ты плачешь, ба? Не плачь! Я думаю, они выжили. Просто потерялись.

Бабушка грустно улыбнулась и поцеловала Андрюшу в лоб.

— Зови Маришку! Пойдём на речку! — сказала она и стала собираться.

* * *

Следующим утром Андрей, Света, Миша и Настя уже стояли на вершине Эльбруса. Позади 5400 метров, впереди — только небо и солнце.

Света посмотрела на Андрея своими горящими расплавленным золотом глазами.

— Я будто знаю тебя, — сказала она. Ямочки на её щеках чуть дрогнули, только сейчас она совсем не смущалась.

— Ты — самая светлая! — ответил он и взял её за руку.

По телу разлилось тепло и нежность, и голова закружилась. Андрей улыбался. Перед глазами расстилался такой простор, что от переполнявших чувств хотелось кричать.

«Мы всё-таки дошли… На этот раз дошли», — думал он.

Облака остались ниже, они обнимали скалы своими пухлыми, нежными пальцами. Свет залил всё.

Андрей лёг на вершину и целовал снег, обжигающий губы и щёки.

Снег, казалось, пах жжёным сахаром.

ИНТЕРЛЮДИЯ II: ДАРЫ (автор — Борис Ипатов)

Храм выныривает из поднебесной дымки так неожиданно и так искусно притворяется продолжением окружающих его скал, что Индра не сразу понимает, что перед ней. Лишь внезапно окончившаяся Лестница подсказывает: вот он, финал путешествия.

Бугристые, обледенелые стены-утёсы разверзаются проёмами — всё же слишком ровными, чтобы быть творением природы. К тому же никакой стихии не под силу было бы врезать в них эти массивные бронзовые створы, которые сейчас столь маняще раздвинуты навстречу пилигримам.

Внутри людно, натоплено и висит тяжёлый, хмелящий дух благовоний. Главная зала гудит растревоженным ульем. На входе монахи в жёлтых одеяниях раздают новоприбывшим таблички с иероглифами, которые определяют очередь среди просителей. Символ на табличке Индры недвусмысленно говорит, что ожидание её может затянуться по меньшей мере на пару дней.

Что ж, она ждала этого момента почти сорок лет; ещё два дня для неё — сущая ерунда.

Поздним вечером, когда большинство паломников готовятся отойти ко сну прямо на просторном полу главной залы, Арьяман находит Индру снаружи, сидящей на верхней ступеньке Лестницы. Она коротает время за причудливой забавой: выискивает рядом с собой мелкие камешки, зажимает в кулаке и отогревает, точно в маленькой жаровне, до тех пор, пока те не начинают сиять насыщенным червонным цветом. А затем швыряет их с обрыва. По пути вниз эти головешки звонко отскакивают от ступеней, выбивая брызги искр.

— Пожалуй, я никогда не устану смотреть, как ты это делаешь, — говорит Арьяман, с упоением наблюдая, как очередной такой искристый «попрыгунчик» отправляется в затяжной спуск по Великой Лестнице.

— А я ведь так и не спросила, каков твой дар, — замечает Индра.

— О, он и вполовину не так удивителен, как твой!

— И всё же.

Арьяман пожимает плечами. Затем опускает взгляд на браслетофон, красующийся на запястье у Индры. Спустя мгновение тот будто начинает жить собственной жизнью: сам собой загорается дисплей, открываются и закрываются несколько приложений; в конце концов из основных динамиков, точь-в-точь пламя из сопел ракеты, выплёскивается голос. Глуховатый, в паутине потрескиваний и щелчков, он словно бы пробивается издалека — из недостижимо глубокого прошлого:

«…Утолив свой голод, постоялец несколько часов провёл в саду. Тень утреннего скандала бесследно испарилась, когда наступил жаркий июльский полдень… — Слова Младшей Речи звучат здесь, среди вековых скал, так неуместно, так чуждо, что даже эхо замирает в растерянности, не зная, как ему поступить с этим гостем из давно минувшей эпохи. Подхватить и унести прочь? Опрокинуть в пропасть? Прихлопнуть, как назойливо зудящую мошку? — …Вернувшись в комнату, Андре сел на диван. Сад шептал в открытое окно, летний день пёк и умасливал ветерком…»

Индра останавливает запись, проведя по браслету пальцем. Нет, эти слова слишком интимны, чтобы касаться чужих ушей.

— Занятное же ты выбрала звуковое сопровождение себе в дорогу, — усмехается Арьяман. — Что это?

— Мне удалось разыскать эту запись в архивах Майяраштры. Это старинная повесть, написанная ещё до Пробуждения. Она называется «Дом в краю звездопадов».

— И ты искала именно её? Почему?

— Она наша.

— Твоя и… — Юноша спотыкается на полуслове. Затем всё-таки заканчивает: — …Аатма-Бандху?

— Да.

На минуту между ними воцаряется молчание. Индра поднимает взгляд, опасаясь, что возвращение к этой теме вновь смутило Арьямана, однако тот с задумчивой улыбкой разглядывает густо усеянный звёздами небосвод. Здесь, в горах звёзды, кажется, нависают прямо над головой. Кинь в них булыжником покрупнее, встряхни как следует этот иссиня-чёрный полог, и они посыплются оттуда, как плохо приклеенное конфетти.

— Ты когда-нибудь слышала о квантовой запутанности? — вдруг спрашивает Арьяман. — Нет? Тогда позволь поведать тебе одну историю. Как-то раз родились на свет два брата-близнеца. Во всём были они подобны друг другу, все невзгоды и радости свои делили на двоих. Порой окружавшим начинало казаться, что их связывает нечто даже большее, чем простые узы родства. Так, если кому-то из них случалось заболеть, то нездоровилось и другому; если один, играя в саду, расшибал себе колено, то и у второго шла кровь из того же места; если с первым приключалось что-нибудь — благое или дурное, — брат его непостижимым образом узнавал об этом сию же секунду. И вот, так вышло, что судьба развела их по разным концам мира. Много лет провели они врозь, в тоске и сожалении, потеряв друг друга из виду, не в силах обменяться даже весточками. Со временем они, конечно, смирились с потерей, каждый из них наладил свой быт, обзавёлся собственной семьёй. Жизнь шла своим чередом. А потом настал день, когда они случайно столкнулись на улице, шагая рука об руку со своими жёнами. Они присели побеседовать друг с другом, поделиться новостями, что скопились у них с момента расставания. И каково же было их общее изумление, когда выяснилось, что у жён и сыновей их одинаковые имена, и собаки у них одной породы, и дома их похожи как две капли воды, и пристрастия в еде у них одинаковые, и даже самые мельчайшие подробности жизней их совпадают.

Арьяман делает небольшую паузу — не то для пущего эффекта, не то просто чтобы перевести дыхание. Украдкой бросает взгляд на Индру. Та не смотрит на него, но слушает внимательно.

— Так вот, — продолжает он, — некоторые частицы, из которых состоит наш мир, — в точности как эти два брата, связаны таинственными узами. И как далеко друг от друга их ни закинь, — пусть даже на разные концы Вселенной, — если с одной из них что-то происходит, вторая немедленно отзывается, будто с нею происходит то же самое. Говорят, именно эту связь и позволяет использовать дар Плясунов, когда они совершают свои Прыжки между звёздами. Любопытно, правда? Две частицы. Два Плясуна. Некоторые дороги этого мира словно предназначены для того, чтобы пройти их вдвоём.

Индра не может удержаться от улыбки.

— Братец, сдаётся мне, в каком-то из своих Циклов ты был поэтом.

— Обижаешь! Я был им во всех своих Циклах! — весело подмигивает Арьяман, а затем добавляет — уже серьёзно: — Я уверен, ты найдёшь того, кого ищешь. Подобные узы слишком крепки, чтобы разорваться. Неважно, как далеко вас забросит друг от друга судьба.

— Спасибо. — В голосе Индры звучит особая теплота. — Знаешь, всё-таки твой дар чудесен. Особенно — тот, что ты явил мне вторым.

Арьяман смеряет её непонимающим взором.

Ещё один раскалённый докрасна камешек, постукивая, скатывается по ступеням. Он похож на упавшую с неба звезду.

* * *

Звон колокольчика заставляет Индру вздрогнуть.

Забавно. Все те дни, пока она ждала своей очереди, душевное равновесие не покидало её ни на секунду. Теперь же, когда заветный час наконец настал, сердце её трепещет в груди, как обезумевшая пичужка.

Старейший сидит на полу посреди широкой светлой кельи. Увидев его, Индра на миг застывает от неожиданности.

Старейший... Звучит почти как насмешка. Это мальчик, совсем ещё дитя, на вид — едва ли старше десяти лет. Разумеется, Индра и сама осознаёт, как это глупо — оценивать Пробуждённых по их физическому возрасту. Именно поэтому каждый из них носит на пальцах цикловые «кольца». У этого мальчика «кольцами» исполосовано всё тело — от кончиков пальцев на босых ногах до гладко выбритой макушки, — что делает его внешность крайне гротескной. И всё же после убелённого сединами Старейшего, которого Индре довелось посетить на Майяраштре, этот своей кажущейся юностью начисто выбивает из колеи.

Словно стремясь ещё ярче подчеркнуть этот диссонанс, Старейший играет сам с собой. При помощи длинного деревянного багра он цепляет разноцветные фигурки и передвигает их по расчерченному квадратами полю. У некоторых фигур человеческие лица, у других — звериные морды. Приглядевшись к ним, Индра распознаёт в игре Чатурангу[1].

Старейший так увлечён этим занятием, что даже не замечает появления очередной посетительницы. В попытке привлечь его внимание Индра садится напротив. Тщетно. Он не удостаивает её даже самым мимолётным взглядом. Кажется, в этот момент его вообще не интересует ничего, кроме этих пёстрых резных болванчиков, расставленных перед ним на полу.

Красный пеший воин ходит на квадрат вперёд. Жёлтый слон преграждает ему путь. Зелёная колесница берёт жёлтого пешего. Чёрный раджа под ударом.

— Старейший…

Без ответа. Мальчик полностью погружён в игру. Индра растерянно смотрит на двоих монахов, застывших у противоположной стены, но те сидят, прикрыв глаза, никак не реагируя на происходящее.

— Меня зовут Индра Васава. Старейший Майяраштры советовал мне обратиться к тебе. Я хочу узнать…

Чёрная конница, защищая раджу, выступает наперерез жёлтой колеснице. Зелёный слон разом берёт всех вражеских слонов, заняв последний свободный квадрат в центре поля.

Всё напрасно. Кажется, даже если вокруг начнут крошиться горы, это его не отвлечёт.

— Прошу тебя! У меня всего один вопрос. Я ищу человека, который мне очень дорог! С которым мы прошли через многие жизни. Я должна его найти! Это очень важно!

Душа Индры наполняется отчаянием. Она слышала истории о несчастных, которых Старейшие сочли недостойными своего ответа. Неужели же ей суждено стать одной из них?

Красный раджа берёт зелёного слона. Зелёная пешка понемногу подбирается к чёрному коню. Жёлтая колесница…

Не стерпев, Индра опережает Старейшего: выхватывает фигуру прямо из-под его багра и сама делает ход. В ту же секунду мальчик будто просыпается, впивается в Индру широко раскрытыми бирюзовейшими глазами. Несколько раз моргает, как человек, приходящий в себя после долгого сна. С каждым взмахом век глаза его меняют цвет — с небесно-бирюзового на болотно-зелёный, затем на кофейно-чёрный, пухово-серый, пасмурно-синий, янтарный в буром ободке. Наконец, он смаргивает в последний раз, и его глаза приобретают оттенок, от которого у Индры начинает сосать под ложечкой. Этот невыносимо знакомый оттенок. Карий с золотом.

Одновременно с этим мальчик начинает говорить. Быстро. Без остановок. Так школьник читает наизусть зазубренный стих, боясь, что, если он прервётся хоть на мгновение, строчки разбегутся из его памяти, точно перепуганные внезапным светом тараканы.

…Поджав ноги, Андре сидел на белой простынке. И всё равно ему не найти ничего лучше за такую скромную плату. Похоже, нужно будет привыкнуть к этому дому. Тем более, всё устаканилось, и уже давно стояла тишина. Было даже слишком тихо. Того и гляди, провалишься в дрёму, а так и весь день-деньской проспать недолго.

Андре встрепенулся. Может, размять косточки да прогуляться? А заодно и дом осмотреть: вдруг да сыщутся в нём ещё постояльцы, о которых хозяйка забыла упомянуть?..

Старейший говорит и неотрывно смотрит на Индру, что, впрочем, абсолютно не мешает ему продолжать двигать фигуры по полю. Всё это он проделывает с ошеломительной скоростью; Индра с трудом успевает совершать ответные ходы, хотя играет только за одну сторону из четырёх.

…Обнаруженная им комната являла собою нечто среднее между кабинетом, мастерской столяра и самым что ни на есть наглядным воплощением слова «кавардак». Шкаф, старенький обшарпанный диван в дальнем углу, верстак, притулившийся сразу у окна, — всё, на что только мог упасть взгляд, было покрыто месячным (если не годовым) слоем пыли вперемешку с древесной стружкой и опилками. Внутри пахло затхлостью, гнилью и деревом. Но над всеми этими запахами безоговорочно властвовал один — самый вырвиглазный. Запах жжёного сахара.

На диване беспорядочной кучей были свалены книги, какие-то мелкие поделки, а также всевозможные лобзики, буравчики, стамески и прочий столярный инструментарий. Несколько деревянных статуэток покрупнее, — очевидно, опрокинутых кем-то со шкафа, — ничком распластались на ковре. Хорошо ещё, примус не перевёрнут: он остался стоять на краю верстака.

Создавалось впечатление, что по комнате пронёсся ураган. Или, быть может, кто-то очень большой, скрупулёзный и яростный что-то здесь искал? «Интересно, нашёл ли?» — почему-то вдруг подумалось Андре…

Индра видит брешь в обороне красного раджи и спешит ею воспользоваться, однако в запале теряет свою жёлтую колесницу. Непростительная ошибка. Теперь у неё в авангарде только конь и три пешки. Что будет, если она проиграет? Старейший умолкнет для неё навеки?

…Первым делом он исследовал примус: на нём было меньше всего пыли. Зато при ближайшем рассмотрении на его латунных боках обнаружились застывшие подтёки чего-то подозрительно липкого. Андре поскрёб их ногтем, попробовал на язык. Карамель. Что ж, теперь ясно, откуда этот запах. И какому «гению» могло прийти в голову плавить карамель на примусе?

Вернув прибор на место, Андре снова оглядел комнату и сразу же заприметил ещё кое-что занимательное. Вдоль ближайшей стены, сразу за верстаком многообещающе топорщилось нечто, прикрытое огромным, насквозь пропылённым куском холстины.

Андре, надо заметить, с детства питал слабость ко всему потаённому и скрытому. Стоило ему только узнать, что от него что-то припрятали, и он уже не мог ни есть, ни спать, пока не обнаруживал это. Вот и теперь руки его сами потянулись сорвать грубый, холщовый покров с таившегося под ним секрета.

Одно стремительное движение. Удушающее облако пыли взвилось в воздух.

В следующий миг Андре уже пятился обратно к двери, бледный как сама смерть. По дороге он, однако же, запнулся о лежавшую на ковре статуэтку совы и со сдавленным вскриком повалился спиной прямиком на дверцу шкафа…

С лёгкой руки Старейшего красный конь снимает с поля чёрного раджу. Отлично, одним противником меньше. Осталось только дождаться, пока зелёные и красные разберутся между собой, чтобы затем встретиться с уцелевшим лицом к лицу.

Правда, до этого нужно ещё постараться не растерять свои последние фигуры.

…Из-под верстака на него взирали пять пар жёлтых глаз. Пять пастей щерились одинаковым клыкастым оскалом. Андре казалось, что он слышит их тихий клокочущий рык. Рык зверей, готовящихся напасть, покусать, изодрать…

Но нет. Разумеется, они не могли рычать, ведь они не были живыми. И желтизна их глаз — не более чем краска на поверхности дерева, и неукротимая свирепость на их мордах вырезана рукою человека.

Теперь, когда наваждение окончательно развеялось, Андре видел перед собой лишь пять деревянных изваяний — то ли волков, то ли псов, — невероятно реалистичных, но всё же не настоящих…

И вот зелёные, теснимые с двух сторон, благополучно выбывают из игры. Настаёт время для решающего поединка: жёлтые Индры против красных Старейшего. У неё — раджа, конь и пешка. У него — только раджа и колесница. Шансы примерно равны.

…Хозяйка влетела, как валькирия, с грозным оружием наперевес — туркой для кофе.

— Кто тут шумит!.. Ах, это вы, мсье Дюшан… — Увидев его, женщина немного расслабилась, но полностью гнев на милость не сменила. — Ну и что же вы такое вытворяете, позвольте спросить? Рыскаете без спросу по комнатам, как какой-нибудь завзятый тать, трогаете чужое имущество. Не заплати вы за месяц вперёд, я бы вам подобного не простила!

— Приношу свои глубочайшие извинения, мадам. Здесь было не заперто, и я решил… — принялся было оправдываться Андре, поднимаясь и отряхивая брюки, но хозяйка категорично отрезала:

— Больше не решайте! Ещё раз застану вас в неположенном месте, и следующую ночь будете ночевать в лесу. Ясно?

— Предельно, — нервно сглотнул Андре.

— А теперь возвращайтесь-ка лучше в свою комнату, пока я всё же не поколотила вас сгоряча! А то с меня станется, буду потом жалеть, а сделанного, как говорится, не разделаешь.

Для вящей убедительности мадам ещё раз потрясла в воздухе туркой. Андре решил не испытывать её терпение на прочность. Потирая ушибленную поясницу, он проскользнул мимо неё в коридор. У двери в свою комнату он снова наткнулся на её паклеголового отпрыска с леденцовой бабочкой в руках.

— Там мастерская Мо, — пояснил малец. — Туда никому нельзя заходить.

Андре вдруг осенила идея. Он порылся в кармане брюк и выудил оттуда арбузное печенье, оставшееся у него с дороги.

— Слушай, парень, а давай-ка заключим сделку: ты расскажешь мне побольше об этом вашем Мо, а я тебе дам вот это замечательное печеньице. Голову даю на отсечение, ты таких ещё не пробовал!

— Терпеть ненавижу сладкое! — отозвался мальчишка. Затем пребольно пнул Андре под колено и был таков…

Юлить больше нет смысла. Пора бить наверняка. Всё или ничего.

Индра ходит конём. Красный раджа загнан в угол, ему некуда бежать. В последней отчаянной попытке его спасти красная колесница срубает вражеского коня, и ловушка захлопывается. Жертва принята, и она не напрасна. «Бойтесь данайцев, даже дары приносящих»[2]. Следующим ходом пешка Индры берёт красную колесницу. Красный раджа оголён. Безоговорочная победа.

Старейший мгновенно затихает. Моргнув, он снова возвращает своим глазам бирюзовый цвет. Затем поднимает с пола колокольчик и звонит в него, возвещая об окончании приёма.

Индра переводит взгляд, полный недоумения, с мальчика на приближающихся к ней монахов. И это всё? Но где же ответы? Ведь Старейший так ничего и не сказал по делу. Где тот, кого она ищет? Куда ей теперь направиться? Что делать?

Однако Старейший не говорит больше ни слова. Лишь шепчет что-то на ухо склонившемуся перед ним монаху. Тот кивает. Второй монах подаёт Индре руку, помогая ей подняться на ноги, и ведёт её к выходу. И это всё.

Может быть, что-то упущено? Может, Старейший сказал что-то важное, скрыл какое-то послание между строк, а она его прослушала, отвлёкшись на игру? Так или иначе, встреча завершена. И она ничего не дала.

Арьяман встречает её у дверей кельи. Сначала — с широкой улыбкой и ворохом вопросов. Но когда он видит её лицо, улыбка сменяется озабоченностью, а вопросы остаются незаданными. Он говорит какие-то слова поддержки, но она их почти не слышит. Потом, видимо, поняв, что ей нужно побыть наедине со своими мыслями, он оставляет её в покое.

Перед тем как Индра покидает храм, к ней подходит монах — тот самый, с которым шептался Старейший. Он протягивает ей круглый свёрточек.

— Старейший преподносит тебе этот скромный дар, сестра. В час нужды ты поймёшь, что с ним делать.

Под обёрткой из высушенных листьев лотоса оказывается небольшая сахарная галета. Индра не знает, как ей воспринимать это подношение, поэтому просто благодарно кланяется, и монах удаляется восвояси.

Что это? Очередная загадка? Или, наоборот, подсказка? Утешительный приз?

А может, всё гораздо проще, и у Старейшего, как и у всех богов древности, всего лишь навсего крайне своеобразное чувство юмора?

Пытаясь выбросить все эти пустые мысли из головы, Индра прячет свёрток в сумку на поясе.

* * *

Спуск она помнит плохо. Помнит только, что Арьяман больше не предпринимал попыток с ней заговорить, лишь молчаливо шёл рядом, держа под руку свою мать. Индра благодарна ему за это. Слишком многое надо обдумать. Слишком многое — переварить.

На исходе дня они, наконец, достигают долины у подножья Великой Лестницы. Здесь их преданно дожидаются виманы[3], на которых они прибыли из города и на которых теперь вернутся обратно.

Пока вимана готовится ко взлёту, Индра задумчиво вертит в руках странный прощальный подарок Старейшего. «В час нужды ты поймёшь, что с ним делать». В час нужды? Если отбросить глупейшую теорию о том, что мальчик не захотел помогать ей исключительно по некоей своей прихоти, — должен же быть во всём этом какой-то смысл?

С низким рокочущим гулом, поднимая вихри снега, устройство отрывается от земли и быстро набирает высоту.

Старейший Майяраштры послал её сюда, сказав, что на Земле она найдёт все ответы. Она подумала, что эти ответы должен дать ей другой Старейший, и вот как всё повернулось. Но ведь боги не кидают кости, правда же? Если слова не прозвучали, значит, они и не должны были прозвучать…

Внизу, под кормой проносятся бескрайние белоснежные просторы — однообразная ледяная пустыня, похоронившая под собою все следы былой цивилизации.

…А если слова не должны были прозвучать, значит…

Удар!

Кабину встряхивает — так сильно, что, не будь пассажиры зафиксированы в своих креслах ремнями, они бы неизбежно размозжили головы о потолок. Несколько минут Индра видит лишь бесформенные, пляшущие перед глазами вспышки. Когда же к ней возвращается зрение и способность ориентироваться в пространстве, она понимает, что в корпусе прямо напротив неё зияет огромная полыхающая дыра.

Вимана кренится влево. Её начинает закручивать, как центрифугу. Как юлу. Как балерину, совершающую фуэте[4].

Раз виток, два виток, три…

Индра успевает насчитать тридцать два, прежде чем сознание её проваливается во тьму.

_________________________

[1]Чатуранга — древнеиндийская игра, считающаяся прародителем шахмат.

[2]Латинская крылатая фраза, впервые встречающаяся в поэме Вергилия «Энеида». Согласно сюжету поэмы, её произносит троянский жрец Лаокоон при виде деревянного коня, преподнесённого греками якобы в знак капитуляции.

[3]Вимана — гипотетический летательный аппарат, описанный в древнеиндийской литературе.

[4]Фуэте — в классическом женском танце группа па с характерным маховым движением ноги, помогающим вращению танцовщицы.

ТРИДЦАТЬ ДВА (автор — Инга Сулима)

Бабочка омурасаки собралась перелететь с цветка на цветок. Осторожно развернула лазоревые, с белыми крапинками крылышки, поднялась в воздух — самую малость, но тут как нарочно налетел стремительный ветер, подхватил невесомое создание, подкинул высоко-высоко в небо и уж больше не выпустил, в считанные минуты вынес с холмов на равнину, в которой раскинулся город; покрутил пленницу над черепичными крышами туземных кварталов, погонял зигзагами над регулярной геометрией Сеттльмента, а потом швырнул в сторону моря, да и обессилел, стих.

Борис Акунин, «Алмазная колесница»

Раз.

Репетиция продолжалась уже девятый час. Кордебалет и оркестр были отпущены три часа назад. Остались солисты и репетитор. Па-де-де, наконец, пройдено. «Принц», вытирая пот, поплёлся за кулисы. Оглянулся, шевельнул губами: «Ни пуха». Ушёл.

Два.

Остались я и фуэте.

— Готова? — дубиной по хребту.

— Готова...

Вступление. Диагональ. Арабеск. И... Раз, два, три, четыре. Десять. Двадцать. Двадцать се... Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!!! Я никогда не докручу до нужных тридцати двух.

— Свободна. Завтра в семь утра.

Сижу. Сквозь брезент затяжки сцены чувствую неровные доски. Пуанты. Зашить бы.

Три.

Взгляд. Взгляд? Чей? Все ушли давно.

— Андреева, помочь? — Откуда только силы взялись? — Я в третьей кулисе.

Весёлый взгляд, футляр в руках.

— Проводить?

— Да.

— Пойдём. У меня машина. Куда тебе?

— К тебе.

Четыре.

Помню высокий потолок с гипсовыми ангелочками вокруг люстры. Гром оркестра сначала оглушил. После властно взял за душу и унёс в незнакомые страсти. На сцене в яростном вихре сплелись красное и белое. Вечным винтом ввинтилось в мозг — «фуэте».

Пять.

Вращение балерины превратилось в торнадо, которое снесло прежние чувства и оставило только желание: «Я тоже хочу вот так, как бабочка!» Ночью случилась горячка.

— Доченька, что с тобой? Куда ты рвёшься? Куда?

На следующий день кто-то из взрослых привёл меня в балетную школу.

Шесть.

Поняла, наконец, что такое «стоять у станка». Через неделю незнакомые слова стали бесспорными командами. На долгие часы гром оркестра превратился в глуховатые звуки старого пианино. Аккомпаниатор старался. Иногда веселил нас в перерывах попсовыми мелодиями. А потом купили магнитофон.

Семь.

Следующие годы остались в памяти болью в мышцах и эйфорией от «первостей». Первый шпагат. Первое глубокое плие. Первый прыжок. Первый шаг в пуантах. Первое фуэте. Первый выход на сцену. Первый настоящий партнёр, поднявший меня на плечо. Первый апломб и первый облом. Куда же без этого?

Восемь.

Первые каникулы в Варшаве. Всё казалось таким близким и лёгким. Выпускной спектакль стал первой сольной партией. Мой «принц» улетел в Бразилию. Танцевать в варьете. На новый год прислал подарок. Бабочку из чёрного обсидиана.

Девять.

— Кордебалет свободен!

Как сложно быть свободной, оказывается. Я не хочу, не имею права быть «свободной». Пуанты в сумку. Надеваю шубу, шапку, шарф. Что-то царапнуло шею. Поехала не домой — в аэропорт. Сан-Паулу — весёлый город. Мне было хорошо. Всё было хорошо. Целый год. А потом опять наступила зима.

Десять.

И раздался звонок из Милана.

— Андреева, чао! У меня есть партия для тебя.

Люсия. Андеграунд. Италия. Миланский балет, тёплый, как северный ветер. Классический даже в подвале. Наслаждение танцем было всепоглощающим. Всех поглощающим. В сердце не нашлось места для света. Не нашлось.

Одиннадцать.

— Ты не можешь так поступить! Я делала эту постановку только для тебя!

— Могу. Уже поступила. В Мариинский. Контракт на три сезона. Да, классика. Да, заезженная хореография. Но я хочу поездить по наезженной. Ты гений, Люсия. Твоя страсть растворяет меня, светлячок.

Двенадцать.

— Свободна. Завтра в семь утра.

Три ведущих партии. Почему же так противно на душе? Занят каждый день. Аплодисменты каждый день. Цветочек каждый день. Мерзость какая. Шагаю по лужам.

— Андреева, привет. Не против кофе? — Яркая куртка. Бритая голова. И бабочка из обсидиана в кольце. Мой первый «принц».

— Каким ветром?

— Гастроли тут. Ну, так куда?

— Ты где остановился?

— Нигде пока.

— Тогда ко мне.

Тринадцать.

Антреприза приняла в свой суетливый мир без заявлений и обещаний. Сегодня Рим, завтра Токио. Дожала до двадцати четырёх фуэте — и успех. Наутро не вспомню, где крутила. Наутро не вспомнят, кто крутил. Но пока — успех. Музыка, города, партнёры слились в пёстрое конфетти.

Четырнадцать.

Праздник закончился. Внезапно и грубо.

— Двадцать две недели восстановления. Иначе инвалидность.

Зачем, ну зачем я побежала за этим такси? Лучше бы опоздала, ей-богу!

Пятнадцать.

Как прекрасен мир! Эта очевидность накрыла меня волной. Валяясь на диване, ощутила спокойствие, которого была лишена так долго. Подумаешь, щиколотка. Зарастёт, никуда не денется. Роскошь неподвижности. Не затянуло бы.

Шестнадцать.

Ночной звонок выдернул из нирваны.

— Андреева? Милан на связи. Ответите?

Межгород? Звонкий голос вернул в прошлое. Вернул настоящее.

— Чао! Я жду тебя. Ты мне нужна. Ты ведь свободна сейчас?

На сборы ушло два часа. Я успела.

Семнадцать.

Сорок танцовщиц работают как одна.

— Выше ноги! Старые коровы! Где вы учились? И раз, и два! Выше!

Собачья работа — репетитор. Но она поставила меня на ноги. Забыла про «не гнётся». Про «болит». Вошла в танец на восемь недель раньше. Улетела.

Восемнадцать.

Меня не ждали. Вычеркнули из афиш. Из планов. Диван стал электрическим стулом. Как стыдно. Стыдно убегать от настоящего к обязательному. От захватывающего к надёжному. От неё к ним.

Девятнадцать.

— Балериночка! Танцуешь грамотно! Эт чё у тебя? Панты́? Гы-гы-гы! Э! Ты куда?

Куда? Отсюда подальше. Крутой, модный, раскрученный. Но кабак. Угораздило же. Скоро в Мариинке премьера. Хоть посмотрю.

Двадцать.

Ангелочки. Люстра. Звуки и запахи обрушились, как водопад.

— Да что с тобой? Ты слышишь меня?

— Что? Да. Свободна. Да. Да! Да-а!!!

— Прима слиняла в Лондон на этот раз. Переобувайся и вводись.

Двадцать один.

Репетиция продолжалась уже девятый час. Кордебалет и оркестр были отпущены три часа назад. «Миленькая, соберись. Я знаю, ты можешь. Да пустяк — тридцать два фуэте. Не думай ни о чём». Не думаю. Нога скользит.

— Есть сахар у кого-нибудь? — Макаю разбитые пуанты в сахарный песок.

Есть тридцать два!

Двадцать два.

Дикое вращение восторгом билось в висках. Тридцать два, тридцать три... Сорок! Утонула в букетах. Свалила на руки подскочившему из кулис пожарнику. Надо же. Второй год полные залы.

— Подумай! Тебя бисировали четыре раза! Контракт! Неустойка!

Я решила. Хватит.

Двадцать три.

Вена встретила меня дождём и тёплыми руками моего гобоя. У него было имя, конечно. Но со времён «третьей кулисы» он остался просто «гобоем».

— Куда тебе?

— К тебе.

— Я занят. У меня концерт и самолёт в Аделаиду. Со мной?

Двадцать четыре.

Как жарко. Слепящее солнце затемнило кожу и высветлило волосы. «Негативчик мой». Смеюсь. С каждым днём всё печальнее. Огромный гулкий театр поглотил любовь и праздник.

— Я еду в Сидней. Со мной?

— Нет. В Милан.

Двадцать пять.

Полотнище путается в ногах, руках, наматывается беспорядочным жгутом на шею. Восторженный взгляд с первого ряда помогает вынырнуть из паники. Становится весело. Ах, Люсия. Реаниматор. Вечный двигатель. Подруга.

Двадцать шесть.

— Завтра едем в Москву.

— Куда?

— В Москву. Ставлю в Большом. Танцуешь Кармен. И это не обсуждается!

Кармен. В двадцать шесть. Лихорадка, истерика, апатия не помогли. Танцую Кармен. Пачка. Пуанты. Живой оркестр. И мой гобой.

Двадцать семь.

Дуэль. Горячая Италия не смирилась. Но проиграла. Люсия стала моим Хозе. А я любила гобоя. Сцена и жизнь стали вдруг единым танцем. Жизнь победила.

Двадцать восемь.

Победа наполнила эйфорией. Солирую. Мир сжался в небольшой чемодан и дорожные чеки. Гобой рядом. Не спешу. Не медлю. Не принимаю решений. Лента с чемоданами в аэропорту вдруг захлестнула петлёй.

— Куда ты?

— Я не поеду с тобой.

Двадцать девять.

Родная школа.

— Примете?

— Не верю! Ты действительно хочешь учить молодняк?

— Да, мне интересно.

— Чушки чугунные! Чтоб вы пропали! Лучше модерн танцевать, чем смотреть на эти спины.

— Отпустите?

— Конечно. Рано тебе еще в классы.

Тридцать.

— Мне не нужны арабески! Крути свои фуэте в Большом театре. Мне нужна изломанность. Ломай себя! Ломай! Руки, ноги, спина — всё кривое сделай! Давай!

Пуанты прочь. Босые ноги шлепают по зеркальной сцене. Тело хочет закончить движение. Но нет. Рука — хлыст. Нога — полено. Танцую модерн.

Тридцать один.

Вечером дрожу под одеялом. Утром сбегаю в аэропорт.

— Андреева! Привет! — Весёлый взгляд. Кейс в руке. Два секретаря (или секьюрити?). — Откуда ты?

Тридцать два.

— Свободна. Завтра в семь утра.

Молодая солистка убежала, подпрыгивая, за кулисы. Открутив с первого подхода тридцать два фуэте.

Я поднялась на сцену. Меня настиг запах. Слабый. Знакомый. Забытый. Жжёный сахар. Она макнула пуанты в сахар. Как я когда-то.

ИНТЕРЛЮДИЯ III: ПЕСНЬ ГОНЧИХ (автор — Борис Ипатов)

Крики.

Всё вокруг кричит.

Где-то совсем рядом орут люди. Их крики брызжут ужасом, смятением, болью. Ревёт пламя — хрипло, безумно, как зверь, высвободившийся из клетки и ошалевший от этой внезапной свободы.

Тело Индры тоже кричит. Надрывно вопит каждой своей мышцей, каждой костью. Когда она пытается приподняться, посмотреть, что происходит вокруг, тело начинает кричать ещё громче прежнего, уже почти срываясь на визг. Или это она сама?..

Неуклюже вывернув голову, Индра видит торчащий из её правого бока осколок металла. Одежда в этом месте насквозь пропиталась кровью. Как и снег под ней.

— Не двигайся. Рана у тебя серьёзная.

Голос звучит глухо, будто под водой, но Индра узнаёт его. Это Арьяман. Он подносит к её губам флягу с водой. У него рассечена щека, голова перевязана окровавленной тряпицей, однако в остальном он выглядит невредимым, хоть и весьма потрёпанным.

— Красавец я, да? — перехватывает он её взгляд и насилу усмехается. — Говорят, иным девам по нраву мужи со шрамами. Надо отдать должное мастерству пилота. Кажется, благодаря ему у меня теперь отбоя не будет от поклонниц.

Поразительно, как он ещё может сохранять чувство юмора в такой момент.

— Адити… — выдавливает из себя Индра, превозмогая боль.

Усмешка сползает с уст юноши. Он скорбно качает головой.

— Если Вселенной будет угодно, мы встретимся с нею снова. А пока тебе лучше подумать о себе. Пей.

Кто-то окликает его, и Арьяман спешит на зов. Собрав себя в кулак, Индра всё-таки ухищряется немного поднять голову. Искорёженный диск виманы лежит неподалёку, в паре десятков шагов. За ним тянется, теряясь вдали, широкая прорытая в снегу колея. Должно быть, после падения вимана проехала плашмя ещё с километр, прежде чем остановиться. Пожар внутри почти утих, и теперь из развороченного чрева небесной ладьи валят клубы дыма: ветер подхватывает их и относит к востоку, где уже занимается первое, робкое рассветное зарево.

Все, кому посчастливилось пережить крушение — их около дюжины, — сидят и лежат сейчас рядом на снегу. Пятеро пострадали меньше остальных. Они собрались чуть поодаль и что-то встревоженно обсуждают. Среди них — Арьяман и пилот.

— Нужно спешить, — доносится до Индры голос одного из них — видимо, пилота. — Времени у нас мало. Здесь, в пустоши дым виден на много йоджан окрест. Те, кто с нами это сделал, разыщут нас по нему за считанные часы.

— Постойте! — прерывает его другой голос. — Вы хотите сказать, что нас сбили намеренно?

— Именно так.

— Но кому это могло понадобиться?

Индра знает ответ, и он её отнюдь не радует.

Непробуждённые. Бич всех миров Внутреннего Кольца. Их осталось мало, и всё же они не дают о себе забывать — ни на Земле, ни где бы то ни было ещё.

— Пускай все, кто может ходить самостоятельно, помогают тяжелораненым, — отдаёт указания пилот. — Двинемся в сторону города. Будем заметать за собой следы. Если повезёт, нас увидят с какой-нибудь из пролетающих мимо виман. Так или иначе, через полчаса здесь и духу нашего быть не должно.

Дальше действуют быстро и методично. Мужчины сооружают из крупных кусков обшивки импровизированные сани, выстилают их плащами, снятыми с погибших, погружают на них неходячих. И пятнадцати минут не проходит, как все они длинной стройной колонной покидают место крушения.

Арьяман тащит сани с Индрой. Он изо всех сил старается не совершать резких движений, чтобы лишний раз не тревожить её рану, но сани то и дело подскакивают на очередном сугробе, и тогда боль в боку становится такой сильной, что у Индры темнеет в глазах.

…Весь остаток дня ничего не происходило. Андре ждал возвращения таинственного господина Мо, но ни к обеду, ни к вечеру тот так и не объявился. Хозяйка приготовила ужин, стол накрыли на троих.

Над чёрными листьями деревьев в саду взошёл тонкий, почти истаявший серп луны. И ничего не происходило. Но ожидание оказалось оправданным.

Ближе к полуночи в стекло спальни стукнул камешек. Высунувшись в окно, Андре заметил сиреневый отблеск за кустами. Через миг оттуда появилась маленькая точёная ручка и поманила его за собой.

Второго приглашения ему не требовалось. Он очутился на крыльце ещё прежде, чем сердце успело достучать до десяти (хотя оно, надо заметить, колотилось в тот миг как заведённое).

Краем глаза он уловил ещё одну сиреневую вспышку — на этот раз уже у подножья холма, — и сразу же поспешил туда…

— Говори со мной! Слышишь? Не отключайся!

Легче сказать, чем сделать.

Из-за постоянных провалов Индра уже давно и безнадёжно потеряла счёт времени. Каждый раз, приходя в себя, она видит одну и ту же неменяющуюся картину: серое, бессолнечное небо над головой, багровое от натуги лицо мужчины, волокущего свои сани сразу за ними, и девственно-белая равнина со всех сторон, куда ни взгляни.

Сколько же часов, сколько бесчисленных дней уже длится их бегство?

— Только попробуй у меня там умереть! — твердит снова и снова Арьяман, словно заевшая пластинка. — Напрасно, что ли, я тебя столько тащил на своём горбу? Только попробуй! Не поленюсь ведь, найду тебя в следующем Цикле и спрошу за всё в полной мере!

— Ради… всего… святого…

— Что? Что ты говоришь?

— Заткнись…

…каштановые волосы, изящные, аристократические запястья, узкие губы. Стройная и вытянутая фигура.

— Ты настоящая. Я знал! Знал, что ты мне не привиделась! — бормотал Андре, заворожённо любуясь её удивительной, нездешней красотой.

— Здравствуй, Андре. — Её синие, тёплые глаза смотрели будто внутрь него, в самую душу. Пальчики рассеянно теребили кисточку на шарфе. — Милый Андре.

Обрыв, на котором они устроились, густо порос сиренью. Лес внизу напоминал пену на гребнях морских волн.

— Откуда ты знаешь моё имя?

Девушка захихикала — и ночной воздух точно наполнился перезвоном крохотных бубенчиков.

— Мы ждали тебя, Андре. Мы молили Лес о помощи, и он привёл к нам тебя.

— Я не понимаю…

— Гляди, гляди! — воскликнула девушка, указывая куда-то вверх. Андре проследил за её тоненьким пальчиком и успел увидеть, как у самого горизонта небосвод расчертила стремительная серебристая линия. Расчертила — и канула в пенистое море деревьев. — Ещё одна звезда упала! Ты успел загадать желание?

Андре потерянно покачал головой.

— Жаль. Знаешь, звёзды падают в Лесу уже много сотен лет, но ничьи глаза не видят этого. Некому насладиться их последним танцем. И они растворяются в земле, прорастают, тянутся обратно в небеса новыми деревьями, и по ночам, если прислушаться, можно расслышать, как в их корнях, в их коре, в их листве поёт скопившаяся за века звёздная магия.

Незнакомка смолкла и зажмурилась, будто бы внимая этой загадочной магической музыке, но Андре, сколько ни вслушивался, так и не смог различить ничего, кроме самых обычных звуков ночного леса — скрипов, шорохов и перекликающихся голосов местной живности.

— По крайней мере, так было, пока не пришёл Мо. Он принёс с собою много желаний, и изголодавшийся по ним Лес принял его с радостью. Мо построил Дом, стал его Хозяином, и очень долго всё было хорошо. Но потом он покинул нас. У Дома не стало Хозяина. Некому стало слушать магию. Некому загадывать желания.

Андре поймал себя на том, что слушает девушку, изумлённо разинув рот. Она склонилась к нему и погладила по щеке нежнейшей ладонью.

— У нас мало времени, Андре! Луна идёт на убыль, а вместе с нею убывает и наша сила. Очень скоро мы уснём и больше не сможем защищать Дом. Помоги нам!

— Но как? — спросил Андре. — Чем помочь? Что я могу сделать?

— У Мо был Ключ. Он наверняка до сих пор где-то в Доме. Тебе надо лишь найти его и вставить в замочную скважину, и Дом тотчас же признает тебя новым Хозяином.

Смысл последних слов девушки дошёл до Андре не сразу, а когда это всё-таки произошло, тот едва не поперхнулся. «Хозяином? Но позвольте, ведь я здесь проездом и отнюдь не нуждаюсь в недвижимости! Во всяком случае, уж точно не в такой глуши», — собрался было возразить он, но незнакомка неожиданно придвинулась ближе, блеснув слезой на щеке.

— В клумбах будут цветы, много цветов! А над входной дверью мы повесим колокольчик, — шепнули её губы. — Найди Ключ, найди его для меня, милый Андре! — прозвенело почти у самого уха.

Желание поцеловать её кипело внутри, но девушка уже отстранилась, встала и пошла по аллее, освещённая бледными остатками луны.

Не помня себя, Андре бросился вслед, от обрыва в сторону прогалины. Но девушка исчезла. Пришлось вернуться к дому. Уже у самой входной двери что-то заставило Андре обернуться. Чёрные листья изгороди проросли в одном месте цветами сирени. Поддавшись необъяснимому желанию, постоялец подошёл к ней и бездумно сорвал один цветок. О, кто же эта незнакомка?

Уши уловили тихий стон из-за листвы. Руки сами собой раздвинули сплетение веток.

На полянке перед домом трясло пустыми рукавами пугало, одетое в сиреневое платье. На улыбку, вырезанную на деревянном лице, упал тусклый луч редеющего полумесяца. Глаза, намазанные синей краской, словно смотрели на Андре с мольбой. Подуло, и колокольчики зазвенели сильнее, а пугало, проскрипев, неловко повернулось на длинном шесте, как живое. Вся поляна была усеяна сиренью.

— Помоги, Андре! Милый Андре! Динь-динь-динь! Поцелуй, Андре! Только ты! Сейчас!

— Но ты не более чем старое пугало на поляне! — проговорил Андре. Мурашки так и ползли по его спине. А может, это холодный ночной ветер забрался под воротник и водил по спине ледяной ладонью?

«Сумасшедшие! Все здесь сумасшедшие! Или это я схожу с ума?»

На ватных ногах постоялец бросился к дому, стараясь не шуметь. По дороге он, однако же, умудрился сшибить стремянку, прислонённую к стене. Как он мог её не заметить! Замирая от каждого скрипа, даже не дыша, он прокрался в свою комнату. Лечь и уснуть? Успокоится ли сердце?..

Из зыбкого небытия Индру выдёргивает раскат грома. «Нет, не грома», — понимает она сразу же, как только сознание её проясняется окончательно. Это выстрелы.

Вся колонна замирает. По ней проходит волна испуганного ропота. Люди начинают озираться, высматривая источник звука, и вскоре замечают его. По склону высокого снегового наноса, который они одолели минут пять назад, сбегает крошечная чёрная фигура. За нею — ещё одна. И ещё. Вот их уже не меньше десятка, и все мчатся вниз, вопя, улюлюкая и время от времени выпуская в небо автоматные очереди.

— Непробуждённые! Это Непробуждённые! — кричит кто-то. — Спасайтесь, несчастные! Бегите!

Этот крик выводит людей из прострации: позабыв о своих ранах и усталости, они срываются с места и бегут чуть ли не вдвое быстрее прежнего. Арьяман уже не пытается тянуть сани плавно, теперь он летит вперёд на всех парах, так что Индре чудится, будто её тащит не человек, а целая оленья упряжка. Пули свистят у них над головами, но ни одна не попадает в цель. Промахнуться с такого расстояния по мишени, движущейся напрямик, — задачка не из простых. Либо стреляющие слепы, либо…

Не успевает Индра подумать об этом втором «либо», как с противоположной стороны узкого ледяного разлога возникает ещё одна группа вооружённых людей. Капкан захлопнулся.

Осознав безысходность своего положения, большинство бегущих останавливается. Двое или трое самых отчаянных пытаются с наскоку штурмовать боковой склон, однако он оказывается слишком крутым и скользким. Будь они налегке — может, и вырвались бы, но тяжёлые сани с ранеными увязают в снегу и влекут вниз.

Непробуждённые приближаются с двух сторон, подобно зубам медленно смыкающихся челюстей. Все — мужчины. Угловатые обветренные лица утопают в косматых бородах. Комбинезоны поношены и многократно перештопаны. Даже автоматы, дула которых хищно смотрят на беглецов, кажутся ужасно старыми. Удивительно, как они вообще до сих пор стреляют.

Один из мужчин — судя по всему, их вожак — выступает вперёд, смачно сплёвывает на снег и произносит что-то на Младшей Речи. Индра мало что понимает: смысл сказанного теряется в потоке ругательств. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, чего он хочет.

Навстречу ему выходит пилот.

— Прошу вас, — начинает он дрожащим голосом. — У нас есть раненые. Им нужна срочная помощь. Прошу вас…

Вожак пристально смотрит ему в глаза. Затем снова что-то говорит, и голос его звучит всё настойчивее.

— Я не понимаю ни слова, простите, — отвечает пилот. — Поглядите сами. Эти люди истекают кровью. Если мы не доставим их в город как можно скорее, они…

Не давая ему закончить, вожак бьёт его прикладом под дых. Со странным звуком, похожим на свист сдувшегося мяча, пилот складывается пополам и оседает на колени. С минуту он бессильно корчится в снегу, пытается ловить ртом воздух. Вожак тем временем выкрикивает ещё несколько фраз, обращаясь уже ко всем беглецам. Взмахивает рукой, приказывая следовать за ним. Все стоят, как вкопанные. Тогда их подгоняют сзади, разрядив пару очередей в снег под ногами.

Лишь после этого колонна сдвигается с места.

…Вдруг его внимание привлёк странный звук. Что это? Шорох?

Андре понял, что звук доносится из коридора. Перепрыгнув через свой ещё не распакованный саквояж, он выскочил из комнаты. В кромешной тьме он различил чью-то рослую фигуру. Верзила как раз обыскивал сервант у входа в мастерскую Мо, зажав большой серой ладонью ящик с инструментами, рыча и глухо ругаясь. Его нелепая зелёная шляпа валялась в углу, почему-то хорошо видимая во мраке.

— Кто здесь? — фыркнул верзила и оскалился. — А, ещё один истукан! Убирайся туда, откуда пришёл, дубовая башка! Тут всё моё! Сгинь прочь!

Широко размахнувшись, он обрушил свой громадный кулак на голову Андре, метя в висок. Удар был таким сильным, что наш несчастный герой отлетел к стене, как тряпичная кукла, и упал на колени. Неприятель, впрочем, явно не был намерен на этом останавливаться. Андре уже весь сжался, когда тот занёс лапищу для нового удара, но дылда вдруг замер.

— Это что у тебя такое? Кровь? — Великан, казалось, опешил. — Погоди-ка, так ты, выходит, живой? Не из этих, деревянных? — Он неопределённо махнул головой куда-то в сторону.

Андре боялся шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь ответить. Да и как отвечать, когда не понимаешь ни единого вопроса! Не дождавшись внятного отклика, верзила схватил его за ворот рубашки и грубо вздёрнул вверх.

— Слушай сюда, дурень, и слушай внимательно, дважды повторять не буду! Чего бы эти деревяшки тебе ни наплели, не верь им! Они всё лгут! Мой тебе дружеский совет: уноси ноги из этого проклятого места, пока они у тебя ещё есть. Иначе кончишь, как чёртов старикан Мо, мир его праху!

В этот момент верзила повернул голову и настороженно прислушался. В мастерской Мо что-то шевелилось. Заскрипела, медленно отворяясь, старая дверь.

И залаяли собаки!

Темнота в доме внезапно ожила, наполнилась сверкающими глазами, острыми зубами, лаем, рычанием. Темнота кусала и гнала неповоротливого гостя прочь. Он отпустил свою жертву, скатился по лестнице и, взвизгивая, бросился наутёк. Андре казалось, что взъерошенные хвосты, клыки и мокрые языки собак появлялись прямо из ниоткуда. И были ли собаки?

Андре упал лицом в ковёр, и сознание его помутилось…

Они идут дальше, как будто ничего не произошло. Единственное, что изменилось — теперь их сопровождает сумрачный конвой, но на него они стараются не обращать внимания. Это легко. Непробуждённые молчаливы. Только изредка покрикивают на отстающих и подбадривают их тычками в спину.

Боль Индры понемногу начинает отступать. Блекнет, пока от неё не остаётся только призрачная тень где-то глубоко под рёбрами. Наверное, это плохо. Арьяман всё чаще оглядывается на неё через плечо, и с каждым разом взгляд у него всё более обеспокоенный. «Должно быть, я уже выгляжу, как мертвец», — криво усмехается Индра собственным мыслям. Может, оно и к лучшему — умереть сейчас. По крайней мере, это станет избавлением от того, что уготовили им Непробуждённые.

Но минуты сменяются часами, а смерть никак не приходит. Всё по-прежнему.

Белая пустошь всё так же бела.

Краснолицый мужчина с санями всё так же натужно пыхтит сзади.

Холодное небо неизменным серым потоком стекает за линию горизонта.

ИНДОНЕЗИЙСКАЯ НОЧЬ (автор — Юлия Рогозина)

Кто бабочкой к яркому пламени льнёт — На войско огня в одиночку пойдёт: Пусть миг проживёт лишь, огонь полюбя, — Отдав оболочку — получит себя.

Низами Гянджеви

Холодное индонезийское небо серым потоком стекало за линию горизонта. Тяжёлые вытянутые капли, как расплавленный свинец, идеально вливались в длинные зелёные листья, но, в конце концов, под тугим напором заставляли их гнуться и выворачиваться наизнанку. Шум приносил почти физическую боль. Старый выцветший блангкон[1] ненадёжно закрывал чересчур выпуклый череп Аан-Дармы. Голые ступни колола высохшая трава и мелкие камни. Мельчайшие занозы он уже даже не чувствовал. Дарма привык. Дарма исполняет долг, как велит ему его имя[2].

Говорят, в именах кроется предначертание судьбы. Так почему же Кахья не назвала его Агунгом? Почему не позволила быть Великим? Почему звук гонга отдается так гулко, почему его даёт не он? Почему для него? Почему не Агунгом?

Хочется спать, найти навес и спать, чтобы зеленые полосы перестали сливаться перед глазами и качать его, как одурманенного, чтобы гонг не бил по ушам так громко и больно. Но воспоминания о широкоскулом лице матери и её тёплой груди отдаются резью в глазах. Её собственное имя сочится пронзительным Солнечным Светом. Круглобокое печёное солнце сушит губы, они трескаются, расползаются змеями, создают убогий лабиринт, тупик, бездну, из бездны растёт тростник, тело обвивает стебель, руки сплетаются, пальцы расходятся, становятся длинными и тонкими, зелёными и ломкими под свинцовыми каплями дождя. Но это кажется, только кажется, а солнце ехидно палит и даже рваный саронг[3] кажется Аан-Дарме лишним.

«Почему Кахья не назвала меня Бимой? Почему отказала в праве стать Мужем, Мужественным? Почему я никогда никем не был любим? Зачем этот саронг? Агунг носит шаровары на персидский манер».

Но Аан-Дарма вспоминает сурьму на бровях Кахьи, её чёрные брови стреляют в небо, и изогнутый марабу улетает прочь, чтобы не унаследовать судьбу Дармы. А пальцы-листья-растут-тянутся-ввысь-за-чёрными-перьями-птицы-сами-оперяются-становятся-толще-на-глазах-солнечная-сетка-и-земля-становится-сеткой-и-тростник-изнывает-от-жары-жалобно-скрипит-плачется-Дарме-и-Дарма-плачет-свинцовыми-слезами-и-сетка-затягивается.

Под полуденным солнцем слышно, как каждая тростинка вытягивается, растёт, шуршит своим тельцем. Листья гипнотизирующе покачиваются от малейшего дуновения ветерка. Корни надёжно прорастают в землю, чтобы через несколько месяцев стать ненужными. Кольца на гладком стебле отмеряют срок.

Аан-Дарма смотрит на этот сахарный лес, и глаза его слипаются. Тело качается в такт, руки тянутся вверх, прокладывая путь сквозь этот нескончаемый зелёный поток, хлещущий со всех сторон. Аан-Дарма помнит, что он — Дарма. Берёт мотыгу, и сочная земля усеивается мёртвыми сорняками. Лес шепчет слова благодарности. Дарма всегда на посту. Аан где-то с ним, внутри.

Пост Дармы, как и всё вокруг, кажется вечным, и только отдыха никогда нет. Когда Дарма не спит, в сиреневом свете сумерек тростник становится похож на воинов с тысячью копий; он колет, слепит, преграждает путь, и никак не прорваться сквозь эти сцепленные зелёные пальцы-копья — даже если бы Аан хотел.

И днём и ночью явь на Яве расплывается в жаркий мираж, земля вибрирует, тростник танцует, обжигающе меткие солнечные лучи словно пищат, лунный свет осыпается звоном серебра. А серебро сыплется на соседнюю новую плантацию в тридцать два гектара, о существовании которой Дарма даже не подозревает, но хозяин которой знает о тысяче таких, как Дарма, у себя и за оградой.

В одну из красивейших опаловых ночей на поле, которое в этот раз сторожил один только Дарма и миллионы тонких воинов с миллиардами копий, с соседней плантации по наущению хозяина проник Насиб[4] с огнём в руках. Он двигался как тигр, медленно, тихо, хищно, играя молодыми мускулами спины, и чёрно-рыжий хвост вилял за ним, превращаясь в невероятно длинную огненную змею.

Аан помнил, как в детстве напуганная Кахья с другими женщинами уговорила мужчин привести в их маленькую деревушку дукуна. Мужчины долго кричали на глупых и суеверных женщин, но, в конце концов, сдались. Никого и ничего страшнее дряхлого шамана с деревянным жезлом, увитым непонятными символами, Аан до сих пор в своей жизни не видел. Но после этого лелембуты и правда исчезли, урожай перестал засыхать, скот — умирать, дети — кричать по ночам, жить в деревне стало спокойнее. Аан до сих пор хранил страх к одному из увиденных в детстве злых духов — он был почти бесплотным, но от него исходило хоть и слабое, рассеянное, но адское сияние, похожее на языки и искры пламени.

Когда Дарма увидел над тростником несвоевременно появившееся зарево, он вспомнил свои детские видения, и оцепенел, не зная, как бороться с лелембутами, если нет ни длинной седой бороды, ни изрезанного письменами посоха.

Быстрая бабочка, прозванная в этих краях Тинтой — Любовью, сверкнув красным перед его глазами, неслышно опустилась на запястье — на то самое место, которое почему-то так любила гладить его мать. Бабочка принялась порхать вокруг его руки, движения её стали беспокойными, беспорядочными, безумными. Аан-Дарма оторвал от неё взгляд и посмотрел вдаль, на нараставшее сияние. Странный шелест и всё явственнее слышимые потрескивания вселяли в его душу противное липкое чувство. И над головой его взвился ослепляющий и яростный пожар.

Теперь они бежали с ним наперегонки. Огонь трещал, Аан-Дарма кричал. Пламя стелилось уже не тихой змеей, но взвивалось драконом. Человек бежал уже не как старик, но как леопард. Земля плакала, тростник стонал, гнулся и выворачивался, вертел листьями, пытался закутаться, но затихал чёрным и неподвижным.

Люди высыпали под открытое небо, таскали воду, ставили заслоны, в бешеных глазах их отражалось завтрашнее утро и белый хозяин… И полбеды, если бы сгорела только часть тростника, но безумец Насиб успел добежать до хранилища, и вспыхнули мешки с мельчайшими песчинками сахара. Тысячи запахов смешались воедино: тонкий аромат ночи поглотил тяжёлый дым горевших зарослей, растворились друг в друге людской пот и грязная речная вода, измученные лица жаром обдавало горящее дерево — бывшие стены хранилища, и во всём этом сумбуре приторно-сладкой нотой плавился сахар.

Столько лет Аан-Дарма мечтал почувствовать вкус карамели на языке — такой неизвестный, такой запретный, такой манящий, но не для сына бедняка предназначалось это лакомство. И вот теперь всё горело, всё рухнуло в один миг, но Аан-Дарма не почувствовал полного ужаса наступившей катастрофы. Когда другие задыхались от гари и дыма, Аан-Дарме было легче — он не умел чувствовать запахи.

Мир его не был от этого менее ярким или полным. Что значит всего лишь не ощущать запахи, когда вся жизнь твоя и без того горька? Разве не легче так переносить всю эту горечь, не чувствовать её в полной мере; не знать, как пахнет немытое тело, как воняют бараки бедняков, как мутит от подгоревшей еды. Жизнь Аан-Дармы не делилась на до и после: если не знаешь и не имеешь чего-то с рождения и главное — даже не подозреваешь о существования этого, — разве будешь об этом плакать и жалеть?

Наутро разгневанный хозяин нашёл свою плантацию практически мёртвой. Только Дармы не нашёл. Через два часа поисков о старом рабе забыли, решив, что его покарал огонь, и, может, втайне даже завидуя такой лёгкой участи, отправились к дому хозяина, чтобы предстать перед его огненно-змеиными глазами, железной рукой и жалящей плетью.

* * *

Тяжело и приторно пахли тропические цветы. Свежий аромат росы поднимался с зелёных трав. Теплом пахнуло из загонов. Нежный и сладковатый запах парного молока доносился из дома на холме. Горячо, аппетитно и уютно пах мягкий хлеб. Мужественный запах перца и мускатного ореха в страстном поцелуе сливался с женским ароматом жасмина и мускуса. С кухни доносился тонкий запах жжёного сахара, дети в ярких шёлковых одеждах лизали карамель.

Запах ядовитых растений, исходящий от Тинты, невидимым коконом защищал Аана от мира. Аан шёл неизвестно куда и неизвестно зачем. Путь его был полон красок и звуков.

_________________________

[1]Блангкон — традиционный яванский мужской головной убор, шапочка из аккуратно переплетенных отрезов ткани, плотно облегающая голову крест-накрест.

[2] Имя «Аан-Дарма» состоит из двух основ, которые переводятся с индонезийского как «гордость» и «долг» соответственно. — Прим. авт.

[3]Саронг — традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании в виде длинной юбки.

[4] Имя «Насиб» переводится с индонезийского как «судьба». — Прим. авт.

ИНТЕРЛЮДИЯ IV: ЗАБВЕНИЕ (автор — Борис Ипатов)

Щёку обжигает увесистая затрещина. Следом — ещё одна.

Веки кажутся неподъёмными, словно, пока Индра лежала без чувств, какой-то шутник подвесил к ним свинцовые гирьки. Тем не менее, хоть и ценой огромных усилий, ей всё-таки удаётся распахнуть глаза.

Нависший над нею Арьяман вздыхает с облегчением.

— Хвала всему сущему! Я уж было подумал, что ты сдалась!

— Ты… ударил меня… — По шёпоту Индры трудно угадать, вопрос это, упрёк или простая констатация факта. И всё же этого почти невесомого вздоха хватает, чтобы Арьяман мгновенно залился краской.

— Прости. Мне показалось, ты перестала дышать, и я… испугался.

Из-за чего он так переживает? Глупо страшиться смерти тем, для кого её не существует. Для таких всегда сыщутся вещи похуже.

— Где мы?

— Кажется, это их лагерь. По крайней мере, здесь мы остановились.

Это место напоминает небольшой внутренний двор. Некогда он, верно, был обнесён кирпичной стеной и аккуратно закатан в асфальт, но теперь от стены остались лишь торчащие тут и там полуобвалившиеся огрызки, а асфальт, если и сохранился, то погребён под несколькими метрами спрессованного наста и ледяной корки. Пленники стоят, сбившись в кучу, у фасада древних руин. Продолговатое здание врыто в снег по самые ноздри. Кровля его, не выдержав напора стихии, давным-давно просела внутрь и мимоходом снесла пару этажных перекрытий. Только каким-то чудом постройка не сложилась, как карточный домик. Мёртвые, пустые её глазницы взирают на копошащихся у её подножия людей с поистине озимандиевской[1] надменностью.

В это время всё новые и новые Непробуждённые выходят из развалин — серые, как привидения, — чтобы поглазеть на добычу соплеменников. Среди них немало женщин и детей. Последние в неуёмном своём любопытстве готовы подойти к пленным едва ли не вплотную, и только предостерегающие оклики взрослых удерживают их на расстоянии.

Внезапно гомон стихает. Все расступаются, пропуская вперёд мужчину в видавшей виды мешковатой стёганке защитного цвета. У него нет левого уха. На его месте — уродливый неровный обрубок. «Холод, — догадывается Индра. — Прожорливое маленькое чудовище». Холод оставил свои метки и на других Непробуждённых: у кого-то не достаёт пальцев на руках, кому-то он изглодал лица, а у иных отхватил целые конечности. От подобного зрелища берёт оторопь.

Не дойдя до ближайших пленников пару шагов, корноухий останавливается и обводит их долгим стылым взглядом. Так охотник смотрит на дичь, прежде чем взяться за её свежевание — бесстрастно, оценивающе. Сзади к нему подходит вожак отряда, тот самый, что настиг их в пустоши. Долго что-то говорит. Видимо, докладывает, как прошла охота. Затем они обмениваются ещё парой фраз. Индре удаётся выхватить лишь отдельные слова, слишком уж быстра и неразборчива их речь. Кажется, они решают, что делать с ранеными.

Наконец оба замолкают. Корноухий твёрдым шагом направляется к саням с одним из пострадавших. Расстегнув свою куртку, он достаёт из-за пазухи что-то чёрное и приставляет к голове несчастного. Грохот вынуждает всех вздрогнуть.

Не успевает отзвук выстрела окончательно раствориться в воздухе, а безухий палач уже движется к следующим саням. Наводит оружие. Снова стреляет.

Никто не кричит, не плачет, не пытается ему помешать. Никто не молит о пощаде. Все просто стоят и смотрят. Разумеется, Индра понимает, что для убитых Пробуждённых это всего лишь конец одного из множества Циклов, и тем не менее какой-то части её сознания происходящее всё равно кажется сумасшедшим, чудовищным сном. Её пугает не смерть, нет. И не то, что человек может убить другого человека; в этом она и так никогда не сомневалась. Ужас в ней вызывает то абсолютное безразличие, та неколебимая, неживая отстранённость, с которой корноухий жмёт на спуск — снова и снова, снова и снова…

Он убивает только неходячих с самыми тяжёлыми травмами. Выстрел. Ещё выстрел. Ещё.

Они звучат, как шаги. Как неумолимая поступь рока, и Индра уже знает, что следующий шажок — её. Мужчина идёт к ней. Снег скрипит под его громоздкими облезлыми ботинками. Его взгляд так холоден, словно впитал в себя всю стужу этой бесконечной зимы. У Индры нет сил смотреть ему в глаза, и она зажмуривается. Пусть всё закончится побыстрее.

Она ждёт. Долго. Целую вечность. И тут — будто гром среди ясного неба... Нет, не выстрел. Всего лишь женский крик, хотя Индру он пронзает глубже всякой пули.

От удивления она снова открывает глаза и видит, как со стороны руин к ним спешит молодая светловолосая женщина. «Стой! — кричит она на Младшей Речи. — Стой!» — Это Индра понимает без труда.

Корноухий оборачивается. Светловолосая подбегает к нему и разражается длинной тирадой. В её голосе — негодование, укор, гнев. Всё, что угодно, только не страх. Это странно. Кажется, её здесь единственную не бросает в дрожь в присутствии этого жуткого человека.

Они спорят друг с другом, а внутренности Индры тем временем сжимаются во всё более тугой комок. Вот уже слёзы катятся по её впалым синюшным щекам. Не будь она так измождена, она бы, пожалуй, даже разрыдалась. Однако двое Непробуждённых слишком увлечены перепалкой, чтобы обратить внимание на столь резкую смену её настроения, а даже если б и обратили, наверняка списали бы всё на испуг. Но причина в другом.

Судя по тому, как начинает опадать тон корноухого, он почти готов уступить в этом споре. Наконец, он разводит руками и только спрашивает что-то у светловолосой напоследок. Та с победоносным видом указывает на Индру пальцем. «Её», — отчётливо произносит она. В этот момент Индре удаётся поймать её взгляд. Взгляд, который она видела несчётное количество раз — пусть и в других глазах, на других лицах. Взгляд, ради которого она готова забыть о боли, страхе и отчаянии и продолжать жить ещё десять раз, двадцать, сто. Столько, сколько потребуется.

Светловолосая смотрит на неё горящими золотисто-карими глазами.

* * *

По отмашке корноухого двое солдат перекладывают Индру с саней на растянутый тут же плащ и, подхватив с двух сторон, несут, точно куль с картошкой, следом за светловолосой.

— Стойте! Куда вы её забираете? — бросается вперёд Арьяман, но поднявшееся дуло автомата быстро остужает его пыл.

Бессловесные носильщики волокут Индру к развалинам здания. Поскольку вход вместе со всем первым ярусом уже пару сотен лет как завалило снегом, единственная возможность пробраться внутрь — через одно из окон второго этажа; они теперь находятся почти вровень с землёй. Немного повозившись, Непробуждённые втаскивают свою живую ношу внутрь через пустой оконный проём.

Изнутри постройка уже не кажется такой заброшенной. В «парадной» комнате, конечно, всё ещё голо и пусто, по ней беспрепятственно гуляют сквозняки, а на полу тут и там белеют небольшие холмики сугробов, однако уже в коридоре становится гораздо теплее и появляются явные признаки того, что это место обжито. Поверху облупившихся, иссечённых трещинами стен подвешен кабель с гроздьями тусклых электрических светильников. Пока Индру проносят по длинному прямому коридору, она успевает мельком заглянуть в некоторые помещения. Полы в них устелены спальниками и циновками, замызганными от многолетнего использования. В двух или трёх комнатах стоят обогреватели. В тех, где есть окна, по центру разведены крохотные костерки. Обитатели комнатушек — те, кто по какой-то причине не вышел с остальными во двор, — провожают глазами странную процессию, шествующую по коридору; кажется, глаза — это единственное, что осталось на их грязных исхудалых лицах.

Наконец Индру вволакивают в каморку, очевидно, отведённую под медпункт. Бо́льшую её часть занимают высокие, изъеденные ржавчиной стеллажи — в основном пустые. В дальнем углу брошен скромный матрасик: должно быть, светловолосая здесь же и спит. В этом нет ничего необычного. Неудивительно и то, что у неё есть собственный обогреватель. При тех условиях, в которых живут эти люди, врачи у них, по всей видимости, на большом счету, а в том, что девушка — врач, Индра уже почти не сомневается.

Радоваться, впрочем, пока рано. В конце концов, кем бы она ни была в прошлом, сейчас она — Непробуждённая. Может, она спасла Индру от расстрела, чтобы помочь ей. А может, чтобы покромсать на органы для своих нуждающихся собратьев.

Посреди комнаты стоит издевательская пародия не то на операционный стол, не то на кресло для пыток — плешивая, дышащая на ладан конструкция на колёсиках с откидывающейся спинкой. На неё-то носильщики и водружают Индру. После этого светловолосая спешно выпроваживает их прочь: своё дело они сделали, больше от них здесь толку нет. Затем возвращается к креслу с ножницами, выуженными откуда-то из-под матраса. Аккуратными, но уверенными движениями распарывает термокостюм Индры рядом с осколком. Раздвинув края ткани, несколько секунд изучает рану. Чертыхается.

— Плохо? — спрашивает её Индра на Младшей Речи.

Девушка удивлённо вскидывает на неё глаза.

— Говоришь по-нашему?

— Мало.

— Что ж… — Пару мгновений светловолосая переваривает своё внезапное открытие. — Зато крови ты потеряла совсем не мало, а как только я вытащу этот обломок, потеряешь ещё больше. Это ты понимаешь?

Индра кивает:

— Значит, плохо.

— Очень плохо, — подтверждает светловолосая. — Даже будь у нас запасы для переливания, Вепрь не позволил бы тратить их на тебя и таких, как ты. Но вдвойне скверно то, что у нас их нет. Наверное, стоило дать ему прикончить тебя. Это было бы милосерднее.

Индра уверена, что девушка на самом деле так не думает. Не может так думать. Слишком давно они знают друг друга. Слишком многое пережили вместе. Можно умирать и рождаться снова бесконечное количество раз, но кое-что никогда не изменится.

Происходящее до ужаса напоминает Индре некий причудливый спектакль, в котором и она, и светловолосая прилежно отыгрывают свои роли, произнося реплики в соответствии со сценарием, однако стоит занавесу опуститься, и маски спадут; они вновь станут самими собой и, возможно, даже посмеются вместе над тем, какие глупости им приходилось кричать друг другу со сцены на потеху охочей до развлечения публики. Вот только время идёт, а занавес всё не опускается, и в глазах девушки нет ни намёка на притворство, словно она действительно твёрдо верит в то, что говорит. От этой её убеждённости Индре становится не по себе. Неужели же она и впрямь ничего не помнит?

— Почему ты… — Индра изо всех сил пытается подобрать нужные слова, но голова еле варит, и каждая мысль даётся с огромным трудом.

— Почему спасла тебя? — догадывается светловолосая. — Не по доброте душевной, поверь. Скоро мы свяжемся с вашими в Городе и обменяем ваши жизни на вещи.

— Вещи?

— Продовольствие, одежду, медикаменты, технику. Чем вас больше, тем больше удастся выручить. Вот такая простая арифметика. Вепрь, правда, иногда об этом забывает…

— Так ты мне… помогать?

— Ничего не обещаю, — пожимает плечами девушка. — У нас нет стерильных инструментов, почти не осталось коагулянтов и бинтов. К слову, болеутоляющие тоже закончились, так что придётся резать на живую. Готова к такому?

Индра молча кивает.

— Тогда приступим.

Всё оттуда же, из-под матраса, возникает куцый, истрёпанный свёрточек серовато-синего цвета. Внутри оказывается целый набор хирургических инструментов — всевозможных скальпелей, щипцов, расширителей, пил. И все — из самой настоящей стали! Пробуждённые перестали пользоваться такими ещё пару веков назад. Инструменты светловолосой потемнели от времени, но, без сомнения, всё ещё способны исправно делать своё кровавое дело.

Пока она возится с ними, её пациентка приподнимает левую руку и, указывая на браслетофон, спрашивает:

— Можно? — И, не дожидаясь ответа, проводит по браслету пальцем. Тесную комнатушку до краёв заполняет привычный, уже практически родной мужской голос.

…Первым делом, когда Андре пришёл в себя, хозяйка ласково поднесла ему чашку с чем-то горячим и ароматным. Утро шелестело занавесками и танцевало по комнате лёгким ветерком. Голова после вчерашнего гудела. Плечо и грудь ныли…

— Что это? — Светловолосая настороженно щурится. Индра вглядывается в её лицо, пытаясь выловить на нём хоть какие-то признаки узнавания. Разве может автор позабыть собственное творение? Однако девушка лишь смотрит с непониманием.

— Это… помогать мне… расслабиться, — поясняет Индра. — Меньше боль.

— Хорошо, — удовлетворившись ответом, кивает светловолосая. — Но на время операции эту штуку всё равно придётся снять.

— …Ах, мсье Дюшан! Бедный, бедный мсье! Ну и досталось же вам! Такие синяки, глазам больно смотреть! Но вы не огорчайтесь: этому прощелыге тоже влетело, как надо!

— Да уж, слышу это, и мне сразу делается несоизмеримо легче, — хмыкнул Андре, не скрывая сарказма. — Послушайте, мадам, я порядком устал от ваших тайн. После всего случившегося, думаю, я имею право знать хотя бы имя того, кто меня изувечил.

— Разумеется, мсье! В этом нет никакой тайны, — с готовностью закивала хозяйка. — Вашего обидчика зовут Хенрик фон Думкопф.

— И что же господин Думкопф искал в вашем доме прошлой ночью?

Женщина некоторое время нервно теребила подол своего платья, будто терзаясь сомнениями, рассказывать или нет, но в конце концов решилась.

— Ему нужен ключ от дома. Он уже давно пытается его раздобыть — не мытьём, так катаньем. Видите ли, мсье Дюшан, этот прохиндей скупил все окрестные земли. Он и наш дом купил бы, если б не Мо. Старик сразу же дал ему от ворот поворот, сказал, мол, только через его труп, и Думкопф вроде махнул на нас рукой. А потом Мо ушёл в лес и не вернулся.

— Как давно это произошло?

— Уж полгода как.

— Полгода! — Андре даже крякнул от изумления. — Зачем же нужно было кормить меня враньём о том, что Мо скоро вернётся?

— Вы уж простите, Бога ради, мсье, — смущённо потупила взор хозяйка. — Когда вы только въехали, я не знала, кто вы и можно ли вам доверять. Вдруг вы с Думкопфом заодно? Теперь-то я знаю, что нет, и мне ужасно стыдно, поверьте. Но после исчезновения Мо этот неотёсанный грубиян объявился снова. Горланил, что всё тут принадлежит ему, махал какими-то бумажками, обещал привести полицию, если мы не уберёмся отсюда по своей воле. А я ведь тоже, знаете ли, не лыком шита: послала его куда подальше со всеми его угрозами. Да только с тех пор он стал приходить регулярно, всё норовил пробраться в дом. И вчера пробрался-таки, прохвост! Одно утешает: ключ он так и не отыскал.

«Найди Ключ! — услышал вдруг Андре, словно наяву, журчащий голос бубенцов. — Найди его для меня!»

— Где же он спрятан, этот ваш ключ?

Домовладелица странно поглядела на него. Так, как обычно глядела, прежде чем резко закончить разговор.

— Знаете, что, мсье Дюшан? Пожалуй, хватит с вас волнений на сегодня. Вам требуется отдых! Вы пейте-пейте, а то остынет. — Она подвинула к нему чашку и тотчас же выбежала из комнаты…

— Это на случай, если тебя начнёт колотить от боли, — говорит светловолосая, склонившись над Индрой и затягивая ремни у неё на запястьях и лодыжках. — Лгать не стану: тебе будет очень больно. Скорее всего, ты потеряешь сознание в первые же секунды, и, вполне возможно, потом уже не очнёшься. Так что, если тебе есть что сказать напоследок, говори сейчас.

Индра смотрит ей прямо в глаза. В самую глубину этих каштановых колодцев, по поверхности которых скачут, будто солнечные зайчики, искорки позолоты.

— Я… найти… тебя. Что бы ни… Обязательно! Найти. Снова. Я… обещать!

Девушка потупляет взгляд. «Должно быть, думает, что я брежу», — догадывается Индра. Но это не важно. Ничто уже не важно.

…У кровати осталась тарелка с козинаками.

Несмотря на рассказ хозяйки, в события минувшей ночи верилось с трудом. Но вот, зелёная шляпа висит на гвоздике, а значит, и её владелец тоже был вполне настоящим. По крайней мере, синяки Андре уж точно не сам себе набил.

В чашке, которую принесла хозяйка, оказался чай из трав. С каждым глотком тупая боль в голове куда-то отступала. «Тысячу раз подумаю, прежде чем ещё хоть раз ввязаться в подобную историю!» — пообещал себе Андре.

В комнату вошёл мальчик. Он встал возле дивана, сжимая в правой руке свой вечный леденец.

— Что, больно? От глупости и голова больше болит! — Мальчуган скорчил рожицу, высунув язык.

— Чем вредничать, лучше бы рассказал, что за чертовщина у вас тут творится? — откликнулся Андре.

— Толку-то? Всё равно ведь ничего не поймёшь.

— А вдруг?

— Нет, — покачал головой мальчишка и задумчиво уставился куда-то в окно. — Мо тебе, может, и объяснил бы. Так, чтобы всё сразу ясно стало. Наверно, только он один и смог бы…

— Где же этот ваш Мо? С тех пор, как я сюда угодил, все разговоры только о нём, но на глаза мне он ни разу так и не попался. Неужто прячется от меня?

Малец звонко и заливисто расхохотался.

— А ещё говоришь, что не глупый! — с трудом вымолвил он сквозь смех.

— И в чём же моя глупость заключается, скажи-ка на милость? — недоумённо вскинул бровь Андре.

— Человек не видит того, что у него под самым носом, в том и глупость, — ответил мальчишка и засмеялся с новой силой.

— Уши надеру!

— Ага! Догони сперва, развалина!

Андре потянулся было, чтобы отвесить хулигану хорошенького подзатыльника, но тело мигом напомнило ему обо всех своих синяках и ссадинах разом. Мальчишка даже не шелохнулся.

Андре тяжело вздохнул.

— Ладно, возьми вот лучше. — Он протянул мальчику тарелку с козинаками, но тот отвернулся, скривившись.

— Говорил же, сладкое не люблю!

— Современные дети совершенно разбалованы! — снова вздохнул Андре.

Сорванец только хохотнул в ответ…

Светловолосая натягивает на нос медицинскую маску. В правой руке у неё скальпель.

— Готова? Я начинаю.

Вдох.

_________________________

[1]«Озимандия» — название стихотворения английского поэта Перси Биши Шелли, в котором повествуется о некогда могущественном короле, от наследия которого остался лишь обломок статуи в пустыне.

ПРИГОВОРЁННЫЙ (автор — Ярослав Сулима)

Взмах крыльев бабочки в Азии создаёт движение воздуха, которое, постепенно нарастая, способно вызвать разрушительный циклон у берегов Флориды.

«Семь дней творения», Марк Леви

Выдох.

— Приговорённый Грейвхилл! Встать! На выход! — Зычный окрик втаптывает в пыль надежду, что сегодня тебя оставят в покое.

Тебя вздёргивают на ноги и ведут по коридору. Надписи на стенах ты уже успел выучить наизусть: ты считаешь двери и прекрасно знаешь, куда тебя ведут. Сегодня это будет тридцать вторая камера с конца.

Охранник подводит тебя к тяжёлой металлической двери, открывает её и вталкивает тебя внутрь.

— Эй, смертничек, готов к маленькому барбекю? — Плотоядная улыбка палача добивает жалкие остатки надежды на избавление.

Тебя сажают на стул, обривают голову, автоматические зажимы пугающе ласково охватывают руки и ноги, на лоб опускается гладкая полусфера шлема, закрывая тебе обзор. Ты остаёшься наедине с собой.

Вдох. Выдох.

Казнь назначена ровно на семь утра.

Шесть пятьдесят восемь. Охрана и палач выходят наружу, тщательно запирая дверь.

Семь ноль-ноль. Щелчок автоматики. Разряд.

Всепоглощающая боль не оставляет места для других чувств. Мыслей. Слов. Сознание рассыпается под ударами электрического тока. Ты кричишь, но крик глушат кляпы.

Продираясь сквозь боль, ты, наконец, падаешь в спасительную тьму небытия…

* * *

«С 2079 года функции мировых правительств перешли в руки Консорциума пяти корпораций: “Bio-Gen Research”, “Toshiba Ink.”, “Siberia Ltd.”, “Gao Kenji Ink.” и “Amazonia Chemicals”. Произошло это в связи с растущей угрозой агрессии представителей мета-человечества по отношению к генетически чистому населению. Организованная Консорциумом жёсткая, но необходимая политика изоляции и контроля за численностью мета-людей (или, как их стали называть СМИ, “нулей”) позволила снизить опасность до минимума…»

Выдержка из «Истории современного мира», издательство «Корп-Пресс», публикация от 2096 г.

* * *

«Слушайте, корпоративные марионетки!

Вы можете сколько угодно противиться наступающим переменам. Можете охотиться на нас, как на зверей, загонять нас в резервации, вешать на нас все мыслимые и немыслимые преступления, но, что бы вы ни делали, вам не остановить Пробуждение! На каждый ваш удар мы ответим ударом. За каждое убийство одного из нас вы заплатите смертью одного из вас. Так будет продолжаться до тех пор, пока вы не признаете наши равные права.

Скоро Махаон покинет свой кокон.

Берегитесь! Мы готовы бороться!»

Из агитационной брошюры активистов «Махаона» — реакционной группировки «нулей», 2084 г.

* * *

Выдох.

— Приговорённый Грейвхилл! Встать! На выход! — До тошноты знакомый голос выдёргивает тебя из сна — единственного состояния, в котором ты можешь забыть об этой нескончаемой пытке.

Ты встаёшь и идёшь с охраной — в тридцать третью камеру с конца. Тяжёлая металлическая дверь пропускает тебя в тесную каморку, где палач с хищным видом уже заканчивает настраивать аппаратуру.

— Сегодня у нас в меню освежающий коктейль из тетродотоксина! — игриво подмигивает он тебе, показывая на небольшой сосуд рядом со знакомым креслом-фиксатором.

Ты покорно ждёшь, пока тебя усадят на место и зажимы мягко обволокут твои конечности. Ты чувствуешь укол на сгибе правой руки. Скосив глаза, ты замечаешь инжектор, впившийся в твою вену.

Шесть пятьдесят восемь. Ты смотришь, как охранник и палач уходят из камеры и закрывают дверь снаружи. Вот она, жестокость под маской гуманности: убивает не человек, а автоматика. Ты слабо усмехаешься и закрываешь глаза.

Семь ноль-ноль. Щелчок. Яд входит в тело.

Первые ощущения даже приятные. Ты словно бы мягко падаешь сквозь пуховые облака, пока... О, да. Вот и боль. Сегодня она пришла изнутри и своими длинными когтями жадно вгрызлась во все органы, сухожилия и нервы разом — полосуя, размалывая, кромсая их на мелкие кусочки.

Ты корчишься в кресле, забыв обо всём. Спазмы выжимают из тебя весь дух, и ты даже не можешь кричать, бессильно ловя ртом воздух. Умирая в очередной раз.

Увы, не в последний…

* * *

«Исследователи до сих пор ведут ожесточённые споры о том, чем на самом деле было Пробуждение и каковы его истинные причины, однако единого мнения как не было, так и нет. Доподлинно нам известно лишь одно: в 2067 году на планете произошёл всплеск паранормальных способностей у детей. Диапазон их колебался от относительно безобидных (таких, например, как способность видеть в ультрафиолетовом и инфракрасном спектрах или спонтанно менять цвет собственных волос и глаз) до крайне опасных (манипуляция чужим сознанием, управление физическими свойствами окружающих объектов, испускание радиоактивного излучения).

Очень скоро правительства всех стран взяли “мета-людей” под контроль. Новый, “отдельный” вид людей исследовался учёными, в обществе обсуждались их силы. Где-то их считали чуть ли не мессиями, где-то рассуждали о наконец-то созревшем “поколении индиго”, а где-то вовсю муссировались слухи об их опасности и асоциальности.

Этим-то и решил воспользоваться Консорциум, сделавший ставку на “террор мета-людей”. Пропаганда опасности мета-способностей побудила людей вживлять себе так называемые “чипы чистоты”, призванные выявлять аномалии в ДНК. На деле эти чипы выполняли не только заявленную функцию, но и позволяли Консорциуму следить за передвижениями, физиологическими показателями и даже за деятельностью носителя.

Тех, кто отказывался ставить себе чип или у кого выявлялись генетические отклонения, штрафовали, в их личных делах появлялись заметки о неблагонадёжности, что, конечно же, автоматически закрывало дорогу во многие сферы деятельности.

Так мета-люди стали “нулями”, изолированными в гетто, а Консорциум открыто заявил о своей власти, потеснив официальное правительство, проморгавшее угрозу мета-террора».

«Мета-люди. Кто они?», монография К.С. Джонсона; издательство «Инди-Плэнет», публикация от 2099 г., архив Национальной библиотеки города Сиэтл.

* * *

Выдох.

— Приговорённый Грейвхилл! Встать! На выход! — Незнакомый голос. Новый охранник?

На именном жетоне значится имя новичка: «Капрал С. Брайт». Тебя одолевают смутные подозрения, но капрал С. Брайт их быстро рассеивает бодрящим ударом по почкам кончиком шокера. И всё же этот парень чем-то неуловимо отличается от всех предыдущих. Во взгляде прежнего охранника плясали огоньки ненависти, злорадства, а карие с прозолотью глаза этого новенького не выражают вообще ничего.

Тебя отводят в очередную камеру, ты уже даже не пытаешься понять, в какую именно. Всё, что у тебя осталось, это лёгкое любопытство: что эти сволочи придумают для тебя сегодня?

— Привет, браток. Сегодня не будем тебя слишком сильно мучить! — Палач широко тебе улыбается, хлопает по плечу, и робкая надежда уже начинает пускать корни, но… — Одна пуля прямо в башку!

Он гостеприимным жестом приглашает тебя в кресло. Фиксаторы защёлкиваются на твоих запястьях, однако сегодня они также обездвиживают тебе голову. Сверху, из-под потолка опускается длинная трубка и замирает в нескольких миллиметрах от твоего лба. Её металлический наконечник неприятно холодит кожу даже на расстоянии. Ты почти чувствуешь пулю, которая уже готова выскочить из дула, точно разъярённый шершень из гнезда. И ты даже знаешь, когда это произойдёт. Иным подобная определённость показалась бы роскошью. Но не тебе.

Шесть пятьдесят восемь. Охрана и палач выходят.

Семь ноль-ноль. Щелчок.

Ты чувствуешь, как кожу и кость черепа в одно мгновение пронзает крохотный кусочек металла. Короткая, такая непохожая на остальные, вспышка боли, напоминающая внезапно оборвавшийся вскрик, — и вокруг тебя вновь смыкаются утешающие объятия беспамятства.

* * *

Эндрю Лиаму Грейвхиллу просто клинически не везло по жизни. Начать хотя бы с того, что он родился «нулём».

Обнаружилось это в семь лет — в возрасте, когда проходят первую проверку «чипом чистоты». Учёные просветили маленького Эндрю насквозь, разобрали каждую хромосому и установили: у мальчика была потрясающая способность к регенерации. Любые его раны затягивались, травмы заживали, а потерянные ткани восстанавливались за считанные секунды.

Был ли он бессмертен? Имелись ли у его возможностей какие-то пределы? Это и многое другое так и осталось под вопросом. Как бы то ни было, учёные вскоре потеряли к нему всякий интерес.

Так Эндрю попал в гетто города Сиэтл, где и начал выживать, как мог. Он промышлял мелким воровством: удивительно гибкий и пластичный, он запросто проникал в лазейки, многим недоступные. Будь у Эндрю голова на плечах, он неплохо бы заработал на этом умении, смог бы купить себе поддельный ID-чип и зажить жизнью «бета-человека», как его товарищи из гетто насмешливо звали обычных людей. Но пагубное пристрастие к «Жжёному Сахару», новому синтетическому наркотику, растворяло его деньги быстрее, чем кипяток — порошковый кофе. Да, наркотик даровал феноменальную ясность мысли, позволял многократно увеличить скорость реакций; некоторые и вовсе утверждали, что он открывает пророческий дар. Но и цена у такого «просветления» была соответствующая: подсевших на «Сахар» ожидала полная физическая и психологическая зависимость и неспособность мыслить рационально между вдыханием очередной порции дури. Именно в такой момент, — момент отсутствия дозы — Эндрю подписался на дело, которое на трезвую голову вызвало бы у него ужас: проникнуть на склад Консорциума и увести у охраны из-под носа несколько килограммов «Сахара».

Сначала всё шло отлично. Эндрю перехитрил сигнализацию, проник на склад и даже смог незамеченным миновать охрану. И вот, наконец, он перед закрытой ячейкой, внутри которой — наркотик. Взломать замок оказалось плёвым делом: добыча просто упала ему в руки. Это был пакет жёлто-коричневых кристаллов, похожих на обычный тростниковый сахар.

Эндрю, застыв, держал в руках настоящее сокровище. Первый раз в жизни судьба ему улыбалась. Но как же хотелось ещё хоть раз вдохнуть этот кисловато-пустой запах! Руки сами развернули пакет. Привычным движением он насыпал полоску на запястье, вдохнул, и...

Этот момент расширения сознания, когда мельчайшие детали вдруг становятся невероятно значимыми и выстраиваются в общую картинку, не сравнить ни с чем. Эти цвета. Эти запахи. Этот шум. Шум?

— Руки вверх, мразь! Иначе я-а-а-а бу-у-у… — Завершения фразы Эндрю дожидаться не стал, кувырком проскальзывая мимо охранников.

Пули медленно проползли мимо, а следом за ними проплыл раскалённый добела луч и ударил в стену совсем рядом. Эндрю мимоходом удивился: откуда у обычного бойца такое мощное оружие? Но тут рассудок, подстёгнутый «Сахаром», выдал: подстава. И Эндрю не уйти. Скорее всего, заказчик сам работал на Консорциум. Неудачливый вор стал разменной монеткой в войне против мета-человечества. И сделать ничего нельзя.

Эндрю поднял руки, сдаваясь, но охранники, распалённые стрельбой, всё равно изрешетили его тело в фарш.

Дело, которое окрестили Саботажем века, получило широкий общественный резонанс. Как-то вдруг получилось, что Эндрю заминировал центральный склад Консорциума и взорвал несколько десятков тонн лекарств, в которых нуждались больницы всего мира. Взрыв действительно прозвучал той ночью, разнеся целый квартал, прилегающий к складу. За Эндрю, как выяснили следователи, стояла группа анархически настроенных «нулей», которых тоже схватили и предали правосудию.

Суд, состоявшийся вскоре, был короток и вынес решение, которому радовались многие чипированные граждане: смертная казнь всей группе. Как значилось в официальном приговоре Эндрю, — «…вплоть до окончательной смерти подсудимого».

* * *

Судорожный выдох. Скачок с постели.

— Приговорённый Грейвхилл! Вст... А, уже. На выход! — Тот же незнакомый охранник.

На его униформе, прямо на груди, ты видишь неуместно яркую кляксу, похожую на раскинувшую крылья бабочку. Что-то она тебе напоминает. Воспоминания беспорядочно мечутся в твоей голове, но поймать хоть одно из них за хвост никак не удаётся.

Ты идёшь по коридору, когда охранник подходит чуть ближе и шепчет тебе на ухо:

— Сегодня ты умрёшь.

Ты привык к подобным словам за время своего заключения, но что-то в интонации мужчины заставляет тебя повернуть голову. Ты хочешь задать вопрос, но в зубы прилетает рукоятью дубинки, и все вопросы умирают, не родившись. Когда он помогает тебе подняться с колен после удара, ты опять слышишь его шёпот:

— Но ты станешь нашим символом, «ноль» по имени Эндрю.

— Сегодня по расписанию — расслабляющая газотерапия! — вальяжно объявляет палач, когда тебя вталкивают в камеру.

Внезапно посерьёзнев, он тщательно проверяет зажимы, которые уже привычно мягко обтягивают твои руки и ноги. На голову опускается полусфера газового шлема. Его непрозрачные стенки отгораживают тебя от всего внешнего мира. Последнее, что ты видишь — как новый охранник отдаёт тебе честь.

Вдох. Выдох.

Шесть пятьдесят восемь. Охрана и палач выходят.

Семь ноль-ноль. Щелчок. Лёгкое шипение.

Вдох... Такой знакомый запах... Пустой и кислый.

Ты неожиданно вспоминаешь, откуда тебе так знакома странная клякса, красующаяся на груди охранника. Это знак бойцов «Махаона» — бабочка, высвобождающаяся из своего кокона. Махаон Пробуждённый.

Лёгкая улыбка озаряет твоё лицо. Тебе немного жаль, что её не увидит твой палач, который наверняка не рассчитывал, что подсудимый умрёт от передозировки любимым наркотиком.

А ещё ты своим внезапно прояснившимся разумом понимаешь, что сейчас — именно сегодня — ты умрёшь в последний раз. Что счётчик обнулился. Что за болью больше не будет ничего. Совсем. Ты понимаешь? НИ-ЧЕ-ГО! Не будет ежедневного подъёма в шесть пятьдесят утра, не будет осточертевших, паскудных шуточек садиста-палача. Всей твоей неудавшейся жизни не будет. Всё кончено!

Осознание этого вызывает у тебя радостный смех, который уже наверняка услышит охрана. Приходит боль, но ты её ждал, ведь это всего лишь реакция тела на токсичный газ «Сахара». Такая боль не может убить радость. Она убьёт тебя, но не её.

Сегодня ты умер.

ИНТЕРЛЮДИЯ V: УСЛУГА (автор — Борис Ипатов)

— Какого дьявола ты творишь?!

Захваченная врасплох, Светлячок вздрагивает и озирается на занавеску, заменяющую ей дверь. Только сейчас она замечает в проёме Вепря. Взгляд его не сулит ничего хорошего.

— Я тебя спрашиваю! Что ты делаешь? — В несколько огромных шагов он преодолевает остающиеся между ними спасительные метры и теперь возвышается над ней, подобно живой башне.

На всякий случай Светлячок одёргивает руку с торчащим из неё катетером. Вряд ли Вепрь распалится настолько, чтобы просто взять и вырвать трубку из её вены, однако чем чёрт не шутит.

— Мне казалось, мы уже всё обсудили, — хладнокровно замечает девушка, глядя на него снизу вверх. — Я ведь сказала, что попытаюсь спасти эту женщину.

— Господи, Светлячок, ты совсем рехнулась? — морщится Вепрь. — Ты забыла, что они такое? Эта… тварь — не женщина. Она даже не человек! Мы договорились, чтобы ты её слегка заштопала. А ты переливаешь ей свою кровь! Свою, дьявол тебя дери, кровь!

— Вот именно! Это моя кровь, и я вольна распоряжаться ею так, как хочу.

— А адаптационный раствор? Он, значит, тоже твой? — Вепрь подбирает с пола пустую ампулу и трясёт ею у девушки перед носом. Она отводит глаза. Этот удар ей нечем парировать. Раствор нужен был, чтобы организм пациентки не начал отторгать её кровь. Глупо было надеяться, что Вепрь не заметит пропажи. — Сколько у нас его осталось? Три дозы? Четыре? А если кому-нибудь из наших понадобится помощь? Но нет, ты предпочитаешь переводить лекарства на чужаков. По-твоему, это нормально?

— Эта жертва окупится, когда мы свяжемся с Городом. Мы всё восполним.

— Может быть, но надолго ли? С каждым днём нам всё сложнее выслеживать выродков: они меняют маршруты полётов, избегают закрытых ущелий... За последние десять месяцев этот летун — второй, который нам удалось сбить, и первый, на котором остались выжившие. Восемь чужаков. Восемь! Как думаешь, сколько мы за них выручим? И как скоро нам посчастливится захватить ещё хоть кого-то?

— По крайней мере, в этом я вижу больше толку, чем в их бессмысленном отстреле, — отрезает девушка с незыблемым спокойствием.

Острые, как бритвы, скулы Вепря вздуваются желваками, а обрубок уха наливается кровью, приобретая насыщенный пунцовый оттенок. В этот момент он действительно похож на зверя, имя которого носит. С минуту они со Светлячком молча буравят друг друга взглядом, будто состязаясь, кто кого просмотрит насквозь. Она прерывает это состязание первой. Земля вдруг начинает уходить у неё из-под ног, в голове мутится от слабости. Вепрь придерживает её за плечи. Ярость на его лице сменяется беспокойством.

— Много крови ты ей отдала?

— Достаточно, — глухо отвечает девушка. Затем, аккуратно вынимая катетер из вены, добавляет: — Нравится тебе это или нет, дело сделано. Мне удалось стабилизировать её состояние. Хочешь теперь её убить? Пожалуйста!

Она сбрасывает с себя его руки и наклоняется к пациентке, чтобы проверить её пульс. Та ещё не приходила в себя после операции. Вепрь задумчиво рассматривает их обеих. Потом уходит и возвращается уже с парой своих ребят.

— Несите её к остальным, — приказывает он. — Только, Бога ради, осторожнее, — добавляет, бросая колкий взгляд в сторону Светлячка. — Не хочется, чтобы наши лекарства пропали зазря.

Когда женщину вынимают из кресла, Светлячок обращает внимание на глубокие оплавленные вмятины на подлокотниках, в том месте, где лежали ладони чужачки. Пластик под её пальцами прогнулся, как пластилин, и даже сейчас на ощупь был обжигающе горячим.

Вепрь тоже замечает.

— Только представь, что эти её чудо-грабли могли бы проделать с твоим милым личиком. Всё ещё считаешь, что этих выродков не стоит отстреливать?

В ответ Светлячок лишь фыркает.

Вепрь дожидается, пока его люди покинут комнату и в коридоре стихнет их возня, после чего подходит к девушке вплотную, берёт её за подбородок и впивается в её губы своими — потрескавшимися, шершавыми, словно наждачная бумага. В этом поцелуе мало нежности. Как, впрочем, и во всём окружающем.

— Хочу, чтобы ты всегда помнила кое о чём. Я тебя люблю, Светлячок. Не в последнюю очередь — за твою норовистость. Что поделать, не могу устоять перед девками с характером, грешен. Но если ты ещё хоть раз посмеешь оспаривать мои приказы у всех на виду, клянусь Богом, я забуду даже о том, что ты наш единственный медик, и выгоню нагишом в пустоши. Мне будет ужасно не хватать этой славной попки; может, я потом даже пожалею о содеянном и отправлю кого-нибудь разыскать твой посиневший труп. И всё же я сделаю это. Ты меня поняла?

Светлячок смотрит на него безо всякого выражения. Она знает: он не шутит. Вепрь вообще никогда не шутит.

Теперь, когда в комнатке воцаряется молчание, до их ушей внезапно долетает тихий звук. Голос. Повернувшись на него, Вепрь видит на матрасе странное, напоминающее браслет, устройство. Светлячок положила его туда перед операцией да так и забыла за всей последовавшей суматохой. Прибор весело помигивает разноцветными огоньками.

— Что ещё за дрянь? — Вепрь долго вертит его в руках, тщательно оглядывая со всех сторон.

— Это принадлежало ей, — отзывается Светлячок. — Понятия не имею, что это. Какой-то проигрыватель, видимо.

— Закину нашим башковитым, пусть разбираются, — хмыкает Вепрь.

В тот же самый миг Светлячок — неожиданно для себя — очень отчётливо понимает: по какой-то непостижимой причине она не хочет отдавать ему эту вещь.

— Оставь, — говорит она. — Я отнесу. Чуть позже.

— Что, захотела отхватить трофей? — сально усмехается мужчина. — Правду говорят, мол, бабы падки на блестящие безделицы. Ладно, оставь себе. В конце концов, ты спасла этой чужачке жизнь, она перед тобой в долгу.

Ещё несколько секунд Вепрь рассматривает причудливый прибор, потом кто-то зовёт его из коридора, и он, небрежно швырнув браслет обратно на матрас, покидает комнатку.

Лишь когда занавеска за ним задёргивается, Светлячок позволяет себе обессиленно опуститься в кресло. Она не может оторвать взгляд от браслета. Звучащий из его динамиков текст кажется смутно знакомым, хоть девушка никак не может припомнить, откуда.

«Словно бы из сна», — приходит в голову туманная мысль. Сна, который ей никогда не снился.

…Постоялец проснулся снова лишь на исходе дня и изумился тому, как же темно вокруг. Обычно хозяйка к вечеру зажигала у него на туалетном столике свечу, но в этот раз она, должно быть, сочла лишним тревожить его целебный сон. Впрочем, по тянущему чувству в глубине живота Андре понял, что на ужин его тоже решили не звать, и вот этому промаху он найти оправдание уже не смог.

Помимо давнишней тарелки с козинаками (теперь порядком подсохшими) и пустой чашки из-под травяного чая, которые с момента его первого пробуждения не сдвинулись ни на дюйм, мадам оставила на столе миниатюрный колокольчик. С его помощью Андре смог бы вызвать её, если б ему что-нибудь понадобилось. Им-то он сейчас и воспользовался.

«Динь-динь-динь!» — заливисто пропел колокольчик, однако ответом ему было лишь эхо, гулко прокатившееся по дому. Андре позвонил опять. И вновь ничего. Ни голоса, ни единого отзвука движения…

Это напугало Андре не на шутку. Он соскочил со своей постели, совершенно позабыв, что ещё утром едва мог пошевелиться. Коридор второго этажа встретил его полумраком и безмолвием. Андре спустился по лестнице. С каждым шагом, с каждым визгливым скрипом половиц зловещее предчувствие, свернувшееся у нашего героя в сердце, всё крепло. К тому моменту, когда он проверил кухню и гостевую, оно успело разрастись до состояния паники.

Последним, отчаянным рывком Андре вытолкнул себя через парадную дверь на крыльцо в надежде, что домовладелица и её сын просто затеяли поздний вечерний моцион, и вот сейчас-то он увидит их беспечно прогуливающимися по поляне, — и всё тут же встанет на свои места. Но нет. Поляна была пуста. Лишь покачивались на ветерке яркие головки сирени, да цикады будоражили воздух своими трескучими серенадами.

Что ж, настало время посмотреть фактам в лицо. Все исчезли. В доме оставался только Андре. Внезапное чувство абсолютного одиночества захлестнуло его, подобно сорвавшейся с горы лавине.

Не зная, что ещё предпринять, постоялец прошёл в сад и, устроившись в кресле-качалке у плетёного столика, принялся разглядывать окна дома — безжизненные и слепые.

Что же могло стрястись? Что вынудило хозяев покинуть свою обитель, даже не удосужившись его предупредить? И, что гораздо важнее, — вернутся ли они?

«Глупости какие! Конечно, вернутся! — поспешил уверить себя Андре. — В конце концов, это ведь их дом!»

Однако гнусный шепоток сомненья, прорезавшийся откуда-то из дальних закутков его души, вкрадчиво ответствовал:

«Это был дом и для старины Мо, но это не помешало ему сгинуть без следа».

Андре не знал, сколько он так просидел, погружённый в свои тревожные мысли, но снаружи успело окончательно стемнеть. Луна так и не взошла, и он вспомнил, что сегодня новолуние.

«Луна идёт на убыль, — вдруг припомнились ему слова незнакомки на обрыве, — а вместе с нею убывает и наша сила…»

Неожиданно по его спине пробежал холодок. Почувствовав чьё-то присутствие, он обернулся к зелёной изгороди. И в тот же миг ветер донёс до него голоса. Грубые, мужские голоса.

Со стороны леса к дому шли люди. Их было не меньше десятка. В руках у них пламенели факелы…

* * *

В каморке, куда их поместили, нет окон. Крохотная электрическая лампа, свисающая с низенького потолка, даёт совсем немного света — ровно столько, чтобы пленники могли различить в сумраке серые, измождённые лица друг друга.

Уж лучше бы тут была кромешная тьма.

Индра осторожно ощупывает перебинтованный бок, кривится от боли. Рёбра перетянуты на славу, так, что трудно дышать. Светловолосая определённо знает своё ремесло.

— Как ты? — мягко осведомляется Арьяман. Голова Индры покоится на его коленях.

— Полагаю, жива, — отвечает она. — Долго я была без сознания?

— Несколько часов, точнее не скажу. Здесь сложно уследить за временем. — Он гладит её по волосам. — Ты оказалась на диво стойкой, сестра. Если все меруанки такие, я, пожалуй, знаю, где буду искать себе жену. — Призрак улыбки трогает её бледные уста. — Эта девушка помогла тебе.

— Да.

— Значит, она — и есть…

— Да.

Парень горько усмехается.

— Воистину, пути судьбы неисповедимы. Кто бы мог подумать, что ты встретишь её здесь, в самом сердце преисподней?

У Индры тяжело на душе. Она знает, что должна сказать нечто очень важное, но медлит, не в силах подобрать нужные слова.

— Арьяман, у меня есть к тебе просьба.

— Всё, что угодно.

— Не торопись соглашаться, пока не выслушаешь до конца. Просьба моя может показаться тебе несколько… странной.

— Я слушаю.

— Аатма-Бандху сказала мне, что они собираются связаться с городом. Чтобы заключить сделку. Нас освободят в обмен на вещи, еду и лекарства.

— Славно! — воодушевлённо восклицает Арьяман. — Значит, недолго нам здесь прозябать!

— Постой, — прерывает его Индра. — В этом и состоит моя просьба. Можешь ли ты использовать свой дар, чтобы помешать Непробуждённым? Не дать им установить связь с городом. Можешь заглушить их сигналы?

Лицо парня преисполняется недоумением.

— Ты права, это действительно странная просьба.

— Аатма-Бандху охватило забвение, — объясняет Индра, прикрыв глаза. — Я хочу помочь… помочь ей вспомнить. Но мне нужно больше времени.

— Надеюсь, ты осознаёшь, что это, скорее всего, невозможно, — хмурится Арьяман, — не говоря уже о том, что опасно. Она ведь теперь из Непробуждённых. Насколько мне известно, ещё ни разу не случалось такого, чтобы кто-то из них вспомнил.

— И всё же, я хочу попробовать. — Даже раненая и обессилевшая, Индра непреклонна. — Пойми, весь этот Цикл я посвятила её поискам. Сдаться теперь, когда я её наконец нашла, — всё равно что предать… её. И себя.

— Да, пожалуй, я понимаю, — кивает Арьяман в глубокой задумчивости. — Окажись я на твоём месте, я бы, скорее всего, тоже попытал счастья. Но ведь, увы, нас здесь не двое. Многие из нас понесли увечья и, как и ты, нуждаются в помощи. Разве вправе мы решать за них?

Индра тяжко вздыхает.

— Не вправе. И я не вправе возлагать на тебя это бремя, но вынуждена. И не осужу, если ты мне откажешь.

Арьяман молчит.

Несколько минут в каморке царит тишина.

ПРОДАВЕЦ СЧАСТЬЯ (авторы — Арина Хализова и Борис Ипатов)

Счастье капризно и непредсказуемо, как бабочка: когда ты пытаешься его поймать, оно ускользает от тебя, но стоит отвлечься — и оно само опустится прямо в твои ладони.

Генри Дэвид Торо

Несколько минут в каморке царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине да звуками беснующейся снаружи стихии. Герберт передал девушке кружку с дымящимся, сладко-пахнущим напитком; та благодарно кивнула и принялась греть над паром ладони. Затем придвинулась поближе к огню и сделала глоток. Заметив, что она всё ещё не отогрелась, старый трактирщик аккуратно поворошил угли в камельке. Потом сел в кресло, стоявшее напротив.

— Надеюсь, твои родители не будут против, если ты переждёшь непогоду здесь, у меня.

— Мой отец погиб в сражении при Брендивайне, в семьдесят седьмом. — Серые глаза девушки сосредоточенно и серьёзно смотрели на старика.

— А мать?

Девушка чуть помедлила с ответом.

— Мать умерла от чахотки в восемьдесят пятом.

— Так ты теперь совсем одна? — сочувственно спросил старик.

Девушка решительно замотала головой.

— Нет, сэр. Я живу у дядюшки с тётушкой на ферме. Я не одна.

Герберт примирительно сложил ладони.

— Хорошо, дитя моё. Хорошо. А лет тебе сколько?

— Шестнадцать.

— И как же вас зовут, юная мисс? — Речь его сквозила отчётливым немецким выговором.

— Кассандра, сэр, — робко ответила юная гостья. — Кассандра ван Дейк.

Герберт улыбнулся, и в уголках его губ собрались мелкие морщинки.

— Кассандра… Кас-сандра… Кас… — Он повторил имя несколько раз, точно пробуя его звучание на вкус. — А меня — Герберт…

Девушка утвердительно кивнула.

— Я знаю! Герберт Лихтман. В деревне про вас много всякого толкуют.

— И что же толкуют? — В глубоких, золотисто-карих глазах старика заплясал озорной огонёк, а губы изогнулись в лукавой улыбке.

Толковали и правда немало. Мистер Лихтман объявился в Доббс-Ферри совсем недавно — год назад, — но за это время успел оказаться на слуху почти у всех жителей. Они, в большинстве своём, относились к нему если не с уважением, то уж точно с какой-то им самим не всегда понятной приязнью. Быть может, отчасти причиной столь благостного расположения было то, что в его крохотном трактирчике можно было найти не только горячую еду и питьё, но и тёплые слова поддержки или сочувствия в трудную минуту.

— Люди в деревне называют вас волшебником. Говорят, будто вы варите чудодейственные снадобья. Но моя тётушка Августа считает, что вы шарлатан, обманщик и... — Спохватившись, Кэсси заставила себя замолчать. — Извините, Бога ради! Как это грубо с моей стороны! Я не хотела вас обидеть.

Но старика её слова, казалось, совсем не задели.

— Сама-то ты как думаешь? Обманщик я, по-твоему? — Мистер Лихтман по-прежнему улыбался, но взгляд его был твёрдым, испытующим.

Кэсси пожала плечами.

— Не знаю, сэр. Глаза у вас добрые. Мне кажется, у обманщика не может быть таких глаз.

— Гляди-ка, ты почти допила свой напиток! Тебе понравилось?

— Очень! Никогда в жизни ничего подобного не пробовала! А что это такое?

Напустив на себя загадочный вид, старик огляделся по сторонам, словно бы хотел убедиться, что их никто не подслушивает, хотя ему, конечно, не хуже Кэсси было известно, что последние посетители разошлись по домам ещё пару часов назад. И всё же он наклонился вперёд, комично насупив седые, кустистые брови.

— Знаешь, я ведь и правда в некотором роде волшебник, — вполголоса промолвил он. — Я знаю рецепт снадобья, которое исцеляет людей от, пожалуй, самого коварного из всех человеческих недугов.

— Какого? — Сама того не осознавая, Кэсси заворожённо подалась ему навстречу.

Прежде чем ответить, старик выдержал долгую, театральную паузу — так что стало слышно, как ливень барабанит о крышу трактира, а в очаге потрескивают угольки.

— Печали. — Он откинулся обратно на спинку кресла и сплёл пальцы рук на животе. Лицо его было возвышенно-торжественным, точно он только что сообщил Кэсси величайшую тайну на свете. — Вот и рассуди теперь сама. Если бы я обманывал людей, разве приходили бы они ко мне снова и снова?

— Но ведь если они возвращаются, не значит ли это, что ваше снадобье их не лечит? — возразила Кэсси.

В глазах старика показалась лёгкая грусть.

— Лечит. Но, к сожалению, ненадолго. Я могу приглушить симптомы, но — увы! — искоренить сам недуг мне не под силу.

— Что ж, — Кэсси смерила дно своей кружки задумчивым взглядом, — не знаю, волшебный ли ваш напиток, но с тем, что он очень вкусный, точно не поспоришь! — Впервые за весь вечер девушка улыбнулась. Мистер Лихтман улыбнулся в ответ.

Они посидели так ещё немного, беседуя о всякой всячине, однако вскоре дождь снаружи начал стихать, и Кэсси засобиралась домой.

Девушка встала с кресла и, поставив кружку на столик, одной рукой взяла с вешалки свой уже успевший высохнуть плащ, а в другую подхватила лукошко с грибами, за поиском которых её и застала внезапная непогода.

— Спасибо, что позволили переждать у вас дождь, мистер Лихтман. До свидания!

— Кассандра! — негромко окликнул её старик, когда девушка уже стояла на пороге. — Подожди ещё немного. Я хотел тебе кое-что дать напоследок.

С проворством, удивительным для своего почтенного возраста, Герберт скользнул за прилавок, согнулся в три погибели и пару минут что-то там искал, постукивая, позвякивая, покряхтывая и беспрестанно ворча себе под нос. Наконец из-под прилавка раздался его ликующий возглас. Он поднялся, держа в руках нечто крохотное, похожее не то на клочок тряпицы, не то на обрывок папье-маше. Когда он поднёс свою находку поближе, Кэсси увидела, что это фигурка бабочки, сложенная из обычной пергаментной бумаги и разрисованная вручную. Краска уже успела померкнуть от времени, но узоры на тонких, измятых, тёмно-синих крылышках всё ещё оставались отчётливыми и даже будто бы робко серебрились в отблесках свечей.

— Вот! — сказал он. — Знаю, подарок это невесть какой, и всё же надеюсь, он принесёт тебе столько же радости, сколько и мне когда-то.

— Что вы, сэр! Это очень красивая бабочка! — смущённо и растроганно промолвила Кэсси. — Я буду беречь её. Обещаю!

— И приходи ещё, mein Herz[1]. Всегда буду рад тебя здесь видеть.

Девушка осторожно кивнула.

— Хорошо. Я постараюсь.

Вроде бы, ничего особенного в случившемся не было. Но придя домой, Кэсси ещё долго вспоминала улыбающиеся глаза старика и вертела в руках его диковинный подарок.

* * *

Лавка мистера Лихтмана с самого начала не испытывала недостатка в посетителях. Люди навещали его заведение исправно и ходко, и уже спустя неделю после открытия у него появились свои завсегдатаи.

«И всё-таки ему, наверное, очень одиноко», — думалось Кэсси.

Герберт Лихтман жил в своей лавчонке уединённо и старался не покидать её без особой нужды. Если и были у него родственники или приятели из былой жизни, то никто из них его не навещал и не слал писем: о последнем почтальон Доббс-Ферри, говорливый брюхан мистер Дарси, свидетельствовал с полным знанием дела.

Девушке захотелось чем-нибудь порадовать старика, скрасить его трудовые будни. Поразмыслив, она твёрдо решила навестить его в День благодарения, до которого, к слову, оставалось немногим больше недели.

* * *

— Это вам, мистер Лихтман.

Кэсси протянула старику блюдо, на котором аппетитно красовался только недавно испечённый яблочный пирог с карамелью; от него чудно пахло патокой. Герберт с благодарностью пожал маленькую, тёплую руку девушки.

— Спасибо, моя милая, спасибо. Прошу, проходи в зал. Угощу тебя волшебным снадобьем. — Он хитро подмигнул девушке.

Чуть позже, сидя в кресле у камина с кружкой дымящегося напитка в одной руке и куском пирога — в другой, мистер Лихтман спросил:

— Как звали твоего отца?

Девушка тепло улыбнулась воспоминаниям.

— Виллем ван Дейк. Его прадедушка приплыл в Йонкерс из Дордрехта ещё в начале века.

— Ты помнишь его? Отца.

— Почти нет, — покачала головой Кэсси. — Мне было четыре, когда он погиб. Но матушка часто рассказывала о нём. Говорила, он был человеком чести — смелым, сильным, добрым. Да и сама она была очень достойной женщиной. Признаться, я очень скучаю по ней. По ним обоим.

Кэсси на минуту умолкла. Потом продолжила:

— Знаете, сэр, жаловаться на свою жизнь — грех. Мне хорошо живётся у дядюшки, но… это всё не то. Я не чувствую себя своей в его доме. Меня сторонятся, как будто я чужая. С кузинами мы тоже не очень близки. — Девушка грустно вздохнула. — Иногда мне кажется, что у меня здесь совсем никого нет.

Герберт понимающе кивнул и подлил ещё напитка в её кружку.

— Право, мистер Лихтман, вы меня балуете! — смутилась девушка. — Ведь я не плачу вам ни пенни за ваше гостеприимство.

— Я творю чудеса совсем не ради денег, — заговорщицки подмигнул старик. — Каждый платит тем, чем может, и столько, сколько может. На пропитание мне хватает, а остальное... — Не договорив, он махнул рукой. Затем спросил: — Видишь женщину вон там, в углу?

Кэсси обернулась. В противоположном конце большой залы, в которой трактирщик по обыкновению разливал посетителям свой чудесный, пахнущий жжёным сахаром напиток, особняком от всех сидела женщина. Она была ещё молода, но выглядела такой уставшей и изнурённой тяжёлой работой, что ей можно было дать и все сорок. В руке она держала большую выщербленную кружку; на её губах блуждала рассеянная, трогательная улыбка.

— На прошлой неделе у неё умер сын, — тихо проговорил мистер Лихтман; в его глазах читались неподдельное сострадание и скорбь. — Она частенько заходит ко мне. Как бы я хотел воскресить её мальчика! Но, увы, единственное, что я могу ей дать — это короткие минуты радости, которые ей дарит моё снадобье.

Кэсси помолчала. Потом осторожно спросила:

— Сэр, а у вас есть жена?

Трактирщик задумчиво смотрел на огонь.

— Была, — ответил он. — Моя жена, моя дорогая Агнесс, была чудесной женщиной. Знала бы ты, милая Кэсси, как хорошо, как чудно мы с ней жили! Душа в душу! Она всегда понимала меня с полуслова. — Старик немного помолчал. — Её не стало в семьдесят пятом. А наш единственный ребёнок, наш мальчик, умер через две недели после рождения.

— Простите, пожалуйста, — сдавленно прошептала Кэсси. — Я…

— Ничего, дитя. — Мистер Лихтман положил руку ей на плечо. — Всех нас жизнь когда-то ранила. Мои раны затянулись уже давным-давно. И хоть они временами и саднят, напоминая о минувшем, ту боль я пережил и не страшусь говорить о ней.

Некоторое время они молчали. Потом, бросив взгляд на часы и увидев, что шёл уже десятый час, Кэсси поспешно поднялась с кресла.

— Благодарю вас, — улыбнулась она и уже повернулась было к выходу, но, вдруг замешкавшись, вновь посмотрела на старика. — Мистер Лихтман, могу я попросить вас об одной услуге?

Герберт с любопытством кивнул.

— Мне бы очень хотелось вам помочь. Мне нравится бывать у вас. Ваш напиток чудесен, но… — Девушка рассмеялась, — …но мне кажется, гораздо лучше он идёт с моим пирогом. Я могла бы и дальше печь для вашей волшебной лавочки, если вы не против. Думаю, раз уж вам моё творение пришлось по вкусу, то и остальные гости оценят его по достоинству.

— Ах, моя дорогая, милая леди, — воскликнул трактирщик, — ни слова больше! Я почту за честь иметь в помощницах столь усердную работницу, как вы!

* * *

Вскоре Кэсси стала почти полноправной хозяйкой в удивительном трактире мистера Лихтмана. Благодаря её усилиям и заботам, на окнах лавки появились десятки горшочков с маленькими пёстрыми цветами герани, лютика и фиалки, а внутри пахло не только маняще-сахарным напитком, но и свежей выпечкой.

Теперь в лавчонке, которая и без того редко пустовала, иной раз просто яблоку негде было упасть. Публика приходила самая разношёрстная: семьи простых фермеров со своими многоногими, грязнощёкими, зычноголосыми отпрысками, состоятельные джентльмены, важно взирающие на всё сквозь стёклышки своих пенсне, разодетые, точно куклы, дамы с точно такими же куклами-дочерями, торгаши и коммивояжёры всех величин и мастей, вдовы, сироты, калеки, бродяги… Объединяло их всех одно — непременная улыбка на устах, вызванная духом какой-то особенной благожелательности и безмятежности, царившим в этих стенах.

Кэсси прилежно пекла для гостей пироги и булочки. Она полностью освоилась в обиталище мистера Лихтмана, и даже тесная, душная кухонька — его святая святых, куда посторонним путь был заказан, — всегда оставалась открытой для неё. И хотя старик по-прежнему упорно отказывался посвящать её в таинство приготовления своего чудо-напитка, девушка и не претендовала на разоблачение этого секрета: трактирщик, полюбивший её, как родную дочь, стал для неё надёжным товарищем и наставником, и она безоговорочно ему верила.

Родня Кэсси, впрочем, её восторга не разделяла: помимо того, что большую часть времени девушка стала работать у мистера Лихтмана, а не на ферме, её тётушку Августу смущало и то, что племянница стала причастной к «этому шарлатанству с якобы чудодейственным напитком». В волшебные чары тётушка Кэсси решительно не верила.

* * *

В начале сентября семейство ван Дейков собралось в Йонкерс на ярмарку, на которой они каждый год продавали продукты с фермы.

— Сэр, я вернусь уже через два дня, — утешала Кэсси огорчённого старика. — Вы и глазом моргнуть не успеете!

Тот ласково посмотрел на девушку, и во взгляде его отразилась глубочайшая тоска — словно бы он знал нечто такое, о чём сама Кэсси даже не догадывалась. О том, что ждало их обоих.

— Разумеется, mein Herz, — грустно улыбнулся он. Внезапно, будто вспомнив что-то очень важное, он принялся судорожно рыться в своих бездонных карманах: — Я тут… Да где же оно!.. Scheiß![2] Ах да, нашёл! — Он выудил на свет бумажную фигурку. Бабочку. — Я тебе когда-нибудь рассказывал, что моя Агнесс обожала бабочек? Просто души в них не чаяла. Наверно, если бы Господь советовался с ней во время Великого Творения, наш мир населяли бы одни лишь бабочки. — Старый трактирщик усмехнулся. — Я складывал эти фигурки специально для неё, а она потом их раскрашивала. Каждая была уникальна: со своей расцветкой, своим неповторимым рисунком. Всего у нас вышло тридцать две таких — по одной на каждый счастливый момент в нашей жизни. Увы, я сберёг не все. Признаться, мне удалось сохранить всего две. Одну из них я подарил тебе после нашего знакомства. Вторую же дарю сейчас. Уверен, ты сможешь позаботиться о них гораздо лучше, чем смог бы я.

Глаза Кэсси наполнились невольными слезами. Она крепко обняла старика.

— Спасибо вам, сэр, — сказала она. — Ваш дивный напиток и правда лечит меня от печали. — И чуть погодя добавила: — Вы — мой единственный друг.

* * *

— А вот и они!

Повозка со скрипом подкатила к дому. На пороге семейного ранчо ван Дейков стояла соседка, Марта, а рядом с ней — два человека в полицейской форме.

— Что-то стряслось? — добродушно спросил дядюшка Арчибальд: ярмарка выдалась, как никогда, прибыльной для его семейства, и он всю обратную дорогу пребывал в приподнятом настроении.

Один из полисменов — высокий, сухопарый мужчина с нервно подёргивающимися усиками — подошёл к телеге и сконфуженно протянул руку Кэсси; девушка с опаской приняла его помощь и спрыгнула с повозки.

— Мистер ван Дейк, — хрипло сказал он, повернув своё вытянутое, рыбье лицо к Арчибальду. — Разрешите представиться. Констебль Ричард Смит из Нью-Йорка, к вашим услугам.

Дядюшка Арчибальд настороженно кивнул. Констебль вновь посмотрел на Кэсси.

— Мисс ван Дейк, вам знаком человек по фамилии Лихтман?

— Да, сэр, — негромко ответила Кэсси. Потом тревожно спросила: — С ним что-то случилось?

Мистер Смит неловко переминался с ноги на ногу.

— К сожалению, случилось, мисс. Мы приехали поместить его под арест.

— Арест? — только и охнула Кэсси.

— Давно пора! — вклинилась в разговор тётушка Августа. — Я всегда говорила, что он мошенник, и место его — за решёткой, подальше от порядочных граждан!

— Мошенник? — непонимающе сморщил лоб мистер Смит.

— Именно! Он варил карамель и выдавал её за некое целебное снадобье. Сахар с водой, представляете? Добавлял туда разные специи, какао, корицу… Мне хватило всего раз попробовать это его «снадобье», чтобы всё понять! — Тётушка едва не лопалась от гордости — до чего же ловко ей удалось раскусить столь хитроумное лиходейство! Она бросила уничижающий взгляд на Кэсси. — Твой волшебник — самый обыкновенный обманщик!

Последние слова женщина произнесла с видимым удовольствием.

— Это неправда! — гневно выкрикнула Кэсси, и щёки её зарделись.

— Нет-нет, господа, — покачал головой констебль. — Ни о каком мошенничестве мне не известно. Боюсь, преступление, совершённое мистером Лихтманом, носит гораздо более тяжкий характер. Он разыскивается по подозрению в убийстве.

На сей раз смолкли все; даже неугомонные болтушки, кузины Кэсси, до сих пор шумно перешёптывавшиеся в повозке, прикусили языки. Кэсси почувствовала, как кровь отхлынула от её лица, и всё перед глазами поплыло: она была вынуждена схватиться за оглоблю телеги, чтобы удержаться на ногах. Первым снова обрёл дар речи дядюшка Арчибальд.

— Постойте, уважаемый! — выдавил из себя он. — А какое отношение всё это имеет к нашей семье?

Растерявшийся было полисмен мгновенно взял себя в руки и вытянулся, как по струнке.

— Сегодня ночью мистер Лихтман скрылся из Доббс-Ферри, сэр. Свидетели утверждают, что ваша племянница была одной из последних, кто с ним говорил. Мы надеялись выяснить у неё, быть может, он упоминал — хотя бы вскользь, — куда планирует направиться?

В ту же секунду глаза всех присутствовавших обратились к Кэсси. Их вопрошающие взгляды казались сейчас тесным кольцом штыков, чьи острия были направлены прямо на неё. Ей вдруг нестерпимо захотелось провалиться сквозь землю — как можно глубже. Потупившись, она залепетала — испуганно, сбивчиво:

— Прошу… это… это наверняка какая-то ошибка… Умоляю вас! Должно быть, вы что-то путаете, сэр! Мистер Лихтман не мог… не мог…

— Хотел бы я ошибаться, мисс, — извиняющимся тоном промолвил мистер Смит. — Но факты говорят сами за себя. Третьего февраля 1775 года в Стэмфорде был убит некий господин по имени Хенрик Майер. Все улики, собранные на месте преступления, указывают на виновность мистера Лихтмана. Полиция разыскивает его вот уже четырнадцать лет, но он постоянно переезжает с места на место, словно чувствует, когда нам удаётся поймать его след. И всё же, я полагаю… — Полисмен внезапно замер на полуслове, точно понял, что и так наговорил много лишнего, и поспешно завершил свою речь: — …И всё же, полагаю, вам ни к чему знать все подробности.

— Господь всемогущий! — всплеснула полными ручками тётушка Августа. — А ведь ты столько времени провела рядом с ним! С этим хладнокровным, безбожным убийцей! Подумать только! Ты ведь сама была на волосок от гибели!

Кэсси отчаянно захотелось залепить ей пощёчину. Нет, эта женщина не имела ровным счётом никакого права так говорить о самом близком ей человеке, хлеща ей в лицо подобными словами, словно плетью!

Девушка хотела сказать ей в ответ что-нибудь столь же грубое, но от подкатившей к горлу горечи не могла вымолвить ни слова. Точно человек, провалившийся в полынью и судорожно нащупывающий снизу малейшую прореху во льду, чтобы вдохнуть живительного кислорода, она бегала глазами по лицам окружавших её людей в поисках хотя бы едва уловимой тени поддержки, понимания. Но дядюшка Арчибальд потрясённо уставился в одну точку, кузины перестреливались друг с другом многозначительными взглядами, мадам Марта беззвучно молилась, воздев очи горе, а мистер Смит с крайне смущённым видом рассматривал мыски своих сапог.

И тогда, поддавшись уже давно терзавшему её порыву, Кэсси сорвалась с места и побежала.

Остальные что-то кричали ей вслед, но она их уже не слышала. Не хотела слышать.

«Врут, врут, врут! — стучало у неё в голове. — Все они врут!»

В какой-то момент она споткнулась о корень, коварно выставивший ей под ноги своё узловатое колено, и распласталась ничком на мшистой подложке старого, толстошкурого бука. Было больно. Ныло ушибленное плечо и кровила рассечённая о камень ладонь, но Кэсси даже не попыталась подняться.

«Мистер Лихтман, неужели я вас больше никогда не увижу?»

Уткнувшись лицом в мох, девушка тихо всхлипнула.

* * *

Вечером того же дня, распахнув окно в своей комнате, Кэсси заметила, как из-под оконной рамы вылетел густо исписанный с обеих сторон, сложенный в несколько раз листок бумаги. Девушка спешно подняла его с пола и сразу же узнала столь милый сердцу почерк:

«Дорогая моя Кассандра!

Я пишу это письмо с тяжёлым сердцем и в крайней спешке, так как вынужден бежать уже этой ночью. Прости, что не смог как следует попрощаться с тобой!

Если ты читаешь эти строки, скорее всего, ты уже знаешь правду. Mein Herz! Как бы мне ни хотелось тебя утешить и переубедить, отринув все обвинения в свой адрес, лгать тебе — превыше моих сил: я действительно повинен в гибели человека. Я не ищу себе оправдания. То, что я содеял, воистину чудовищно и недостойно праведного человека. И всё же, надеюсь, ты сможешь меня понять и не будешь считать своего друга бездушным убийцей!

Хенрик Майер был старшим братом моей бесценной Агнесс. Родители их умерли, когда ей было всего девять. Господь свидетель, Хенрик был наисквернейшим человеком из всех, кого мне довелось когда-либо знать! Пьяница, картёжник, вор! Он не раз поднимал на Агнесс руку, пропил все деньги, оставшиеся им от родителей, и, в конце концов, проиграл в карты их дом.

Агнесс боялась Хенрика, как огня. Когда ей было шестнадцать лет, ей удалось от него сбежать. Через пару лет она встретила меня, и мы с ней зажили в счастливом браке, но Агнесс никогда не покидала уверенность, что брат продолжает преследовать её.

Однажды, когда мы жили уже в Стэмфорде, ему всё-таки удалось нас выследить. Однажды вечером придя домой, я застал там Хенрика. Он был бессовестно пьян, требовал у Агнесс деньги, угрожал ножом. Между нами завязалась драка, и в запале я ударил Хенрика подсвечником. Лишь спустя несколько минут я понял, что содеял непоправимое. Вдвойне же горше было осознать, что грех мой оказался бессмысленным. Да, со страхами Агнесс было покончено, но, к несчастью, я подоспел слишком поздно: Хенрик успел ударить её ножом. Через несколько дней моя Агнесс, моё счастье, моя любимая, бесценная жена, скончалась.

С той поры я в пути, которому нет конца. Такова моя расплата и мой неотступный долг — латать уязвлённые сердца и расколотые души. Нести людям утешение и покой. Давать им то, чего сам я некогда был лишён. Быть может, за это на небесах мне спишут хотя бы одну тысячную долю от того неизмеримого злодеяния, что я совершил.

Милая Кассандра, постарайся и ты не судить меня слишком строго! Да, в моём напитке не было никаких волшебных ингредиентов, но он действительно дарил людям короткие мгновения счастья. Ведь, чтобы пережить горе, человеку необходима вера в волшебство.

Дорогая Кэсси! Знай, что эти месяцы, проведённые с тобой, были для старика настоящим лучом света в его непростой судьбе.

Я искренне желаю тебе счастья, милая. Впереди у тебя — большая жизнь, и я верю, что она будет яркой, счастливой и сладкой, как мой напиток. У меня же впереди километры дорог и сотни людей, которые нуждаются в своей капельке счастья.

Береги себя, дитя моё!

С любовью и глубочайшим уважением,

Твой верный друг».

* * *

Десять лет пролетели, как одно мгновение.

Кассандра вышла замуж за молодого фермера Тима Вандербилта и стала примерной женой и матерью двух очаровательных мальчишек. На протяжении многих лет семейство Вандербилт являло собой настоящий образец крепкой, дружной семьи: супруги любили друг друга и никогда не ссорились, а дети росли добрыми и послушными. Тим занимался фермерским хозяйством, а новоиспечённая миссис Вандербилт, храня верность их с мистером Лихтманом общему делу, открыла в деревне лавочку, в которой продавала жителям горячий карамельный напиток — правда, уже не упоминая никаких его чудодейственных свойств. Она была по-настоящему счастлива.

Под Рождество 1799 года Кассандра получила письмо. Вскрыв конверт, она на мгновение лишилась дыхания. Внутри лежало всего две вещи: одной из них была белоснежно-чистая, сложенная из пергамента, но от этого не менее изящная фигурка бабочки; второю — крохотный листок бумаги с одной-единственной строчкой.

Едва пробежав по нему глазами, девушка тепло улыбнулась. На листке знакомым торопливым почерком было выведено:

«Разрисуй её так, как сочтёшь нужным».

_________________________

[1] Моё сердце (нем.).

[2] Чёрт! (нем.)

ИНТЕРЛЮДИЯ VI: ПОМЕХИ (автор — Борис Ипатов)

…Ночные пришельцы сбились в кучу у крыльца. Пока они пересекали прогалину, Андре успел прошмыгнуть обратно в дом и теперь исподтишка наблюдал за ними через мутное коридорное оконце второго этажа. Оттуда они, ярко освещённые пламенем собственных же факелов, были видны как на ладони. Андре насчитал четырнадцать человек — четырнадцать дюжих, крепко сбитых молодчиков с крайне недобродушными физиономиями. Однако гораздо бо́льшую обеспокоенность вызывали у него канистры, которые эти ребята приволокли с собой и оставили чуть поодаль, у калитки.

Возглавлял всю эту шайку не кто иной, как Хенрик фон Думкопф: без своей излюбленной зелёной шляпы он был похож на огромного, свирепого, всклокоченного медведя. Пару минут он раздавал указания, тыча пальцем то в сторону канистр, то в направлении дома, а затем стал во весь рост, окинул окна долгим пронзительным взглядом (Андре даже пришлось присесть, чтобы остаться незамеченным) и крикнул:

— Эй! Эй, дурень, слышишь меня? Я знаю, что ты там, можешь не прятаться. А ну-ка вылезай на свежий воздух, потолкуем.

Несколько мгновений у Андре ушло на то, чтобы взвесить все «за» и «против». Продолжать и дальше делать вид, будто его в доме нет, вряд ли было умно. Если в канистрах, принесённых людьми Думкопфа, было именно то, о чём Андре подумал, игра в прятки могла в итоге стоить ему жизни. Впрочем, спускаться, не разобравшись, что к чему, тоже было рискованно. Поэтому наш герой сделал то, что казалось ему на данный момент самым верным: открыл окно. Отсюда он мог общаться с Думкопфом, избегая угрозы быть покалеченным его дуболомами, и — если понадобится — тянуть время.

Думкопф, завидев его, осклабился и помахал своей громадной лапищей.

— Здоро́во, дурень! Вижу, к моему совету ты так и не прислушался.

— Как раз обдумывал его, — отозвался Андре.

— Тогда тебе лучше поторопиться, потому что я намерен спалить этот треклятый домишко до самого основания. Видишь, канистры стоят?

— Интересно, что вам на это скажут хозяева?

— Хозяева? — прыснул Думкопф. — Какие ещё хозяева? Здесь других хозяев, кроме меня, нету! Это мой дом, и земля моя. Всё заверено и подписано. Документы не врут, знаешь ли.

— В таком случае, зачем рубить с плеча, сжигать такое добротное жильё? — спросил Андре. — Неужто нельзя разрешить ситуацию полюбовно, договориться?

— С кем договориться? С истуканами Мо? Они же как собаки цепные — никого, кроме первого хозяина, не признают. Будь я хоть трижды законный владелец — все мои доводы им побоку. С самого начала они меня к дому и на пушечный выстрел не подпускали. Нет уж, дружище, с ними дела не сладишь.

— Я мог бы попробовать помочь. Выступить, так сказать, посредником.

— Ну даёшь, — гоготнул дылда. — Ты, кажется, до сих пор не усёк, с чем имеешь дело. Они же не люди, а оглобли ходячие. Мо, старый сумасброд, сколотил их, чтобы окончательно не свихнуться в здешней глухомани от одиночества. Уж не знаю, как он их оживил, да и плевать мне, если честно. Сожгу их вместе с домом, и проблема решится сама собой…

Вепрь вваливается в комнату усталый и злой. Подходит к обогревателю, выкручивает ручку регулятора на полную и начинает сбрасывать с себя одежду — слой за слоем.

— Хочу тебя. Сейчас, — заявляет без каких-либо прелюдий.

Оторвавшись от прослушивания записи, Светлячок приподнимается на матрасе. Озабоченно смотрит на него.

— Что-то случилось?

— Всё самое дерьмовое, что только могло случиться, — бросает он, на ходу стягивая шерстяной свитер и башмаки. — Связи с Городом нет. На всех частотах — один белый шум. Сначала мы с ребятами грешили на антенну, перебрали её по винтикам, потом проверили и перепроверили передатчик. Семь часов! Семь битых часов копались в железе, пытались найти источник сбоя, будь он неладен! И ничего! Всё исправно, всё работает. Бессмыслица какая-то.

— Может, что-нибудь в атмосфере? Какая-нибудь магнитная буря? — Светлячок нехотя расстёгивает куртку: пока Вепрь в таком настроении, ему лучше не перечить.

— Чтобы буря вот так, начисто, закрыла весь эфир? Нет, здесь что-то другое. Будто что-то блокирует сигнал.

— Целенаправленно?

— Угу.

— Но кому это может быть нужно?

— Не знаю. Я уже ни черта не понимаю…

Избавившись от последних остатков одежды, Вепрь помогает в этом Светлячку. Затем рывком подтягивает её к себе за бёдра. Как и всегда, он не склонен церемониться. Тем не менее, он ни разу не поднимал на неё руку, и уже за одно это Светлячок ему признательна. Иногда он даже бывает с ней ласков — настолько, насколько вообще на это способен. Иногда. Но не сегодня. Сегодня единственное, чего он хочет — это сбросить накопившееся напряжение.

Всё заканчивается быстро. Он разряжается в неё, после чего, тяжело дыша, валится рядом на матрас.

— Вепрь? — зовёт она, прежде чем он успевает уснуть.

— М-м?

— У тебя бывает такое ощущение, когда ты слышишь что-то — фразу или обрывок текста, — и тебе кажется, что ты их где-то уже встречал? Может, в другом месте, в другое время. Но при этом ты точно знаешь, что этого с тобой никогда не было.

— Нет. С памятью у меня всё в полном порядке, — глухо бормочет он. — А у тебя что, бывает?

— Временами накатывает. Ерунда, — убеждает она сама себя. — Наверное, от недосыпа.

— Ну вот и спи.

После этого Вепрь отключается мгновенно. Светлячок пытается последовать его примеру, однако сон никак не идёт. Мысли кружатся в голове нестройным хороводом. Горит лицо — должно быть, из-за обогревателя, который шпарит рядом во всю силу.

Спустя минут двадцать она, наконец, сдаётся: встаёт — осторожно, чтобы не потревожить Вепря, — вытаскивает из-под матраса браслет чужачки и, накинув куртку на обнажённые плечи, садится в кресло в другом углу комнаты. И вновь превращается в слух.

…Перед глазами Андре вдруг всплыло лицо девушки в сиреневом платье, её бездонные синие глаза. В них была мольба: «Помоги нам, Андре, помоги!». Он представил, как её, мадам домовладелицу и её сына пожирает пламя, как кожа их чернеет, оборачивается горелой древесиной, а затем — золой. В тот же миг он отчётливо понял одну вещь: если он сейчас не помешает Думкопфу исполнить задуманное, жизнь его, Андре Дюшана, на этом закончится. Да, он по-прежнему будет дышать, ходить, говорить, но всё это потеряет смысл. Он станет лишь пустым, бездушным истуканом.

— Извините, мсье Думкопф, боюсь, я не могу позволить вам подобного самоуправства, — воскликнул Андре решительно.

— А вот это ты брось, — покачал головой верзила. — Тот, кто суёт свой нос в чужие дела, рискует остаться без носа. Хочешь — верь, хочешь — нет, мне вовсе не улыбается брать ещё один грех на душу, так что, ежели тебе жизнь дорога́, спускайся, не глупи.

— Ещё один грех, значит? Уж не связан ли предыдущий ваш грех с таинственным исчезновением мсье Мо?

Наглая ухмылка сползла с лица Думкопфа, и в ту же секунду его всего перекосило от злости.

— Коли не знаешь, о чём говоришь, лучше помалкивай, — резко выплюнул он. — Чёртов старикан не имел никакого права ни на этот дом, ни на эту землю. По закону они принадлежат мне, только мне! Я их купил, заплатил за них своими кровными! А он, упрямый остолоп, вцепился в эту халупу, как репей. Если бы не его ослиная упёртость, ничего бы не произошло. Не пришлось бы… — Тут верзила осёкся, осознав, что сболтнул лишнего, но Андре уже ухватился за фразу.

— Ну-ну, договаривайте. Чего не пришлось бы?

— Ничего! — огрызнулся Думкопф. — Жил дурак по-дурацки, по-дурацки и помер. Сам виноват.

— Выходит, Мо всё-таки почил с миром. И не без вашей помощи, надо полагать?

Эти-то слова Андре и стали последней каплей. Думкопфа уже давно трясло от гнева, он побагровел и пыхтел, точно закипающий чайник, но именно после этих слов он взорвался по-настоящему.

— Завали хлебало, слышишь? — взревел он. — Или я его тебе сам заткну!

— Как это случилось? — гнул своё Андре, будто не замечая сгущающихся туч. — Вы ударили его чем-то в припадке ярости? Или просто сломали шею?

Верзила ничего не ответил. Он долго стоял молча в свете факелов, сжимая и разжимая кулаки, и по лицу его плясали рваные тени. А потом он коротко бросил что-то своим помощникам, и те ринулись к канистрам.

«Ну вот и всё, — вздохнул Андре, и на душе у него почему-то стало невероятно легко. — Видимо, таков и будет бесславный конец Андре Дюшана, искателя приключений, баловня судьбы и просто славного парижского повесы».

Мужчины внизу принялись с энтузиазмом опорожнять канистры, щедро поливая их содержимым все четыре стены дома, и уже очень скоро до Андре донёсся сильный, едкий запах. Дело пахло керосином…

* * *

Где-то во мраке капает вода. Капли шлёпают о бетон — звонко, мерно, через равные промежутки — как будто тикают хорошо отлаженные механические часы.

Ток-ток-ток…

Если бы не этот звук, Индра уже давно потеряла бы счёт времени. Арьяман ничуть не приврал, сказав, что уследить за его ходом здесь почти невозможно. Позволявшие это сделать электронные приборы у узников отняли сразу же по прибытии в лагерь — вместе со всем их нехитрым паломническим скарбом. Солнечного света из каморки не видно. Даже еду им приносят слишком редко и бессистемно, чтобы можно было хоть примерно угадать время суток.

И только дальний звон капель отмеряет секунду за секундой, нужно лишь дать себе труд сосчитать их.

Ток-ток-ток-ток…

И вот уже секунды складываются в минуты, минуты — в часы, часы — в дни. Индра отчётливо слышит их течение и сквозь зыбкую паволоку полузабытья, которая окутывает её бо́льшую часть времени. Поэтому, когда Светлячок приходит в их темницу проверить состояние раненых, Индра почти точно может сказать, что со дня операции минуло чуть больше двух суток.

У большинства пленных травмы некритичные — порезы, ушибы, слабые ожоги, сотрясения. Их Светлячок осматривает наспех. Перед Индрой она задерживается.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает, начиная осторожно разматывать бинты, чтобы взглянуть на рану.

— Здесь… холодно, — отвечает Индра. Её всю трясёт мелкой дрожью.

Девушка тыльной стороной ладони касается её щеки. Поджав губы, сухо констатирует:

— У тебя жар. Придётся потерпеть. Мне нечем его сбить.

Она невозмутимо продолжает снимать повязку один виток за другим, и всё же Индра ощущает, как девушка напряглась. Что-то явно не так.

— Та звуковая запись, — внезапно говорит Светлячок, — на твоём браслете… откуда она?

— Ты — слушать? — Глаза Индры загораются. Она пытается привстать, неуклюже опираясь на локоть, однако девушка мягким, но настойчивым движением заставляет её снова лечь на спину.

— Да, я её слушала. Ты знала, что у неё нет концовки? Кажется, она повреждена. Обрывается на полуслове.

— Повреждена, — кивает Индра. — Очень старая. Но ты помнить конец. Только постараться.

Светлячок бросает на неё резкий, странный взгляд.

— Откуда я могу его помнить? — спрашивает она. — Я ведь прежде не читала эту книгу.

— Ты помнить, — настаивает Индра, неотрывно глядя ей прямо в глаза. Девушке от такой убеждённости становится не по себе, и она потупляет взор.

Едва последние слои бинта оказываются сняты, как в нос им обеим ударяет тошнотворный, гнилостный запах. Запах, который не предвещает ничего хорошего. Светлячок морщится и, не сдержавшись, прикрывает нос и рот рукой. Индра опять предпринимает попытку подняться, чтобы увидеть всё самой. Под правым ребром у неё — шов длиною с ладонь. Края его, сцепленные друг с другом толстыми металлическими скрепами, распухли и налились нездоровым фиолетово-красным цветом. Между ними, вперемешку с кровью, сочится желтоватый гной. Паршивое зрелище.

— Этого я и боялась, — шепчет Светлячок. — В рану попала инфекция. Тут я ничего сделать не смогу. У нас нет препаратов, чтобы лечить такое. — Она поднимает глаза на Индру. — Тебе нужно в Город, срочно. Иначе долго не протянешь. Неделю, максимум — две, если горячка или септический шок не доконают тебя раньше.

Индра устало откидывается назад. В этот момент ей кажется, будто всё мироздание ополчилось против неё. Она что-то говорит — тихо, одними губами, так что Светлячку приходится наклониться к ней, чтобы разобрать слова. До девушки доносится ломаная, сбивчивая речь, наполовину состоящая из непонятных ей слов иного языка.

— Зачем? — почти беззвучно вопрошает Индра. — Зачем вы… быть враг с… наш народ? Зачем… брать плен… и требовать помощь силой… если можно просто… просить и получить? Зачем боль… страх… убийство?.. Зачем не мир? Зачем не союз?..

Это продолжается несколько минут, пока слова не начинают таять на губах Индры, распадаться на части, не успевая сорваться в воздух. Потом сознание покидает её, и она смолкает совсем.

— Хочешь знать, зачем? — отвечает Светлячок, уже сама не зная кому. — Гордость, вот что всему виной. Наша глупая, близорукая гордость побеждённых, загнанных в угол. Мы не принимаем подачек от вас, потому что вы сильнее. Мы боимся вас и ненавидим, потому что вы знаете и умеете такое, чего нам никогда не достичь. Мы отвергаем вашу дружбу, потому что, даже если примем её, вам всегда будут суждены небеса, а нам — лишь гибель и забвение. Мы обречены. Наше время подошло к концу. Смертельно больной никогда не станет другом здоровому. Гусеница никогда не постигнет Бога.

* * *

Всё происходит внезапно и быстро. Пленники даже не успевают ничего понять. Под зычный гвалт их выталкивают, угрожая оружием, из их тесной, тёмной комнатушки в коридор и ставят на колени в ровную шеренгу. Здесь их уже ждёт Вепрь.

Дальше в коридоре столпилась гурьба любопытных зевак. Среди них Индра замечает и Светлячка. Девушка стоит, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, мрачная и сосредоточенная.

Вепрь неспешно проходится туда-сюда вдоль шеренги, поигрывая пистолетом в руке, давая себе возможность вдоволь насладиться страхом и потерянностью на лицах пленных. А затем подходит к Индре. Та с трудом поднимает голову, чтобы встретить его взгляд. Под глазами её залегли глубокие синюшные тени, а волосы потускнели и слиплись от пота. Сейчас она кажется ужасно старой и измученной.

— Мне сказали, что ты разумеешь по-нашему, — говорит ей Вепрь грубо, отрывисто. — Будешь переводить остальным то, что я скажу, понятно?

Индра медленно кивает.

— Я не люблю, когда меня держат за идиота, — начинает он, обращаясь теперь уже ко всем узникам, — а именно за него вы, крысы, судя по всему, меня и принимаете. Четыре дня тому мои ребята притащили вас сюда, чтобы обменять ваши жалкие тушки на всякое нужное нам барахло. Если бы всё у нас пошло по плану, вы сейчас уже сидели бы в своих уютных тёплых норках в Городе, зализывали раны и салили слезами чьи-то жилетки. Но, увы, кое-что пошло не по плану, и кое-кому из вас, я полагаю, даже известно, что именно.

Вепрь останавливается, давая Индре возможность перевести его слова, а сам тем временем скользит по шеренге острым, как бритва, взглядом, пытаясь обнаружить малейшее изменение в каком-нибудь из лиц. Как только Индра заканчивает перевод, он продолжает:

— Дело в том, что последние трое суток мы не можем наладить связь с Городом. Помехи забивают весь эфир. Мои техники говорят, что проблема не в аппаратуре. А если она не в аппаратуре, то источник всех наших бед может быть только один. Я не склонен верить в совпадения. Я видел, на что способна ваша братия. Вы появились в нашем лагере, и на следующий же день все наши устройства связи сошли с ума. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать правильные выводы.

Пока он говорит, Индра втихомолку переглядывается с Арьяманом, стоящим рядом на коленях. Они оба прекрасно понимают, о чём речь.

— Мне абсолютно по барабану, зачем ты, зараза, устроил весь этот балаган, — разводит руками Вепрь. — Мало ли какие тараканы бегают в ваших двинутых мозгах. От тебя я требую лишь одного: встань и покажись! — Мужчина вновь поворачивается к Индре. — Переводи!

Однако женщина не издаёт ни звука. Вепрь делает к ней ещё один шаг и угрожающе смотрит сверху вниз, подобный грозовой туче, которая вот-вот разразится бурей.

— Я что-то недостаточно внятно сказал? — спрашивает он. — Так я повторю, мне несложно: пусть тот, кто создаёт помехи на наших устройствах, поднимется на ноги сейчас же. В противном случае я начну убивать вас одного за другим, пока не найду нужного. Всё равно ваши жизни для меня ни гроша не стоят, пока нет связи с Городом.

Индра по-прежнему безмолвна. Теряя терпение, Вепрь направляет на неё дуло своего пистолета.

— Какого дьявола ты молчишь? Язык прикусила?

— Нет, — наконец отзывается она.

— Прости, что? Я не расслышал.

— Я… не буду… переводить… — говорит она уже более уверенно.

Сперва Вепрь даже теряется от такой дерзости. Потом на лице его расцветает недобрая ухмылка. Он присаживается рядом с Индрой на корточки. На заднем плане Светлячок сразу вся как-то подбирается, вытягивается, точно струна.

— Видимо, я всё же нашёл, кого искал, — говорит он, — или, по крайней мере, ту, кто его покрывает. Я прав? — С минуту Вепрь вглядывается в каменное лицо Индры, но, так и не дождавшись подтверждения, отвечает сам себе: — Я прав. Ладно, забудем то, что я сказал раньше. По правде говоря, мне очень любопытно, на кой хрен вы, ребята, всё это затеяли? Ведь вы не могли не понимать, что сами себе вставляете палки в колёса. Или это какой-то особый вид мазохизма? Не понимаю, хоть убей.

Индра смотрит прямо перед собой, вперив взор в стену. Вепрь приближается к ней почти вплотную, так что лица их едва не соприкасаются.

— Знаешь, чего я не люблю больше, чем казаться идиотом? Когда меня игнорируют. — Он приставляет ствол пистолета к её подбородку. Светлячок взволнованно подаётся вперёд.

— Вепрь!

— Не лезь! — предостерегающе взмахивает он рукой, даже не глядя в её сторону, и она замирает на месте. Затем он опять обращается к Индре: — Говори, зачем вы всё это провернули, или у меня нечаянно дрогнет палец на спуске. Считаю до трёх. Раз... Два...

— Она, — говорит Индра и указывает на Светлячка.

— Что — она? — спрашивает Вепрь. — Она-то тут причём?

Лицо Индры дрожит, а из глаз начинают катиться слёзы, прокладывая две грязные дорожки на её щеках.

— Она должен вспомнить… кто она есть. Она забыть себя. Она — Аатма-Бандху.

— Что за бред ты несёшь? Что такое она должна вспомнить?

— Цикл, — твердит Индра и показывает на узор из колец, вытатуированный на её пальцах. — Жизнь! Много жизнь! — Она смотрит на Светлячка умоляюще. — Вспомнить! Вспомнить!

Светлячок выглядит испуганной и обескураженной. Слова Индры, кажется, окончательно сбили её с толку. Она продолжает наблюдать за происходящим, не вмешиваясь.

— Так, к чёрту! — выходит из себя Вепрь. — Хватит этой околесицы! Вернёмся к помехам. Я хочу, чтобы ты их убрала!

Что ж, иного выхода нет. Индра опускает голову. Не оборачиваясь к Арьяману, чтобы не выдать его взглядом, она говорит на Старшей Речи:

— Можешь снять завесу, братец. Спасибо тебе. — А потом, вновь обращаясь к Вепрю: — Сделано.

Вепрь посылает одного из своих ребят проверить, заработала ли линия связи, и сидит рядом с женщиной, не отводя пистолет от её лица, пока тот не возвращается. Всё в порядке, подтверждает парень, помехи исчезли.

Вепрь проводит холодным чёрным дулом по щеке Индры, размазывая мокрые следы от слёз.

— Знала бы ты, как мне хочется продырявить твою маленькую головку, — признаётся он. — Ну ничего, за мной не заржавеет. Эту пулю я для тебя приберегу на тот случай, если тебе вдруг вздумается ещё хоть раз приблизиться к Светлячку.

Он встаёт, прячет пистолет в карман куртки, после чего приказывает загнать пленников назад в их конуру. Пока Индру тащат, ухватив под мышками, она пытается отыскать глазами Светлячка, однако той нигде нет.

Ржаво стонет и лязгает дверь темницы, словно огромный капкан. Вокруг снова воцаряется тяжёлая, гнетущая тишина. Нарушает её только монотонный звон падающих капель.

Ток-ток-ток… — постукивают они, напоминая Индре, что время её неумолимо утекает, а ведь ей ещё столько всего нужно успеть.

УСПЕТЬ (автор — Елизавета Манцевич)

Я видел бабочку, потерявшую крылья и вновь ставшую гусеницей. Я видел, как гусеница ползала в грязи. Я видел, как гусеница старалась вновь превратиться в бабочку, которой она некогда была. Я видел, как она выпустила крылья. Возможность изменить свою жизнь есть всегда. Средство отправиться в полёт есть всегда.

«Звёздная бабочка», Бернард Вербер

Ток-ток. Ток-ток.

Нервно стучу пальцами по дипломату, лежащему у меня на коленях. Авто С-класса с личным водителем медленно ползёт в длинной полосе варшавских пробок. Самолёт в Мадрид вылетает через сорок пять минут, и шансы успеть в аэропорт вовремя тают с каждой секундой.

По радио «Wham!» поют «Last Christmas». Холера! Я совсем забыл, что послезавтра Рождество! Известие о срочной командировке в Испанию свалилось на меня, как снег на голову, заставив позабыть и о выходных, и о праздниках. Что ж, как бы там ни было, это мой последний шанс выбить финансирование у ребят из «Amazonia Chemicals». Проморгать его — значит, спустить в унитаз целый год переговоров, согласований, бумажной волокиты и ночей, проведённых в офисе в обнимку с телефоном.

Смотрю на часы, стрелка неумолимо приближается к отметке «опоздал».

— Надо было в объезд, — раздражённо говорю своему водителю. — Или выехать пораньше.

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида красными от недосыпа глазами. Я и сам понимаю, что ещё раньше выехать было практически невозможно: сколько нас здесь таких — выехавших из дома заранее, чтобы не стоять в пробках?

— Все трассы стоят, пан Добольский, — отвечает он мне терпеливо.

Стефан — проверенный работник, надёжный человек, который не раз выручал меня в трудную минуту. Я понимаю, что он вовсе не виноват в том, что мы застряли здесь, но угроза срыва крупнейшей в этом году сделки заставляет всё внутри меня кипеть.

В кармане вибрирует телефон, на дисплее высвечивается сухое «Мать». Не беру трубку: нервное напряжение грозит вылиться в ссору, чего мне сейчас совершенно не нужно.

Мама звонит ещё раз через несколько минут, но и этот звонок я игнорирую.

Пытаюсь успокоиться, делаю глубокий вдох, концентрируясь на парящих за окнами автомобиля снежных хлопьях.

Снежинки мягко ложатся на лобовое стекло и в коротких промежутках между взмахами дворников рисуют причудливые узоры. В далёком детстве снежные узоры на стекле папиного старенького «Вольво» были похожи на зверей, сказочных драконов, замки, а сейчас это просто снег, закрывающий обзор и мешающий ехать дальше. Всего лишь снег.

* * *

В аэропорт мы приехали только к половине десятого. На самолёт я, естественно, опоздал. Вдобавок, все билеты на ближайшие рейсы до Мадрида оказались выкуплены до самого января. Хочется выть от досады.

Вернувшись в машину, я швыряю дипломат рядом с собой на заднее сиденье и сильно хлопаю дверью. Стефан заводит мотор.

— Куда теперь? — спрашивает он, глядя на меня. Откидываю голову на спинку сиденья и устало опускаю плечи. — Давайте отвезу вас на вокзал, пан Добольский.

Я скептически хмыкаю.

— На поезде до Мадрида? Ты, должно быть, шутишь? Мне нужно быть там утром двадцать пятого числа. Даже если повезёт и сыщется свободный билет, я в лучшем случае приеду туда впритык. Хотя мне даже в это слабо верится.

— Попытка не пытка. В конце концов, что вы теряете-то?

Действительно. Хуже ведь быть уже не может, верно? А на безрыбье, как говорится…

На вокзал мы добираемся, стоит отметить, на удивление быстро. С горем пополам, выстояв неимоверную очередь, мне, наконец, удаётся узнать у кассира, что остались только плацкартные места. Обречённо вздыхаю. Нет, сегодня явно не мой день. Однако деваться некуда. Сейчас самое важное — сделка.

В конце концов, беру билет на ночной поезд. Тридцать два часа в пути. Две пересадки — в Ницце и Марселе. Вариант, конечно, не самый идеальный, но при таком раскладе жаловаться не приходится.

Отпустив Стефана домой, к семье, жду отправления поезда. Вокзал кишит людьми: встречающие, провожающие — все подхвачены вихрем рождественского настроения. На девичьих щёках горит морозный румянец, люди громко топают ногами, входя в вестибюль вокзала, стряхивая с сапогов снег, смеются. Одному мне здесь, кажется, совсем не до веселья.

Не торопясь иду в сторону железнодорожных путей, аккуратно лавируя между разномастной толпой, как вдруг на меня с размаху налетает фигура с громоздким прямоугольным свёртком под мышкой. Фигура тонко охает, ноша выскальзывает у неё из рук и с глухим деревянным стуком обрушивается прямиком на мысок моей туфли.

— Холера! — Пальцы ног вспыхивают адской болью.

Свёрток плашмя шлёпается в месиво из снега и грязи. Он весь обёрнут старыми газетами и переклеен скотчем, но край упаковки разодрался, и сквозь дыру видна часть полотна с изображением чего-то очень красочного, похожего на крыло бабочки.

Хозяйка тут же бросается поднимать свёрток, пока на него кто-нибудь не наступил. Это молодая девушка, вряд ли намного старше двадцати. Голова её повязана пёстрым платком.

— Господи, у вас что, глаз нет? Смотрите, куда идёте! — гаркаю я, едва сдерживая брань. Гневно отпихнув свёрток ногой, хромаю к своему вагону.

— И вам счастливого Рождества! — доносится мне вслед.

Да уж, давненько я не бывал на вокзалах. Уже успел отвыкнуть от того безумия, которое тут обычно царит.

Через пару минут захожу в вагон. Здесь душно и стоит густое амбре из чесночно-водочного перегара, затхлой вони несвежих носков, аромата мандаринов и неведомо откуда просочившегося запаха жжёного сахара: от такой дикой мешанины тошнота подкатывает к горлу уже через минуту.

Пассажиры играют в карты или разгадывают кроссворды, развалившись на своих койках. Приходится идти очень осторожно, чтобы не задеть торчащие с верхних полок босые ступни.

Когда я, наконец, нахожу своё место — боковое, в самом центре вагона, — в моей голове проносится мысль, что подобного невезения в природе существовать попросту не может. Это уже слишком! Снова заглядываю в билет в отчаянной надежде, что ошибся. Но нет. Некоторое время я просто смотрю снизу вверх на свою соседку по полке. Наблюдаю, как она упрямо пытается затолкнуть наверх свой свёрток.

Свой чёртов газетный свёрток!

В этот момент она замечает меня.

— А, снова вы? Может, хоть в этот раз поможете вместо того, чтобы топтать мои пожитки?

Смущённо потупившись, я разуваюсь, становлюсь на сидение и парой движений проталкиваю её картину в ячейку над верхней полкой. Затем так же безмолвно спускаюсь. Больше мы не говорим друг другу ни слова.

Девушка снимает куртку и шарф, оставшись в лёгком сарафане с короткими рукавами и своём прежнем цветастом платке. С удивлением вижу, что её худенькие руки сплошь покрыты татуировками с изображением каких-то лиц, знаков и даже, кажется, свастики. Морщусь. Только малолетней неофашистки в спутницах мне не хватало для полного счастья.

Достаю телефон и утыкаюсь в него, стараясь поскорее отгородиться от своей чудно́й соседки. Вижу уведомление о трёх пропущенных от мамы.

Холера! Со всей этой выездной неразберихой забыл ей перезвонить.

Набираю её номер.

— Анджей?

Как она поняла, что это я? Видимо, сидела у телефона и ждала моего звонка.

— Да, мам! Привет! Что-то случилось?

— Сынок, у тебя всё хорошо? Рождество на носу, а ты весь в работе.

— Всё нормально.

— Ты хорошо кушаешь? — Нотки неподдельного беспокойства в родном голосе заставляют улыбнуться.

— Ну сколько можно? Я же не ребёнок, мам!

— Жениться тебе надо. Сорок шесть лет, а до сих пор в бобылях…

— Мама!

— Прости, Анджей, прости. Я хотела пригласить тебя отметить это Рождество со мной. — Её голос дрожит.

— Я занят, ты же знаешь. У меня командировка.

— Знаю, но время идёт. Я уже совсем старая…

— Мама, ну что ты такое говоришь?

— Я тебя очень жду, всегда. Я люблю тебя, сынок.

— Я тебя тоже люблю, мама. Но приехать не смогу, извини.

Я слышу, как она вздыхает на другом конце провода.

— Хорошо. Но я всё равно приготовлю на двоих — на случай, если ты вдруг передумаешь.

Нажимаю на отбой. Сердце неприятно щемит в груди. Я не видел мать уже года два, если не больше. Тем тяжелее в очередной раз ей отказывать.

От мрачных мыслей меня отвлекает короткий сдавленный смешок. Поднимаю глаза на свою попутчицу и успеваю перехватить её взгляд за миг до того, как она снова прячется за блокнотом. Она сидит прямо напротив меня, забравшись на сиденье с ногами, и лихорадочно что-то рисует. Отворачиваюсь, пытаясь вновь переключить внимание на телефон, но спустя полминуты снова слышу её хихиканье. Стараюсь не обращать внимания. Ей-богу, что за глупое ребячество?

После очередного её смешка не выдерживаю и внимательно осматриваю себя, проверяя, всё ли в порядке. Вроде, всё в норме: шнурки завязаны, брюки чистые, рубашка застёгнута на все пуговицы и заправлена, галстук лежит ровно. На всякий случай приглаживаю волосы, но она, заметив это, хихикает ещё громче.

— Простите, пани, со мной что-то не так? — интересуюсь я, пытаясь скрыть раздражение в голосе.

— Да нет, кажется, всё отлично, — пожимает она плечами с невинным взглядом. И тут же, не сдержавшись, взрывается долгим заливистым хохотом.

Всё. Моё терпение иссякает. Я резко перегибаюсь через столик и выхватываю блокнот у неё из рук. На жёлтом разлинованном листе — наспех набросанный шарж: крохотный человечек, обеими руками вцепившийся в смартфон. Надменно раздутые щёки, насупленные брови, глаза собраны в кучку, надо лбом — широкие залысины. Да уж, спутать с кем-то сложно.

Незнакомка следит за моей реакцией с лукавой ухмылкой, прикусив ноготь большого пальца.

— По-вашему, это забавно? — спрашиваю я.

Она молчит, только улыбка становится ещё шире.

— И часто вы так развлекаетесь?

— На самом деле нет, — признаётся она, борясь с очередным приступом смеха. — Правда! Просто увидела вас и не сдержалась. Мина у вас такая… колоритная!

Нет, ну это уже чересчур! Молча бросаю её блокнот на столик и отправляюсь искать проводника — узнать, нет ли в других вагонах свободных мест. Куда угодно, лишь бы подальше от этой умалишённой.

Когда, наконец, нахожу его и разъясняю ситуацию, тот смотрит сквозь меня заплывшими глазами и, обдав перегаром, крякает:

— Какие ещё свободные места? Ты видишь, поезд забит до отказа? Иди, откуда пришёл, не мешай людям праздновать!

— Ну как успехи? — глумится надо мной моя напасть, когда я возвращаюсь на своё место. — Нашли то, что искали?

Пропустив мимо ушей её колкость, беру кошелёк и направляюсь в вагон-ресторан.

Там тоже шумно и многолюдно. Мне удаётся занять место у барной стойки и заказать кофе, как вдруг на соседний стул, протолкнувшись сквозь толпу, усаживается моя соседка.

Кажется, она вознамерилась сегодня окончательно меня допечь.

— Скажите честно, вы так мстите мне за то, что я пнул вашу картину тогда на перроне?

Девушка вскидывает брови, затем удручённо качает головой.

— Эх, наверное, нелегко живётся людям с такой паранойей? Буду с вами предельно честна, друг мой: я голодна и пришла сюда поесть. К слову, вам тоже не помешает подкрепиться, какой-то вы нервный. Эй, молодой человек, будьте добры, две порции макарон с мясом для меня и этого милейшего пана! Не волнуйтесь, — подмигивает она, снова повернувшись ко мне. — Я угощаю.

На минуту я впадаю в ступор от подобной бесцеремонности. Хочу возразить, отказаться от заказанного блюда, но лишь нелепо открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег. Как только снова обретаю дар речи, передо мной уже стоит тарелка, полная макарон.

— М-м-м, вкуснятина! — блаженно произносит девушка, уписывая за обе щеки. — Чтоб мне провалиться, лет сто не едала таких замечательных макарон! Вы кушайте, кушайте, а то остынет.

Брезгливо разглядываю содержимое своей тарелки. Любопытно, какова вероятность найти там дохлого таракана? А кишечную палочку?

— Чего не едите-то? — спрашивает моя спутница с набитым ртом. — Неужто не нравится? А ну-ка, дайте сюда! — Она подвигает мою порцию к себе, пробует на вкус. — И правда, немного постновато. Недосолено. Ну да это мы исправим вмиг!

Она хватает солонку и щедро посыпает из неё макароны. Пробует ещё раз. Добавляет ещё соли. Снова пробует. После третьего раза она, наконец, остаётся довольна.

— Вот, попробуйте, теперь должно быть идеально! — Она поддевает вилкой пару макаронин, обильно сдобренных томатным соусом, и суёт их мне прямо в лицо.

Подаюсь назад, силясь увернуться. Лучше бы я этого не делал. Одна из макаронин соскальзывает и падает мне прямо на рубашку, оставляя уродливое жирное пятно.

— Господи! Простите, ради Бога! — блажит эта дура и бросается ко мне с салфеткой.

Не успеваю я опомниться, как небольшое пятнышко разрастается до размеров маленькой западноевропейской страны.

Это становится последней каплей. Я вскакиваю со стула и ухожу прочь, судорожно нащупывая в кармане сигареты — мою последнюю спасительную соломинку в этом аду. Пятнадцать минут в туалете, наедине с пачкой «Парамаунт-Голд» возвращают мою психику в более-менее устойчивое состояние. Пятно на рубашке, впрочем, оттираться не желает совершенно. Истратив кучу туалетной бумаги, наконец, понимаю тщетность этого занятия и посылаю всё к чёрту. По приезду в Мадрид куплю себе новую.

Вернувшись на своё место в вагоне, натыкаюсь на виноватый золотисто-карий взгляд.

— Я могу постирать!

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Спокойствие, только спокойствие. Пересиливая себя, откликаюсь:

— Если это извинение, то я его принимаю. Но только при одном условии: вы оставите меня в покое на время поездки! — Прозвучало немного грубее, чем я ожидал. Впрочем, на мою собеседницу это, кажется, не произвело ровным счётом никакого эффекта.

— Меня зовут Клара. А вас?

— Анджей.

— Куда едете?

— В Мадрид.

— Зачем?

— Слушайте, мы ведь, кажется, договорились?..

— Наверное, к жене и детям?

Молчу. Клара хитро приподнимает брови.

— К любимой женщине?

Боже, какой потрясающий пейзаж за окном! Даром, что его не видно в темноте.

— К родителям?

Понемногу снова начинаю закипать.

— Значит, к друзьям! — самоуверенно резюмирует Клара.

— Я еду в командировку! По рабочим делам! — отвечаю я, чтобы получить хотя бы пару секунд тишины.

К моему удивлению, это срабатывает. На какое-то время Клара действительно смолкает, хмурит брови и скрещивает свои тоненькие татуированные ручки на груди.

— Погодите, вы это сейчас серьёзно? В канун Рождества? По делам? Неужели вам ни капельки не хочется встретить праздник в кругу близких людей?

— Разумеется, хочется! Но я весь год гонялся за этими инвесторами и не могу упустить сделку из-за какого-то банального семейного застолья.

Клара смотрит на меня с жалостью.

— Я бы от такой жизни повесилась.

— О, неужели? — усмехаюсь я. — Ладно, тогда ваш черёд. Куда едете вы, если не секрет?

— Вам виднее, — пожимает плечами моя странная попутчица. — Куда, по-вашему, едет этот поезд?

— Простите, кажется, я не понимаю вашего юмора…

— Это потому что я не шучу. — Она мягко улыбается. — Я — как перекати-поле. Качусь, куда несёт. Пара дней там, пара — здесь. Когда брала билет на этот поезд, признаться, даже не задумывалась, где сойду. По-моему, в путешествии это вообще не главное.

— Хорошо. — Пара секунд у меня уходит на то, чтобы переварить её откровение. — А чем же вы занимаетесь по жизни?

— Живу.

— Допустим. Но на что вы живёте? Чем зарабатываете?

— Ах, вы об этом? Я татуировщица. Наверное, по мне видно. — Со смехом вскидывает вверх свои руки, забитые «рукавами» от запястий до плеч. — А ещё я просто рисую. Продаю свои работы, где придётся.

— И много за такое дают?

— Сколько дают, тем и жива. Я никогда не ставлю конкретных цен. Люди платят мне столько, сколько не жалко, и, по-моему, это правильно. Мерить искусство деньгами нелепо. Вы так не считаете?

— Да уж, — говорю, даже не скрывая своего скепсиса. — Я бы с таким образом жизни тоже долго не протянул.

Понимаю, что ляпнул лишнего, когда улыбка вдруг исчезает с её лица, а азартный огонёк в глазах неожиданно гаснет.

— Извините, уже поздно, и я очень устала, — тихо говорит Клара. — Доброй ночи, Анджей.

С минуту смущённо стою в проходе и наблюдаю, как она расстилает постель. Что я сделал не так? Где перегнул палку?

Так и не получив ответы на эти вопросы, пожимаю плечами и забираюсь на свою верхнюю полку. Решаю не раздеваться и не распаковывать постельное бельё: от одной только мысли о том, что оно будет касаться моего тела, меня передёргивает. Накрываю подушку пиджаком, чтобы перебить своим одеколоном тошнотворно-приторный запах жжёного сахара, который, кажется, намертво впитался в ткань.

Почему-то чувствую себя виноватым.

* * *

Несмотря на то, что минувший день выжал из меня все соки, долго не могу уснуть. Пару часов ворочаюсь с боку на бок, пытаюсь разогнать мысли и цифры, роящиеся в голове.

Наконец, в начале четвёртого ночи мне удаётся провалиться в беспокойную полудрёму, однако едва ли успевает пройти и пара минут, как меня возвращает в реальность странный звук. Что-то звонко гремит — будто перекатываются в баночке крохотные драже.

Лампы в вагоне отключены, но снизу, из-под моей койки сочится тусклое, призрачное свечение. Слегка сдвинув голову, гляжу на нижнюю полку и в блёклом мерцании, исходящем от экрана телефона, вижу Клару. Она, ссутулившись, сидит на своей постели.

Впервые с момента нашего знакомства на ней нет платка, и в полумраке я отчётливо могу разглядеть её идеально гладкую, безволосую голову. Верхней одежды на ней тоже нет, так что ничто больше не прикрывает её пугающую, болезненную худобу. От этого зрелища у меня начинает неприятно сосать под ложечкой.

Держа в левой руке небольшой пластиковый пузырёк, Клара осторожно отсыпает из него на ладонь несколько таблеток, залпом глотает их и запивает минералкой из бутылки. Затем ещё некоторое время неподвижно сидит, точно приходя в себя после кошмара. В этот момент она кажется такой измученной, обессилевшей, беззащитной, что мне невольно становится стыдно за всё то, что я сказал и подумал о ней вчера.

Я отворачиваюсь к окну. Вскоре свечение её телефона меркнет.

* * *

Утром просыпаюсь от непонятных толчков в спину, словно кто-то снизу барабанит пятками по моей полке. Сонно свешиваюсь вниз и встречаюсь взглядом с горящими глазами Клары.

— Боже, который час?..

— Самое время просыпаться! Ты только глянь, какое чудо за окном!

Я упустил момент, когда мы перешли на «ты», но это меня вовсе не смущает.

Гляжу в окно. Посмотреть действительно есть на что: солнце неспешно поднимается из-за деревьев, и в его лучах снег искрится так ярко, что отблески слепят даже сквозь толстое грязное стекло поезда. Беспросветный прежде лес вдруг становится почти прозрачным: кажется, можно рассмотреть каждый сучок в глубине чащи.

Клара лихорадочно чиркает что-то в своём блокноте. Подставив лицо первому утреннему свету, чувствую, как меня понемногу наполняет гармония и утренняя нега. Все вчерашние переживания уже кажутся не более чем дурным сном.

Чуть позже, за совместным завтраком Клара интересуется, когда я в последний раз видел рассвет.

— Каждое утро вижу, стоя в пробке по пути на работу, — отшучиваюсь я.

— Нет, я имею в виду, по-настоящему! — Она испытующе смотрит мне в глаза.

Я вздыхаю и задумываюсь. И правда, когда?..

— Наверное, лет тридцать, тридцать пять назад. Мы с отцом в то время были большие охотники порыбачить. Частенько ночевали прямо на берегу озера, а утром вставали спозаранку и закидывали удочки. На рассвете всегда клёв хороший. Вот так, сидели на берегу, готовили завтрак на костре, а солнце вставало из-за горизонта, освещало озеро, наши снасти, палатку…

Я смотрю на Клару. Её глаза сияют.

— А я никогда не умела рыбачить. Однажды выудила из реки старый ботинок. Это был мой самый крупный улов. — Мы вместе смеёмся. — Расскажи мне ещё про свою семью, — просит она.

Пытаюсь спрятаться от её проницательного взгляда, но безуспешно. И ведь не отстанет так просто, шельма!

— Даже не знаю, что тебе ещё сказать. Я — единственный ребёнок в семье, — неохотно начинаю я. — Отца не стало, когда мне было шестнадцать. Мы тогда жили в деревеньке под Краковом. Мама до сих пор там живёт.

— Это с ней ты разговаривал вчера по телефону?

— Да.

— Она ждёт тебя на Рождество?

Заминаюсь на мгновение.

— Да.

— Но ты…

— Я не могу.

Готовлюсь к очередному всплеску негодования с её стороны, но в этот раз Клара поступает совершенно неожиданно: отводит взгляд в сторону и не спорит.

Чтобы разрядить неловкое молчание, задаю встречный вопрос:

— А что же твоя семья? Они одобряют твой стиль жизни?

— Я выросла в детском доме. — Она смотрит в окно, будто говорит не со мной. — Так что в каком-то смысле моя семья — это мои попутчики. Случайные знакомые. Такие вот, как ты. Конечно, люди приходят и уходят, но я помню каждого. Каждый мне дорог. Каждому я стараюсь помочь, чем смогу.

— Только давай впредь обойдёмся без кормления с вилки, договорились? — Как всегда, пытаюсь скрыть своё смущение юмором. Клара громко смеётся.

Ловлю себя на том, что рассматриваю татуировки у неё на руках. Теперь, при свете дня, они уже не кажутся такими отталкивающими. Некоторые из них даже можно назвать красивыми.

— Когда ты сделала первую татуировку? — решаюсь спросить я.

— В четырнадцать, и да, это было жутко больно, — отвечает Клара, упреждая сразу и мой следующий вопрос. — Вот она, — показывает на изображение солнца на запястье. — А вот эта, — указывает на ощеренную медвежью морду на правом плече, — моя последняя. Её я сделала после хим...

Точно натолкнувшись на какую-то внутреннюю преграду, Клара резко осекается и опускает взгляд. Понимаю, что молчать больше не имеет смысла.

— Как давно поставили диагноз?

Она смотрит в пол.

— Как ты понял?

— Помнишь, я говорил про своего отца? Про то, что он умер, когда мне было шестнадцать. Это был рак. Последние полгода перед смертью папа буквально таял на глазах, с каждым днём его становилось всё меньше, и это было страшно. Такое трудно забыть. — Делаю небольшую паузу. — Если не хочешь, можешь не отвечать.

Она тяжело вздыхает.

— Полтора года назад. Лейкемия. Я лечилась, даже удалось добиться ремиссии. Правда, ненадолго. А потом я поняла, что просто тяну лямку. Я лежала в больничной палате, накачанная препаратами до одури. Сил едва хватало, чтобы доковылять до туалета и обратно. Чувствовала себя овощем. Именно в тот миг я осознала, что совсем не так хочу прожить оставшееся у меня время. И вот, я здесь.

— Мне жаль. — Я не знаю, что говорить в подобных ситуациях.

Однако Клара вдруг искренне и очень светло улыбается.

— Не сто́ит. Знаешь, в чём ирония? Если бы не моя смертельная болезнь, я бы никогда не почувствовала себя такой живой! Забавно, правда?

— Многим стоило бы поучиться у тебя этому умению — во всём видеть хорошее.

— А ты чувствуешь себя живым, Анджей?

— Ну, — развожу руками, — у меня есть квартира, машина, престижная должность в крупной компании. Жаловаться, вроде, не на что.

— И всё же ты несчастлив.

— Я этого не говорил! — спешу возразить я. — Просто, живя в деревне, я чётко знал, чего хочу: стать самостоятельным, зарабатывать большие деньги. Такую цель я себе поставил, когда уехал из дома и поступил в университет в Варшаве. И я своего добился. Нашёл работу. Дослужился до верхушки. И вот мне сорок шесть лет, я вполне обеспечен, успешен, только понятия не имею, чего ещё мне хотеть от жизни. Я стал похож на чёртову белку, единственный смысл существования которой — вертеть своё треклятое колесо.

В ответ Клара лишь смеряет меня долгим, понимающим взглядом.

— И всё же ты несчастлив.

* * *

К обеду мы приехали в Ниццу. Здесь меня ожидает первая пересадка — на поезд, идущий до Марселя. Впрочем, прибывает он только через четыре часа. У меня в запасе сущая уйма времени.

Клара неожиданно (или как раз вполне ожидаемо?) решает сойти вместе со мной. Сделав один короткий телефонный звонок, она вдруг хватает меня за руку и ведёт за собой:

— Идём! Я познакомлю тебя кое с кем.

Зная, что спорить бесполезно, покорно следую за ней. Всё равно ведь как-то нужно убить четыре часа.

Мы садимся на автобус. Вопреки моим ожиданиям, едет он не в центр города. Подозреваю, что Клара везёт меня вовсе не на достопримечательности смотреть, и от этой мысли глубоко внутри начинают скрестись нехорошие предчувствия.

Они усиливаются десятикратно, когда мы сходим где-то в спальном районе. Народу здесь почти нет, вокруг царит мёртвая тишина, под ногами гулко хрустит снег. В уме перебираю всё ценное, что у меня имеется с собой и что не жалко отдать, если из подворотни нам навстречу выйдет кто-нибудь с не самыми благовидными намерениями. Обиднее всего будет за серебряные запонки, их мне подарил бывший начальник.

Ещё пять минут пешего ходу, и мы приближаемся к нежилому многоэтажному дому, взирающему на нас чёрными, пустыми глазницами окон. Остановившись перед парадными дверями, Клара задирает голову. Проследив за её взглядом, вижу на крыше дома фигуры людей. Их там не меньше дюжины, один стоит на самом краю. Не сразу понимаю, что к чему, пока он не спрыгивает вниз с леденящим душу воплем.

Сказать, что я в ужасе — значит, ничего не сказать. На мгновение я забываю даже о необходимости дышать.

Однако прыгун, не долетев до асфальта этажа четыре, начинает плавно клониться вправо и, описав ровнейшую дугу, маятником скользит обратно. Некоторое время он качается туда-сюда вдоль стены здания, затем его неспешно спускают на землю. Только теперь я замечаю верёвку, которой он привязан к чему-то на крыше, и ко мне возвращается дыхание.

Клара хохочет, как ненормальная, глядя на моё лицо. Наверное, я сейчас белее мела. Господи, в этот самый миг я готов её придушить, но она, не давая мне опомниться, вновь впивается в мою руку и тащит меня в подъезд.

Разумеется, лифта в здании нет: все тринадцать лестничных пролётов нам приходится одолеть на своих двоих. Под конец подъёма чувствую себя так, словно меня переехал танк. В итоге через тесное чердачное помещение мы выбираемся на крышу. Ветер, надо отметить, здесь гуляет весьма неслабый.

Увидев Клару, верхолазы разражаются радостными возгласами, каждый по-свойски обнимает её. Похоже, они уже давно знакомы. Она обменивается с ними парой реплик на французском. Мои познания в нём ограничиваются лишь дюжиной-другой дежурных фраз, и всё же мне удаётся понять, что речь идёт обо мне. Судя по всему, Клара представляет меня своим товарищам. Едва она смолкает, они вдруг начинают смеяться. Интересуюсь, что она им сказала.

— Что ты мучаешься запором, и тебя нужно посильнее растрясти, чтобы ты смог, наконец, облегчиться, — объясняет она, не моргнув и глазом.

— Постой! Ты думала... — Внезапно я осознаю, для чего она меня сюда привела, и по спине пробегает холодок. — Ну уж нет! Дудки! Я в эту петлю не полезу! И ты меня не заставишь!

— Конечно, — язвит девушка. — Просиживать задницу в офисном кресле — куда более подходящее занятие для такого почтенного пана!

Хмурясь, я смотрю, как она твёрдыми, отработанными движениями надевает на себя обвязку из множества ремней. Парни помогают ей приладить все пряжки поплотнее, проверяют крепления, после чего цепляют к ней длинную альпинистскую верёвку.

— Ты что, действительно собираешься прыгнуть? — Я всё ещё не могу до конца поверить в реальность происходящего.

Клара только подмигивает, становится на кирпичный парапет и, не колеблясь ни секунды, бесстрашно прыгает вниз. Сердце моё подскакивает к горлу. Во мгновение ока я оказываюсь у края крыши.

Девушка летит, раскинув руки, как крылья. Ветер подхватывает её звонкий смех, разжёвывает его беззубой пастью и доносит до нас лишь измятые лоскутья.

Несколько раз всё внутри меня обмирает: сначала — когда Клара едва не задевает верхушку дерева, а затем — когда она трижды пролетает в считанных сантиметрах от выступов стены. Однако каждый раз ей чудом удаётся избежать фатального столкновения, совершив очередной головокружительный пируэт.

В какой-то момент я понимаю, что смотрю на её полёт уже не со страхом, а с восторгом. От той Клары, которую я увидел прошлой ночью в поезде — слабой, сломленной, стоящей одной ногой в могиле, — не осталось и следа. Сейчас она какая угодно, но не мёртвая.

— Ну как ты? Цела? — спрашиваю её, когда она снова поднимается к нам.

— От этого точно не помру! — отзывается она и многозначительно глядит на меня, сжимая в руках обвязку. Я пячусь, категорично мотая головой.

— Даже не думай, я не намерен участвовать в этом безумии!

Тотчас же взгляд её меняется. В нём проскальзывает что-то холодное, стальное.

— Кажется, я понимаю. Теперь понимаю, — кивает она. — Я думала, что ты несчастлив, потому что заблудился. Не знаешь, куда двигаться дальше. Но теперь я вижу, причина не в этом. Ты просто увяз. Забился в свою норку и даже нос оттуда не хочешь казать. В самом деле, зачем, если тебе в ней так уютно, спокойно, тепло? Нет уж, помолчи, дай мне сказать! Мох, которым ты оброс за все эти годы, тебя согревает, баюкает. Зачем подвергать себя каким-то беспокойствам? Зачем вылезать на поверхность? Зачем вообще шевелиться? Можно ведь просто спать! Время от времени переворачиваться с боку на бок, причитая о том, что эта жизнь у тебя уже в печёнках сидит, а потом снова благополучно засыпать. Мирно сосать палец, пока корни твои проползают в землю всё глубже, всё цепче хватаются за неё. Убеждать себя и всех остальных, что так надо. Так же проще, правда? Только, знаешь, однажды может наступить мгновение, когда ты захочешь выбраться, но уже не сможешь. Мох затвердеет и превратится в негнущийся панцирь. Корни намертво вопьются в почву, не давая сдвинуться с места. Тут-то ты и поймёшь, в какой капкан сам себя загнал. Поймёшь, да будет уже поздно! — Клара в сердцах швыряет обвязку к моим ногам и, отвернувшись, направляется в сторону выхода.

Я растерянно опускаю глаза на всё это неимоверное переплетение ремней, пряжек и карабинов.

В голове вдруг рождается шальная мысль. Одна-единственная крошечная, невинная мыслишка. При иных обстоятельствах я бы на неё и внимания не обратил, и она так и угасла бы незамеченной в недрах моего бессознательного. Однако, должно быть, слишком уж сильный ветер гулял здесь, на крыше, а заодно и у меня в голове.

Я нагибаюсь и подбираю обвязку. Взвешиваю её на расставленных руках. «Просто любопытства ради, — успокаиваю себя. — Одним глазком глянуть». Однако нутром понимаю, что всё куда серьёзнее.

— Клара! — Она оглядывается. — Боюсь, я не смогу надеть эту штуку сам.

В полёт меня снаряжают всем миром. Дюжина рук одновременно дёргает меня в разные стороны, подтягивая то тот, то другой ремешок. Чувствую себя дамой семнадцатого века, на которой затягивают корсет. Клара тем временем кратко инструктирует, что делать, чтобы мой первый прыжок не стал последним. Впрочем, я почти не воспринимаю её слов, голова занята сейчас совсем другим. Весь процесс подготовки занимает, по меньшей мере, минуты три. Или это от страха время течёт так медленно?

Как бы то ни было, когда меня толкают к парапету, думаю, что с радостью согласился бы ещё на полчасика инструктажа.

Стоя у самого края бездны, я оборачиваюсь. Клара только едва заметно кивает, но её взгляд… он не просто твёрд. Наверное, будь он материальным, об него затупилось бы и алмазное сверло.

Её товарищи хором ведут обратный счёт.

— Quatre.

Господи, я свихнулся. Как я позволил уговорить себя на это?

— Trois.

Колени трясутся так, что едва не стучат друг о друга.

— Deux.

Бога ради, остановитесь! Снимите меня отсюда! Я передумал!

— Un…

Прыжок.

Забавно. Ноги будто срабатывают сами — точно внутри них распрямляется какая-то скрытая пружина: даже не приходится отдавать себе мысленный приказ. Отлично! Иначе мне бы просто не хватило духу.

Асфальтированная площадка далеко внизу внезапно прыгает мне навстречу. На мгновение я весь сжимаюсь в единый сконцентрированный комок ужаса. Кажется, в моём теле в эту секунду нет ни одной ненапряжённой мышцы.

Я падаю. Долго. Слишком долго. Разве канат не должен был уже натянуться? В какой-то миг мною овладевает жуткое подозрение, что горе-прыгуны забыли закрепить другой его конец на крыше, или он перетёрся и лопнул под моим весом. Но нет, слава Богу, вот я уже ощущаю, как ремни врезаются мне в бёдра, падение перестаёт быть идеально вертикальным. Меня плавно начинает уводить в сторону.

В следующее же мгновение меня словно бы прорывает: я начинаю орать. Материться. Грязно. По-чёрному. Самой отборной бранью. Сквернословить, что есть сил. Холера, я даже не подозревал, что вообще знаю такие выражения! Мама умерла бы от стыда, услышь она меня сейчас.

Именно эта мысль вдруг заставляет меня замолчать. Мамино лицо встаёт перед глазами, словно наяву. Она смотрит укоризненно, разочарованно. И мне становится стыдно — как в юности, когда она ненароком обнаруживала у меня в куртке припрятанные там сигареты. Так стыдно, что хоть о мостовую расшибись.

Чувство это не отпускает меня до тех пор, пока под ногами вновь не возникает твёрдая опора. Однако стоит мне лишь коснуться подошвами земли — и приходит облегчение. Кажется, что всё напряжение, весь стресс, которые я так тщательно копил всю жизнь, остались где-то наверху, просто не успев спуститься со мной.

С наслаждением расправляю плечи и потягиваюсь. Я свободен.

Лицо мамы улыбается.

* * *

Солнце медленно клонится к закату, окрашивая снег в розовый цвет. Поезд подъезжает к Марселю. Мы с Кларой рассеянно треплемся о том о сём, как вдруг нашу беседу прерывает вибрирующий сигнал моего смартфона. Дисплей загорается фамилией одного из многочисленных секретарей «Amazonia Chemicals». Должно быть, хотят уточнить время моего прибытия в Мадрид.

Я тяжело вздыхаю. Во мне борются противоречивые чувства. С одной стороны — я ведь здесь, я почти приехал. Ещё одна пересадка, и чёртов контракт у меня в кармане! И пусть только эти засранцы из компании попробуют пойти на попятную! Но с другой... После всего пережитого близость триумфа меня почему-то совсем не радует.

Клара, увидев, как я изменился в лице, тут же всё понимает.

— Не хочешь брать трубку — не бери.

— Если бы всё было так просто... — снова вздыхаю я.

— А всё проще некуда. Это дураки обожают всё усложнять безо всякой нужды. — Она внимательно смотрит на меня. Телефон продолжает с гулким жужжанием ползти по столику. — Хочешь, я отвечу?

Удивлённо вскидываю брови.

— Ты?

— Ага.

— И что ты им скажешь?

— А гляди!

Не давая мне опомниться, Клара хватает смартфон со стола.

— Алло, с вами говорит автоответчик пана Добольского, — гнусавит она, зажав пальцами нос. — В настоящий момент пан не может ответить на звонок из-за сильнейшей аллергии на ваш телефонный номер. Он настоятельно рекомендует вам запихнуть все свои акции, инвестиции и прочую деловую макулатуру себе в задницу, да поглубже. Мы полагаем, что это самое подходящее и надёжное место для ваших капиталовложений. Если хотите получить более подробные инструкции по осуществлению данной процедуры, оставьте своё сообщение для пана Добольского сразу после соответствующего сигнала. Мы постараемся перезвонить вам в пределах ближайшего «никогда». Всего доброго, и с наступающим Рождеством! А вот и сигнал! — Клара отнимает трубку от уха и, высунув язык между плотно сжатыми губами, издаёт долгий неприличный звук. Затем сбрасывает звонок.

Пару ударов сердца мы просто сидим и смотрим друг на друга через стол, не до конца веря в случившееся. После третьего же удара нас обоих скручивает таким неистовым приступом смеха, что со стороны он, наверное, больше похож на эпилептический припадок.

— Кажется, ты только что угробила мой бизнес, — выдавливаю из себя я, утирая катящиеся из глаз слёзы.

— Зато спасла тебя от незавидной перспективы испустить дух на офисном столе, — с трудом хватая ртом воздух, отвечает девушка.

На то, чтобы вновь совладать с собственными лёгкими, у нас уходит минут пять.

— Знаешь, — неожиданно говорит Клара, когда мы, наконец, успокаиваемся, — если ты сойдёшь в Марселе и сразу же направишься в аэропорт, то ещё можешь успеть в Краков до Рождества.

Эта мысль, простая, как три копейки, вдруг обжигает меня, точно кнутом. Я смущённо потупляю взгляд.

Поразительно, как сильно может измениться человек всего лишь за сутки. Если бы Клара предложила мне то же самое ещё вчера вечером, я бы, пожалуй, только отмахнулся от её слов, как от назойливого слепня. Но теперь... Теперь всё по-другому. Или нет?

— Да, — рассеянно отзываюсь я — то ли на вопрос Клары, то ли на свой собственный. — Да, ты права.

* * *

Уже стоя в дверях аэропорта, я слышу, как Клара окликает меня, и оборачиваюсь. Она протягивает мне тот самый свёрток, что свёл нас вместе на вокзале в Варшаве. Газеты, которыми он обёрнут, теперь кажутся ещё более истрёпанными.

— Что это? — спрашиваю я.

— Подарок твоей маме. Праздник ведь, как-никак! Некрасиво приезжать с пустыми руками.

Она стоит в незастёгнутой куртке, накинутой поверх ситцевого сарафана, переминается с ноги на ногу от холода. Одинокая, но с семьёй в каждом городе. Умирающая, но самая живая из всех, кого я когда-либо знал. Платок сбился набок, а в глазах застыли слёзы.

— Прощай, Клара!

Она бросается мне на шею и обнимает изо всех сил — неожиданно крепко для такой хрупкой девушки, хотя я уже ничему не удивляюсь. Её шёпот щекочет мне ухо:

— И тебе счастливого Рождества!

* * *

До полуночи я не успеваю совсем немного.

Пробираюсь по заснеженной тропинке к калитке. Когда стучусь в дверь такого знакомого дома, рождественская ночь уже почти час как вступила в свои права.

Рассохшаяся дверь отворяется с натужным кряком, выплеснув на меня прямоугольник оглушающего света. Женщина, стоящая в проёме, подслеповато щурится на меня.

Я узнаю́ её не сразу. Не могу поверить своим глазам. Как же сильно она постарела за эти два года! За её спиной я вижу стол, накрытый на двоих.

Наконец, поняв, кто перед ней, она недоверчиво моргает, из-за чего по щекам прокладывают влажные дорожки две крохотные бисеринки. Впрочем, мама тут же берёт себя в руки: суровая деревенская закалка даёт о себе знать. Внезапно превратившись в суетливую хлопотушку, она едва ли не силком затаскивает меня в прихожую, срывает с моих плеч пальто, садит за стол, взволнованно частит что-то невпопад.

Принесённый мною громоздкий свёрток она замечает только спустя десять минут, слегка поостыв. Интересуется, что в нём такое. Если б я сам знал... Ловко орудуя кухонным ножом, мы вместе распарываем газетную обёртку и вскоре высвобождаем из-под бумажных лохмотьев полотно высотой в половину от моего роста. На нём изображена бабочка. По крайней мере, так я решаю с первого взгляда. Присмотревшись же повнимательнее, я различаю в её эфемерных очертаниях два человеческих тела. Они столь плотно переплетёны друг с другом, что кажутся единым целым, а то, что я поначалу принял за крылья насекомого, вдруг преображается в раскинувшуюся за спинами этих двоих фантасмагорическую панораму космоса. При вящем желании можно даже разглядеть пару-тройку знакомых созвездий.

Налюбовавшись на всю эту красоту всласть, мама рассыпается в восторгах и благодарностях. Хвальба льётся из неё нескончаемым потоком, однако я почти не вслушиваюсь в слова.

Одной её улыбки, — такой искренней и родной, собирающей морщинки в уголках глаз, — хватает, чтобы понять: впервые за чёрт знает сколько лет я поступил правильно.

ИНТЕРЛЮДИЯ VII: ЧАС НУЖДЫ (автор — Борис Ипатов)

— Ты сделала всё, что было в твоих силах, — вот уже в который раз повторяет Арьяман, но слова эти отчего-то мало утешают; Индру всё равно преследует чувство, будто она что-то недосказала, не довела до конца.

Ей становится хуже. Временами горячка берёт над ней верх, и тогда она начинает бредить. Единственное, что Арьяман может сделать для неё в этот миг — это сидеть рядом, внимать её путаному потоку мыслей и мягко отирать испарину с её бледнеющего лба.

А ещё молиться. Молиться небесам, чтобы сделка с городом состоялась как можно скорей.

Кажется, небеса слышат его. Сегодня заложников не кормили, а это может означать лишь две вещи: либо их решили тихо заморить голодом, либо не хотят тратить свои скудные запасы, потому что всё равно с минуты на минуту всех восьмерых отпустят на волю. Арьяману хочется верить в лучшее. Пустой желудок, однако же, не разделяет его оптимизма и выражает свой протест громко и настойчиво.

— Погоди! — вдруг восклицает Индра в один из тех коротких моментов, когда разум её проясняется. — Какая я бестолковая! Я ведь совсем позабыла…

Она тянется к своей небольшой поясной сумке, расстёгивает её и достаёт оттуда жутко скомканный и измятый свёрточек из листьев лотоса. Дар Старейшего. Ей невероятно повезло, что его не отняли. Когда Светлячок забрала Индру на операцию, её так и не успели обыскать, а после никто об этом уже и не вспомнил. Сахарная галета внутри свёртка, конечно, засохла, разломалась и превратилась в крошево, но съедобной от этого быть не перестала.

Индра, как может, делит её поровну между своими товарищами по несчастью — по ломтику на каждого. Хотя голод такими крохами не унять, это всё же лучше, чем ничего.

Все съедают свои кусочки немедля. Все, кроме самой Индры. Свой ломтик она долго и задумчиво рассматривает, потом подносит к лицу и вдыхает запах. Кисловатый аромат сахара щекочет ноздри.

Арьяман, глядя на неё, улыбается и вдруг преображается на глазах, снова становясь похожим на себя прежнего — каким он запомнился Индре при их первой встрече на Великой Лестнице. Открытого. Улыбчивого. Охочего до нелепых баек.

— Эх, Цикла эдак два назад жил я на Трипуре, — начинает он самозабвенно, — и прямо под жилищем моим открылась маленькая пекарная лавчонка. Денно и нощно тянуло из неё таким благоуханием, что зайти туда не соблазнился бы только последний несчастливец, которого жестокая судьба обделила даром обонять. Не буду перечислять всех дивных яств, что там предлагались, дабы не распалять аппетит присутствующих. Скажу лишь, что галеты в той лавке были особенно отменны — всегда свежие, мягкие, с пылу с жару. А как они пахли! Мм, ваниль и патока и плавленая карамель... Такие ароматы не забудешь и спустя тысячу лет…

Окончание его рассказа Индра уже не слышит. Её без остатка поглощает мысль.

«В час нужды ты поймёшь, что с ним делать», — сказал ей монах в обители Старейшего, протягивая свёрток с галетой.

И она понимает.

Это похоже на озарение. Ответ приходит сам — настолько очевидный в своей простоте, что Индра поражается собственной глупости: как она не додумалась раньше?

— Братец! — восклицает она, не в силах сдержать чувств. — Светлая ты голова!

— Да? — переспрашивает Арьяман, затем осторожно поправляется: — То есть, так-то оно так, конечно. Только я не уверен, что к этому, вне всяких сомнений, верному выводу тебя подтолкнули столь же верные мысли.

Он настороженно следит за тем, как в глазах его подруги из искры понемногу разгорается полноценный пожар. Арьяман знает это выражение: оно не сулит ничего, кроме неприятностей.

— Боюсь, я вновь вынуждена просить твоей помощи, — наконец отзывается Индра. — Клянусь, это в последний раз.

Арьяман смотрит на неё с подозрением. Его терзают скверные предчувствия.

* * *

Когда их восьмерых опять выгоняют в коридор и строят в колонну, за окнами ещё темно — не то ночь, не то раннее утро. Обшарпанные переходы здания слабо освещены холодным электрическим сиянием ламп. Узники спросонья ёжатся и жмутся друг к другу. Индра, едва стоящая на ногах от слабости, с болезненно-серым лицом, опирается на плечо Арьямана.

Бо́льшая часть лагеря, видимо, ещё спит: заложников сопровождают всего шестеро вооружённых автоматами конвоиров — трое ведут колонну, ещё трое её замыкают. Вряд ли это весь отряд. Скорее всего, остальные во главе с Вепрем дожидаются их снаружи.

Тем важнее сделать всё до того, как пленных выведут из здания, думает Индра. Иначе её шансы на успех будут невелики.

Внимание охранников сейчас целиком сосредоточено на том, чтобы наладить в колонне порядок, и, пользуясь этим, Индра незаметно даёт знак Арьяману. Тот кратко кивает, прикрывает глаза, концентрируется. Уже через минуту светильники в коридоре начинают мигать, а затем разом гаснут. Обрушившаяся тьма оказывается такой густой, что всем кажется, будто они в одночасье ослепли.

Дальше всё происходит стремительно. Не давая охране времени опомниться, Арьяман отпихивает Индру к стене, а в следующую секунду в темноте слышится глухой удар и вскрик. Кто-то падает. Один из конвоиров начинает орать что-то на Младшей Речи, но крик его обрывается ещё одним ударом. Среди пленников поднимается ропот и сумятица. Завязывается не видимая никому потасовка, в которой никто толком не понимает, с кем дерётся.

Тем временем Индра медленно стекает по шершавой стене и ничком ползёт в ту сторону, где, как ей помнится, должно быть помещение медпункта. По левую руку от неё творится невообразимая свалка и толчея. Время от времени на неё кто-то налетает, сбивает с ног, спотыкается сам, валится рядом на пол или же просто отскакивает в сторону, чтобы бесследно кануть во мрак. Гомон над всем этим действом стоит неимоверный. Видимо, он уже поднял на уши весь лагерь.

Сзади раздаётся боевой клич Арьямана.

— Поспеши, сестра! — разгорячённо ревёт он. — Надеюсь, на сей раз удача улыбнётся тебе, а уж я позабочусь об остальном. Эх, давненько же я не разминал кулаки! Даже начал забывать, как это весело! Держи, приятель! И ты тоже держи! Меня на всех хватит!

Внезапно чья-то рука впивается Индре в плечо и, рывком вздёрнув её вверх, вжимает в стену. Ледяные пальцы намертво смыкаются на её горле. Индра пытается вывернуться из этих смертельных объятий, однако тщетно: противник слишком силён, а она слишком ослабла из-за раны. Вражеские пальцы сжимаются, точно тиски, выдавливая из неё последние капли жизни.

Отчаяние и гнев придают ей сил: она хватает противника за запястья и, прислушавшись к ярости, что бурлит в ней огненным вихрем, направляет её поток в свои ладони. Раздаётся шипение, воздух наполняется едким смрадом палёной плоти. Противник издаёт душераздирающий вопль, и его руки отпускают Индру.

Лишившись опоры, женщина оседает на пол, кашляет, судорожно ловит ртом воздух. К счастью, никто больше не пытается её атаковать. Как только ей удаётся восстановить дыхание, она встаёт и продолжает нетвёрдо плестись дальше, придерживаясь правой рукой за стену. Нужно торопиться. Каждый миг сейчас на вес золота.

Очень скоро шум драки остаётся позади. Зато впереди возникает какое-то шевеление, вспыхивают огоньки: это Непробуждённые выглядывают из дверного проёма в коридор с зажжёнными лучинами в руках. Они перешёптываются, топчутся на пороге, однако выйти не решаются. Когда пламя их лучин высвечивает Индру, подобно привидению крадущуюся во мраке, они, затаив дыхание от страха, отступают обратно в свою комнатушку.

В этот момент в глубине коридора, далеко впереди слышится гулкий, нестройный топот множества ног. Должно быть, спешит подмога, отправленная Вепрем на звуки потасовки. Топот стремительно приближается. Индра понимает, что, если она сию же секунду никуда не спрячется, этот отряд выбежит прямо на неё, и уж они-то не станут просто на неё глазеть.

Времени на раздумья нет. В панике Индра ныряет в единственное доступное укрытие — комнату Непробуждённых. Те даже не пытаются ей помешать, лишь испуганно пятятся, расступаются. Их около дюжины; в основном — старики, женщины и дети. Все неотрывно смотрят на неё, и в глазах их отражается трепещущий огонь.

Уже в комнате Индра прикладывает палец к губам: «Не поднимайте шум, и всё будет хорошо». Непробуждённые ничего не отвечают, но, видимо, понимают её. Она становится недалеко от входа — так, чтобы её не было видно из коридора. Сердце её колотится так громко, что, кажется, даже надвигающееся громыхание ботинок не может его заглушить. Вот сейчас, думает она, кто-нибудь из этих стариков, женщин и детей ринется в проём и закричит, привлекая внимание бойцов. И тогда всему конец.

Но нет. Отряд громовой тучей проносится мимо, их топот начинает удаляться. Никто из Непробуждённых в комнате не двигается с места, не зовёт на помощь. Они просто стоят и смотрят, парализованные ужасом. Что они видят, глядя на неё, гадает Индра? Кем её считают? Демоном в человеческом обличье? Чудовищем, готовым без промедления испепелить их всех одним взглядом?

Стараясь не поворачиваться к ним спиной, она покидает комнату. Непробуждённые в гробовом молчании провожают её взором, пока она не растворяется в темноте.

Больше Индре не встречается никаких препятствий до самого медпункта. Путь до него отнимает у неё минут десять, хотя ей чудится, что минуло никак не меньше получаса. Она взмокла, ноги подкашиваются, голова словно чугунная, однако близость цели заставляет её собраться. Из-за занавеси, прикрывающей дверной проём, журчит спокойный, мягкий голос.

…Нижняя часть дома, судя по всему, была уже всерьёз охвачена пожаром. Дым сочился через щели в окнах и дверях, ел глаза, мешал думать трезво. Если поначалу Андре ещё удавалось как-то сохранять хладнокровие, то теперь он, не сдерживаясь, бегал по комнатам, рылся, разбрасывая вещи, во всех угодивших под руку тумбочках, сервантах, сундуках и шифоньерах и лихорадочно соображал.

«Думай, парень, думай! — подстёгивал он себя. — Будь ты на месте Мо, куда бы ты упрятал свой расчудесный ключ, единственную свою драгоценность?»

Он застыл посреди коридора, похожий на затравленного зверя, и ещё раз мысленно прошёлся по всем помещениям в доме: вот она гостиная, тесная кухонька, проход во флигель с баней и две хозяйских спальни — домовладелицы и её сына. Прямо над ними, на втором этаже располагалась мастерская Мо, через стену от неё — апартаменты, которые занял сам Андре, и ещё одна неприметная дверка в самом дальнем углу — вход в чулан.

Андре вдруг понял, что в чулан-то он ни разу и не заглядывал. Он подёргал дверь: заперта на щеколду. В этом не было ничего странного. Гораздо подозрительнее было то, что щеколду задвинули ИЗНУТРИ…

Неожиданно лампы на стенах начинают жужжать и снова загораются. На миг сердце Индры холодеет: неужели же Арьяман... Нет, успокаивает она сама себя, если бы в коридоре грянул выстрел, она бы услышала. Наверно, парня оглушили или угрозами принудили прекратить.

Так или иначе, ей нельзя больше мешкать. Собрав всю свою решимость, Индра одёргивает занавеску и вступает в комнату.

Светлячок сидит на матрасе: она склонилась над лежащим у неё на коленях браслетом и чутко вслушивается в слова, звучащие из динамиков. Стоит ей, однако, заметить незваную гостью, как она в мгновение ока оказывается на ногах. Мелко подрагивая, в лицо Индре смотрит дуло пистолета.

— Стой, где стоишь! Ближе не подходи! — вскрикивает девушка.

Индра старается не делать резких движений. Плавно запускает ладонь в свою сумку, нащупывает там последний оставшийся кусочек галеты. Он совсем крошечный, запросто умещается в кулаке.

— Не шевелись, слышишь? — ещё раз предостерегает Светлячок. — Чего бы ты там ни задумала, лучше развернись и возвращайся к своим!

Женщина будто не слышит. Всё так же медленно, осторожно она извлекает галету на свет. Вытягивает её перед собой на раскрытой ладони, показывая, что это не оружие.

— Нет страх, — говорит она. — Нет вред. Мой дар — тебе.

Затем вновь сжимает пальцы и начинает приближаться — дюйм за дюймом.

Светлячок напрягается. Сейчас она — один сплошной оголённый нерв.

— Ни шагу больше, или, клянусь Богом, я выстрелю!

— Нет страх, — повторяет Индра, не сбавляя ходу. — Ты помогать. Когда я терять путь, ты всегда вести, быть свет в темноте. Теперь ты терять путь. Мой черёд помогать.

— Мне не нужна твоя помощь, — отрезает Светлячок. — Я ничего не теряла. А вот ты потеряешь всё, если сейчас же не остановишься.

— Я показать, — твердит Индра. — Ты понять. Ты вспомнить.

Она чувствует, как стиснутый в ладони ломтик раскаляется, как тают покрывающие его крупицы сахара, сливаясь в жгучую липкую жижу.

Индра ходит конём. Красный раджа загнан в угол, ему некуда бежать…

Между ними остаётся всего три-четыре шага. Пистолет девушки находится уже практически перед самым носом Индры. Ещё несколько шагов, совсем немного…

Пуля жалит её промеж лопаток, когда она меньше всего этого ожидает. Силой удара Индру отшвыривает к креслу, на котором Светлячок её оперировала, и вместе с ним опрокидывает на пол.

Теперь, лёжа на спине, Индра видит застывшего в дверях Вепря. Он держит пистолет обеими руками. Спокойный. Уверенный в правильности своего поступка.

Осознав, что только что произошло, Светлячок шумно вздыхает, отбрасывает свой пистолет в сторону и опускается на колени подле Индры. На груди у той распускается большое, бордовое, похожее на цветок пятно.

— Зачем? — шепчет девушка. — Зачем?

Вепрь думает, что вопрос адресован ему. Подходит к ней сзади.

— Я её предупреждал. Говорил не играть со мной в игры. Напрасно она не послушалась.

Однако чужачка почему-то улыбается — чисто, умиротворённо и счастливо.

Жертва принята, и она не напрасна…

По комнате плывёт плотный, вяжущий запах жжёного сахара. Такой знакомый. Такой привычный. Запах, который не забудешь и спустя тысячу лет. Светлячок смотрит на Индру широко распахнутыми глазами. По щекам девушки бегут слёзы. Вряд ли она сама до конца понимает, чем вызван этот внезапный приступ сострадания. Но она поймёт. Уже почти поняла.

Красный раджа оголён. Безоговорочная победа…

Индра нежно гладит её по щеке.

— Нет плакать... Всё хорошо. Мы встретиться снова. Скоро…

Последнее, что она ощущает — рука Светлячка в её руке. Последнее, что видит — её проясняющееся лицо.

А потом приходит тьма.

ДОМ В КРАЮ ЗВЕЗДОПАДОВ (авторы — Борис Ипатов и Дмитрий Двинских)

Бабочки, красивые при свете, в полумраке одинаково черны и похожи на крылатых тараканов.

«Дом, в котором…», Мариам Петросян

1

Лес той ночью был неспокоен. Она почувствовала это ещё с вечера. Дело тут было не в шелесте листьев, не в потрескивании ветвей и не в звериных криках — хотя позже появились и они. Нет, это было нечто неуловимое, скрытое, какая-то тяжесть в воздухе, как бывает перед грозой. Вся лесная чаща будто затаила дух, ожидая чего-то.

А потом залаяли собаки. Много собак. Казалось, они приближались со всех сторон одновременно. В их лае звучал задор, целеустремлённость, первобытная радость хищника, преследующего добычу. С ними шли люди: они громко подбадривали своих питомцев, перекрикивались между собой сквозь ночную тьму. В их голосах тоже была целеустремлённость. Городской житель, услышав их, мог бы решить, что в этом нет ничего необычного. Ну вышла компания охотников пострелять дичь, что тут такого? Однако человек лесного складу сразу смекнул бы: для охоты их чересчур много, и они слишком шумят.

Очень скоро меж деревьев замаячили огоньки их фонарей, а ещё через несколько минут они добрались до прогалины. Там-то бабка их и встретила.

Она стояла перед калиткой с внушительным двуствольным ружьём наперевес.

— Стой, кто идёт, а не то яйца отстрелю! Не смотрите, что я старуха: глаз у меня ещё пока верный, да и рука твёрдая.

Пришельцы и сами были не безоружны. У каждого на ремне через плечо висело по автомату, а у иных при себе имелись ещё и пистолеты с армейскими ножами, притороченные к поясам. И всё же шедшие первыми, увидев бабку, от удивления остановились и принялись растерянно пялиться друг на друга: что делать-то?

После минутной заминки вперёд вышел высокий широкоплечий мужчина в шинели и изумрудно-зелёной пилотке — видимо, их главный. В одной руке он сжимал фонарь, в другой удерживал повод с овчаркой. Распалённый охотой пёс рвался вперёд, но мужчина скомандовал ему сидеть, и тот присмирел.

— Добрый вечер, фрау, — заговорил он на прескверном французском, перемежая некоторые слова немецкими. — Разрешите представиться, Хенрик Бергхоф, лейтенант полевой полиции. Как вас зовут?

— Не твоё собачье дело! — огрызнулась бабка. Ружьё она так и не опустила. — Чего вы тут забыли? Это частная земля. Катитесь отсюда!

— Мы преследуем преступников, фрау, — не отступал Бергхоф. — Может, вы их видели?

— Никого я тут не видела, окромя ваших оголтелых рож. И не слышала тоже. Думаю, уж всяко они не стали бы галдеть на весь лес, как вы, раз уж они преступники.

— Уверены? Их было порядка десяти человек. По большей части мужчины. Две или три женщины. Молодая девушка. Ребёнок. Мальчик лет восьми, со светлыми волосами.

— Ребёнок, говоришь? — сощурилась бабка. — А он, значится, тоже преступник? И какое же преступление он успел совершить?

— Они — юден, фрау. Евреи. Их преступление уже в том, что они родились на свет.

— Ишь оно как, — хмыкнула бабка, пожевала губами и затем снова уверенно повторила: — Не было никого, говорю же. Ищите своих евреев где-нибудь ещё, а меня оставьте в покое.

— Простите, но нам придётся осмотреть ваш дом. Мы обязаны убедиться, что беглецы не спрятались у вас.

Вояка старался быть вежливым, и всё же старуха отчётливо понимала, что он не спрашивает её разрешения. Дом они обыщут в любом случае — с её согласием или без такового.

— Будь по-твоему, — недовольно буркнула она. — Только учти: ежели кто из твоих охламонов вздумает заграбастать что-нибудь из моего добра, мигом схлопочет пулю в глаз, понятно? И можете потом хоть с головы до пят нашпиговать меня свинцом. Грабить себя не позволю!

— Поверьте, фрау, никто не собирается вас грабить, — заверил её мужчина, тщательно скрывая усмешку.

Она перехватила своё ружьё за ствол и, опираясь на него, как на клюку, повела Бергхофа и пято́к отобранных им солдат с собаками по тропке к приземистой, покосившейся избушке, что темнела чуть поодаль, на вершине холма. Ищейки жадно обнюхали каждый дюйм её жилища, а солдафоны осмотрели каждую комнатушку, заглянули под каждую полку и в каждый ящик, будто там всерьёз могла уместиться шайка беглых преступников. Впрочем, как Бергхоф и обещал, на старушечьи пожитки никто не покусился. Было бы на что покушаться.

Закончив обыск в лачуге, они переместились в стоящий по соседству сарай — ещё более ветхий и кособокий. Пока люди Бергхофа обследовали его, сам лейтенант решил скоротать время за беседой с бабкой.

— Так давно вы тут живёте, фрау? — поинтересовался он.

— Я жила тут, когда твоя мать ещё в девках ходила, сопляк, — гаркнула та в ответ.

Мужчина взглянул на неё почти что с сочувствием.

— Не тяжело одной в такой глуши-то?

— А кто тебе сказал, что я одна? — возмутилась бабка. — У меня есть муж!

— Вот как! Где же он?

— Уехал в город, продавать свои поделки. Он у меня столяром работает. Ладит всякие безделицы из дерева. Вот сделает свои дела и воротится ко мне через пару дней.

Лейтенант хотел что-то сказать, но в этот момент одна из овчарок возбуждённо заскулила и принялась тыкаться носом в громадный сундучище, примостившийся у бревенчатой стены. Солдаты похватались за оружие. Бергхоф, нахмурившись, посмотрел на бабку. Та пожала плечами.

Один из солдат на цыпочках подобрался к сундуку и резко поднял его крышку. Несколько мгновений в сарае висела напряжённая, колкая тишина. А потом все вздохнули с облегчением. Внутри лежали лишь аккуратно нарезанные шматки солонины. Овчарка, которая первой проявила интерес к сундуку, принялась с наслаждением облизывать кусочки, лежавшие сверху. Её хозяин ругнулся по-немецки и рывком оттащил псину в сторону.

— Ну что, довольны? — спросила бабка. — А теперь выметайтесь отседова, и чтобы глаза мои больше вас не видели, сучьи дети!

Бергхоф кивнул своим, и они дружной гурьбой высыпали из сарая наружу. У калитки он ещё раз извинился за причинённое беспокойство.

— Иди-иди уже, не мозоль мне душу, — поморщилась старуха.

Он отдал команду. Поисковой отряд обогнул пригорок с избушкой и двинулся дальше в лес под прежний многоголосый крикливо-лающий аккомпанемент.

Бабка ещё некоторое время постояла, глядя им вслед. Как только гомон их стих вдали, она развернулась и зашагала обратно к избе. Зашла в сарай, подковыляла к заветному сундуку с солониной, налегла на него всем своим весом: невзирая на возраст и кажущуюся тщедушность, женщиной она была двужильной. Сундук со скрипом отъехал, обнаружив под собой небольшой деревянный люк. Схватившись за старое, железное, покрытое ржавой коростой кольцо, бабка дёрнула дверцу люка вверх, и та распахнулась.

Снизу, из темноты на неё уставились три бледных, перепуганных лица.

— Вылезайте, — окликнула их бабка. — Спровадила я этих паскудников.

2

Дома, при свечах хозяйка смогла получше рассмотреть своих нежданных ночных визитёров. Самым старшим из них был мужчина. Ему было где-то под сорок, хотя из-за крупных пятен седины в волосах и глубоких морщин, избороздивших лоб, выглядел он и того старше. На руках он нёс девушку. Тощая, как селёдка, она едва перешагнула порог отрочества. Неровно остриженные соломенные локоны её курчавились и обрамляли по-русалочьи миленькое, веснушчатое лицо задорными завитушками. Наконец, последним семенил белокурый ангелок — мальчонка лет семи-восьми. Он был почти точной копией девушки, разве что черты его ещё не растеряли здоровой детской припухлости. Все трое были облачены в полосатую бело-голубую униформу, напоминающую не то пижаму, не то тюремную робу. У каждого на груди имелась нашивка-винкель — два пересекающихся треугольника жёлтого и красного цветов.

— Сюда, — указала бабка, и мужчина бережно опустил девушку на длинную узкую лавку, что тянулась вдоль стены. — Тебя как звать?

— Андреа, мадам, — представилась девушка, затем показала на своего маленького белокурого близнеца. — А это мой младший брат Андре. И наш друг — Гуго.

Присев перед ней на табурет, старуха положила её тонкую ножку себе на колени, сняла с неё туфлю, закатала полосатую штанину и стала прощупывать лодыжку жёсткими, узловатыми пальцами — без сюсюканий, так, что у девушки от боли слёзы навернулись на глаза. Лодыжка сильно отекла. По ней расползался огромный синяк.

— Прелестно, — хмыкнула бабка. — Меня можете называть мадам Авророй. А теперь, Андреа, расскажи-ка, что стряслось с твоей ногой?

— Мы спасались от погони, — начала девушка, цедя слова сквозь плотно сжатые от боли зубы. — Поначалу всё шло хорошо. Нас было человек двадцать, и мы убегали по шоссе, что идёт до Фонтенбло. Но потом нас начали окружать. Половину там и сцапали. Всем, кто остался, пришлось свернуть с шоссе и… ах-х… — Андреа разразилась протяжным стоном, когда мадам Аврора в очередной раз надавила на больное место, — …и бежать напрямик через лес. Было очень темно, и везде эти проклятые корни... Я, кажется, запнулась об один из них и подвернула ногу.

— Ну и ну, вот так дела... — Бабка насупила седые брови. — С каких же это пор за евреями охотятся по лесам, будто за диким зверьём?

Андреа и Гуго украдкой переглянулись.

— С тех самых пор, как началась война, мадам, — ответил за девушку Гуго.

— Слыхом не слыхивала ни о какой войне, — сказала мадам Аврора.

— Как же не слыхивали? — опешил Гуго. — Она ведь нынче повсюду идёт.

— Может, у кого-то и идёт, а у меня здесь никакой войны нет, — решительно мотнула головой старуха, — и не нужно её сюда приносить.

Мужчина и девушка вновь обменялись многозначительными взглядами, и оба почли за благоразумие смолчать. Ещё несколько минут мадам Аврора колдовала над девичьей лодыжкой, невнятно бормоча себе что-то под нос, а потом вынесла свой вердикт:

— Что ж, перелома нет. Вывиха вроде тоже. Повезло тебе, девочка. Сейчас наложу компресс из капустного листа, посидишь недельку на постельном режиме и будешь снова скакать, как горная козочка.

— Неделю? — охнула Андреа. — Но мы не можем оставаться здесь так долго! Что если нас найдут? Тогда нас вернут обратно... Нет-нет, нам нужно бежать как можно скорее!

— Неделю и ни секундой меньше, — бесстрастно отрезала мадам Аврора. — Иначе можешь лишиться ноги, а на одной оставшейся, будь уверена, далеко от погони не ускачешь.

Андреа собиралась было опять что-то возразить, однако в этот момент в их перепалку осторожно вмешался Гуго.

— Возможно, нам и правда стоит пересидеть пару-тройку дней. Полиция наверняка до сих пор прочёсывает лес, и нарваться на них там сейчас проще простого, а здесь они уже были и навряд ли вернутся. К тому времени, когда ты снова твёрдо встанешь на ноги, всё как раз поуляжется, и мы сможем спокойно двинуться дальше. — Он повернулся к хозяйке. — Спасибо огромное, что спрятали нас, мадам, и за то, что вы согласны нас ненадолго приютить. Уверяю вас, мы всё отработаем — и пищу, и кров, и лечение. Я могу колоть дрова. И вообще — сделаю всё, что скажете, только помогите нам, пожалуйста.

Бабка небрежно отмахнулась.

— Работы для праздных рук у меня в достатке. Без дела сидеть не будете, это точно. Но сейчас уже ночь, и всем нам нужно немного передохнуть. С лежачими местами в моём доме негусто, уж простите. Как говорится, чем богаты, тем и рады. Я постелю вам тут, на полу.

Сделав девушке обещанный капустный компресс, хозяйка извлекла из старого, рассохшегося комода широкую перину, расстелила на дощатом полу, прямо посреди комнаты, и гости стали располагаться на ночлег. Сама она устроилась на скрипучей койке в спальне через стену.

За день она порядком набегалась, и тем не менее такой, казалось бы, незатейливый процесс погружения в сон внезапно обернулся для неё очередным испытанием. Конечно, мадам Авроре, ввиду её возраста, бессонница не была в новинку, однако на этот раз проблема заключалась не только в ней. Её гости никак не желали угомониться: из соседней комнаты вот уже полчаса доносились сдавленные шепотки, кто-то хныкал, и возне этой не было видно конца и краю. Подождав ещё несколько минут, хозяйка не выдержала и с ворчанием поднялась со своих нар.

— Ну что тут такое?

В комнатке по-прежнему горела одинокая свеча. В её скупом, мерцающем свете можно было разглядеть заплаканное лицо маленького Андре. Он горько всхлипывал и время от времени отирал мокрые щёки и подбородок рукавом своей рубашонки. Его сестра, сидевшая рядом, шептала ему какие-то утешительные слова, но, судя по всему, это не особо помогало.

— Мой брат не может уснуть, мадам, — извиняющимся тоном объяснила Андреа. — Он очень напуган.

— Что же его напугало?

— Он боится, что злые собаки нападут на него во сне.

Бабка вздохнула, и её сухое, сморщенное, как курага, лицо вдруг смягчилось. Она присела рядом с ними на колени.

— В этом доме тебе нечего бояться, Симон.

— Мадам, меня зовут Андре, — поправил её мальчик.

— В самом деле, Андре, — пробормотала она, смущённая собственной забывчивостью. — Ты любишь сказки, Андре? Знаю я сказку про одного паренька, который, как и ты, боялся собак. Его, кстати, тоже звали Андре. Однажды из-за своего страха он угодил в самую что ни на есть волшебную переделку, которая перевернула всю его жизнь с ног на голову. Хочешь послушать?

Мальчонка робко кивнул, размазывая слёзы рукой по конопатой мордашке.

И мадам Аврора приступила к рассказу. В тот же миг она будто превратилась в совершенно другого человека: вся как-то сразу приосанилась, разгладилась. Вечная маска недовольства сошла с её лица, оно стало живее и выразительнее, карие с золотинками глаза засияли. Даже речь её теперь звучала иначе: исчез без следа угловатый провинциальный говор, пропало старческое скрежетание.

— …Андре бежал — хотя нет, правильнее будет сказать — прорывался через чащу. Обильная листва хлестала его по щекам, ветви свивались на шее и на груди, низкие стебли охватывали колени, словно намеренно чиня ему препятствия… — Голос старухи лился плавно и размеренно, обволакивая слушателей, затягивая в историю всё глубже с каждым словом. — …И тем не менее, он не мог позволить себе остановиться ни на секунду. Он не видел своих преследователей, зато слышал их более чем отчётливо: они перекликались в ночи гулким, хриплым лаем, подвывая от азарта…

— Но мадам, — неожиданно прервал её мальчишка, — это ведь не сказка вовсе! Вы же её прямо на ходу сочиняете, я вижу.

— Пусть так, — согласилась старуха. — Разве от этого сказка становится менее сказочной? Нет? Ну вот и нечего нос воротить. Слушай и не перебивай.

Они вернулись к истории, и больше мальчик её не перебивал. Она рассказала ему о том, как человек по имени Андре выбрался из чащи, следуя за загадочной девицей в сиреневом платье, и о том, как он наткнулся на дом, стоящий на поляне посреди леса, о том, как хозяйка дома любезно сдала ему комнату на ночь, и о том, как он проснулся наутро от звуков ссоры хозяйки с громилой в зелёной шляпе, о знакомстве с хозяйкиным сыном, всюду таскающим с собой леденец на палочке, и о странной беседе за завтраком, которая оставила больше вопросов, чем ответов. Мадам Аврора не знала, как долго это продолжалось, но, когда она почувствовала усталость и отвлеклась от рассказа, она увидела, что её уже никто не слушает.

Все трое гостей спали глубоким, крепким сном.

3

Следующие два дня прошли в заботах.

Мадам порылась в своём гардеробе и подыскала постояльцам какую-никакую одежду: не ходить же им и дальше в этих несуразных робах, в самом-то деле. Протягивая Гуго сменные брюки и рубашку, она сказала:

— Это вещи моего супруга. Вам они, наверно, будут великоваты, он всё-таки мужчина, что называется, обширный, но ничего другого, увы, нет.

— Ничего, мадам, — ответил Гуго. — Лишь бы ваш супруг не был против, когда вернётся.

— О, на этот счёт не переживайте! Мой милый Морис — человек широкий не только в боках, но и в душе, — промолвила хозяйка и захихикала собственной шутке.

Дел у мадам дома и вправду оказалось невпроворот, в этом Гуго убедился на собственной шкуре. Старуха эксплуатировала его совершенно беззастенчиво. Едва он успевал исполнить одно её поручение, как она тут же давала ему следующее: заканчивал колоть дрова — она велела прополоть сорняки в огородике за домом, добивал сорняки — отправляла чинить прохудившуюся крышу, разделывался с этим — вручала вёдра и посылала натаскать воды с реки. Задания не кончались, и по завершении каждого дня Гуго валился с ног от усталости.

Для Андреа тоже нашлось занятие. Ей мадам вверила всю сидячую работу — в основном, стряпню да стирку. При этом и сама хозяйка отнюдь не бездельничала: то занималась уборкой, то помогала на кухне, то ходила в лес по грибы-ягоды, то ещё где-нибудь пропадала. Глядя на неё, гости не переставали дивиться, как она умудрялась справляться со всем этим хозяйством прежде — пусть и на пару с мужем.

Единственным, кто мог позволить себе бить баклуши днями напролёт, был непоседа Андре. Когда у мадам Авроры выдавалась свободная минутка, она садилась с ним за кухонным столом или на лавчонке у крыльца и продолжала рассказывать ему сказку о волшебных похождениях его тёзки. В такие моменты мальчуган приутихал, заворожённо вслушивался в каждое старухино слово, и отвлечь его не вышло бы и пушечным залпом. Однако большую часть времени Андре слонялся по дому и окрестному подлеску без толку и цели и занимал себя, как мог.

Должно быть, потому-то и приключилась вся эта скверная история.

Андреа тогда сидела в кухне и чистила картошку, как вдруг услышала в спальне мадам звон бьющегося стекла, а затем истошный крик. Начисто позабыв о своей увечной щиколотке, девушка взлетела с табуретки и в мгновение ока очутилась в дверях спальни. Увиденное заставило её замереть в потрясении.

В дальнем краю комнаты, у большого письменного стола стояли на четвереньках мадам и Андре. Казалось, они боролись. Правой рукой мадам наотмашь охаживала мальчика по спине и заду, а левой остервенело вцепилась в его соломенные волосы и удерживала голову в нескольких миллиметрах над полом, усыпанным стеклянными осколками. Рядом лежала деревянная рамка с фотографией, из которой, по-видимому, это стекло и вылетело. Андре извивался, как уж на сковородке, отчаянно пытаясь вырваться, однако старуха держала его железной хваткой. Оба вопили что было сил: она — от злости, он — от боли и страха.

— Негодяй, подлец, бессовестный дрянной мальчишка! — надсаживалась бабка и чуть не возила его лицом по битому стеклу. — Чтоб тебе пусто было! Погляди, что ты натворил, лиходей этакий, погляди!

— Господь милостивый, что случилось? — воскликнула Андреа, с ужасом наблюдая эту безумную картину.

— Твой недомерок суёт свой нос куда не следует, вот что! — прокричала мадам. — Ежели родители не научили его, что нельзя трогать чужое, я научу! Так научу, что до конца жизни запомнится!

— Простите! — пискнул Андре. — Я больше не буду, клянусь!

— Не будешь, это точно, — зло выплюнула мадам. — Я сейчас из тебя всю дурь выбью. Трижды в следующий раз подумаешь, маленький мерзавец! — Она ещё несколько раз шлёпнула его по ягодицам, замахнулась снова, но тут его сестра взмолилась:

— Отпустите его, прошу! Он ведь уже понял свою вину.

Старуха так и застыла с занесённой для удара рукой. Она тяжело дышала. На лице играли желваки, в глазах полыхала дикая, неистовая ярость. И всё же она остановилась. Должно быть, представила, как чудовищно это выглядит со стороны.

— Прошу, — повторила Андреа уже тише. — Мой брат не хотел ничего дурного.

— Может, и не хотел, — хрипло отозвалась мадам, — но сделал.

В следующую секунду она разжала пальцы, выпустив волосы Андре, поднялась на ноги и с невиданной для своего возраста прытью выскочила вон из дома, только хлопнула входная дверь.

Мальчонка, всё ещё стоя на коленях, разрыдался. Сестра подошла к нему и крепко обняла.

— Что же ты такое натворил, дурачок?

— Я… разбил… нечаянно… — замямлил Андре между всхлипами, тыча пальчиком в валяющуюся на полу рамку. — Нашёл её в ящике, в столе… Просто хотел посмотреть… А потом вошла мадам. Я испугался и… и выронил. Я не хотел… Оно само…

Андреа подняла рамку с пола, стряхнула с неё осколки. Та была очень изящной, явно ручной выделки. По краям её вились вырезанные в дереве очертания поджарых борзых, бегущих куда-то друг за другом нескончаемой, замкнутой цепочкой: лапы широко раскинуты в прыжке, хвосты возбуждённо задраны, из разверстых клыкастых пастей свисают языки. В рамку была вставлена пожелтевшая и скукожившаяся от времени чёрно-белая фотография с тремя запечатлёнными на ней людьми.

В женщине — пышнотелой, одетой в безразмерное платье в цветочек, с волосами, убранными в пучок, — Андреа без труда узнала мадам Аврору, хотя на фото та была лет на пятьдесят моложе. Грубые, намозоленные ладони её покоились на плечах мальчика — по виду, ровесника Андре; даже волосы у него были такими же светлыми, похожими на паклю. Он носил штаны с подтяжками, держал в руках леденец на палочке и озорно смотрел в камеру.

Третьим человеком на снимке был мужчина. Он стоял по центру и был сущим великаном. Неимоверно высокий и кряжистый, с косой саженью в плечах, могучими ручищами-оглоблями и бочкообразным туловищем, он носил густую, тёмную, окладистую бороду, а голову его венчала широкополая шляпа. Сквозь бороду он улыбался — открыто и добродушно.

Кем были эти люди? Приходился ли этот коренастый бородач мужем мадам? А мальчуган с леденцом? Что именно привело мадам в такое исступлённое бешенство? Было ли дело в фотографии, в рамке или в чём-нибудь ещё?

Задаваясь этими вопросами, Андреа перевела взгляд на осколки, оставшиеся на полу. Стекло не разлетелось вдребезги, а только треснуло и выпало из рамки несколькими крупными кусками.

— Ну что, хочешь загладить вину? — спросила Андреа брата, когда тот поуспокоился. Мальчик обнадёженно поглядел на неё. — Всё, что нам понадобится это немного клея и красок. Ну, и, может, ещё чуть-чуть лака.

4

С этого мгновения хозяйка больше ни слова не проронила в присутствии своих постояльцев, как воды в рот набрала. Казалось, она вообще их теперь не замечала: перестала давать поручения, не откликалась, когда её звали. Даже не смотрела в их сторону. Они будто стали для неё призраками — незримыми и неосязаемыми.

Эта причудливая игра в молчанку продлилась до конца дня, а затем — и весь следующий. Муж мадам не возвращался, и от этого гостям становилось ещё более не по себе.

В доме повисла тяжкая, гнетущая тишина. Гуго пребывал в полной растерянности. По инерции он продолжал выполнять всякие мелкие дела по хозяйству, однако без чётких указаний мадам Авроры работа не ладилась. Мужчину постоянно терзало чувство, что он делает что-то не то, не так и не вовремя.

Тем временем Андре и его сестра в надежде хоть как-нибудь исправить ситуацию корпели над стеклом для рамки. Им очень повезло, что Морис, супруг мадам, был столяром: и лак, и клей, и краски без труда сыскались в сарае. Правда, ими явно уже давненько никто не пользовался, всё порядком засохло, да и полка, где они стояли, успела густо зарасти паутиной. Это было странно. Плох столяр, который позволяет своим рабочим материалам прийти в негодность.

Как бы там ни было, брат с сестрой разбавили всё водой и принялись за работу. Сначала Андреа сложила все осколки вместе, точно мозаику, намечая примерный рисунок, потом рассортировала их на две небольшие кучки: одну оставила себе, а другую отдала брату. С помощью кисточек они покрыли каждый осколок тонким слоем краски: Андре красил свои в жёлтый цвет, Андреа — в синий. Затем, просушив их на солнце, они нанесли сверху лак и снова оставили сушиться. Несколько часов осколки лежали на отрезке холстины, похожие на витражные стёклышки, поблёскивая и разбрасывая вокруг себя россыпь разноцветных солнечных зайчиков.

И всё же самой трудоёмкой частью работы оказалось склеить их воедино. Осколки упорно не желали прилегать друг к другу ровно, то выпячивались с одной стороны, то вставали косо, а то и вовсе начинали крошиться. Юным рукодельникам пришлось основательно попотеть, прежде чем все фрагменты наконец очутились на своих местах, подогнанные краешек к краешку, словно по линейке.

Когда клей схватился, рамка стала почти как новенькая: даже сетка трещин на стыках отдельных осколков выглядела, будто так и было задумано. Окаёмка стекла состояла из кусочков синего цвета, а в середине расположились жёлтые, которые раскрашивал Андре. Они образовывали фигуру — неровную, всю сплошь из острых углов, но, несмотря на это, сохранившую достаточно явное сходство с бабочкой, какой её изначально задумала Андреа. Чёрно-белой фотографии этот сине-жёлтый «витражик» придавал дополнительной красочности.

Показать плоды своих трудов хозяйке ребята решили утром следующего дня. Эту ответственную миссию взял на себя Андре.

— И не забудь извиниться за случившееся, — наставляла его сестра. — Скажи мадам, что тебе очень жаль, покажи рамку, а там уж будь что будет.

Наутро Андре проснулся от скрипа входной двери. Кто-то вышел. Протерев слипшиеся глаза и окинув взглядом всё ещё мирно спящих рядом Гуго и сестру, мальчишка смекнул, что это выходила мадам. Не теряя ни секунды, он вытащил из-под перины припрятанную там рамку с фотографией и бросился следом.

Старуха спускалась с холма. Шла она без спешки, Андре не замечала. При желании он мог бы легко её нагнать, да только, завидев её, мальчик вдруг припомнил, с какой лютой ненавистью она лупцевала его всего два дня назад, и ноги его сами собой зашагали медленнее.

Так они и брели дальше: мадам Аврора, ковылявшая какой-то одной ей ведомой дорогой, и — шагах в двадцати позади неё — Андре, тише воды, ниже травы.

Вскоре они вышли за калитку, и дремучая чаща обступила их со всех сторон. Здесь, под сенью многовековых вязов, лип и дубов утро ещё не вступило в свои права: свет едва пробивался сквозь их густые, спутанные кроны, и Андре, сколько ни старался, так и не смог различить под ногами никакого намёка на тропку. Впрочем, мадам двигалась уверенно, ничуть не сомневаясь в выборе направления. Мальчику оставалось только не упустить её из виду.

Они шли через лес около получаса; по крайней мере, так показалось Андре. Когда же эти полчаса истекли, они выбрались на ещё одну прогалину — раз в пять поменьше той, где стояла лачужка мадам. Она была ярко освещена солнцем. Где-то неподалёку журчала речка.

Андре замер и притаился в кустах на краю прогалины, а старуха двинулась дальше, продираясь через буйное разнотравье. В центре поляны терялись в бурьяне два креста — косых, убогоньких, сколоченных из двух пар сухих досок. На них было что-то намалёвано белой краской, но разглядеть надпись из своего укрытия у Андре никак не выходило.

Мадам подошла к крестам и застыла перед ними статуей. Она ничего не говорила, просто стояла и смотрела на них, не отрываясь. Минута шла за минутой, а она всё не шевелилась. Если б Андре не видел, как она сюда пришла, он запросто принял бы её за какое-нибудь пугало.

«Разве может человек так долго оставаться неподвижным? — размышлял он про себя. — А что если она отдала концы? Может ли человек умереть стоймя, не падая?»

У мальчишки начали затекать ноги, и он попробовал сменить позу. Этим-то он себя и выдал. Предательски зашуршал кустарник, и бабка резко оглянулась.

— Эй, кто там? — каркнула она. — А ну-ка вылезай на Божий свет!

Прятаться дальше было глупо. Чувствуя, как лицо и уши заливаются краской, Андре показался из-за куста.

— А, это ты, — облегчённо вздохнула мадам.

Мальчуган, потупившись, подошёл к ней. К груди он крепко, обеими руками прижимал заветную рамку.

— Мадам, вы только не сердитесь. Простите меня за то, что случилось. Я, правда, не хотел ничего разбивать, клянусь — чем угодно. Это ненароком вышло. Посмотрите вот, я всё починил. Вернее, мы с Андреа починили. Надеюсь, вам понравится. Не бейте меня больше, пожалуйста, — выпалил он единым духом и протянул рамку.

Старуха приняла её у него из рук и с минуту разглядывала, вертя перед глазами так и эдак. За эту минуту сердце Андре десяток раз успело уйти в пятки и вернуться на место. Он всё ждал, что сейчас мадам разразится бранью и примется осатанело колотить его по голове этой самой рамкой, крича, что они с сестрой только всё испортили, и лучше бы их троих сожрали собаки той злополучной ночью в лесу. Но вместо этого старуха лишь легонько потрепала его по волосам.

— Не бойся, Симон. Всё хорошо. Не нужно бояться.

— Меня зовут Андре, мадам, — с опаской поправил её мальчик.

— Конечно же, Андре. Идём, я провожу тебя до дому. В лесу, знаешь ли, очень легко потеряться одному.

Мадам обняла его за плечи и повела прочь с прогалины. Уходя, Андре бросил последний взгляд назад, на кресты. Отсюда надписи на них виднелись гораздо отчётливее, и всё-таки время и лесная сырость сделали их практически нечитаемыми. На первом из крестов — самом ветхом — уже нельзя было ничего разобрать: краска на нём расплылась в тусклое белёсое пятно.

Второй же сохранил только две начальных буквы, которые лаконично гласили: «МО…».

5

Как и обещала мадам, к концу недели отёк на щиколотке Андреа окончательно спал, оставив после себя лишь большой фиолетово-жёлтый синяк. Разумеется, скакать горной козой девушка пока не могла, зато уже почти не хромала при ходьбе. Гуго воспринял это, как добрый знак, и объявил, что отправляется на разведку.

— Погляжу, безопасен ли северный путь, — сказал он, набивая котомку походной снедью. — Шумиха уже должна была улечься, но проверить всё равно не помешает. Заодно поищу маршрут поровнее, а то с твоей ногой сейчас только по буеракам и лазать. Отправимся сразу, как вернусь.

Первые сутки после его ухода Андреа потихоньку собирала вещи себе и брату в дорогу, чтобы быть готовой к его возвращению. Вторые сутки прошли в нервном ожидании и борьбе с дурными предчувствиями, которые внезапно заскреблись в груди. Когда же Гуго не вернулся и на третьи сутки, Андреа встревожилась уже всерьёз. Провизии у него с собой было ровно на день, задерживаться дольше он не планировал, так что подобная проволочка могла означать лишь одно: Гуго попал в беду.

Если бы не холодная рассудительность мадам Авроры, девушка, пожалуй, так и кинулась бы без оглядки в лес — искать его.

— А что, если он лежит сейчас совсем один в каком-нибудь овраге со сломанной ногой или ещё чем похуже? — бормотала Андреа со слезами на глазах. — Ему ведь никто, кроме нас, не поможет.

— И мы не поможем, — ледяным тоном отрезала мадам, — если бросимся в дебри наобум, не зная толком ни того, куда он шёл, ни как далеко успел зайти. Так и самим недолго заплутаться и сгинуть без следа. И кому от этого станет лучше? Уж точно не братцу твоему, за которого ты, между прочим, пока ещё в ответе. Нет, дорогая, мы останемся и будем ждать вашего друга здесь. А ежели он не воротится — ну что ж, значит, судьба его такая.

Так они прождали ещё сутки, а в следующий полдень Андре ворвался в дом, крича, что из лесу идут люди в военной форме. Мадам пулей выскочила на крыльцо.

К несчастью, мальчишка не соврал. Солдаты уже пересекли калитку и плотной группой поднимались по косогору. Их было меньше, чем в прошлый раз, и шли они без собак, но возглавлявшего их лейтенанта Бергхофа старуха узнала сразу: его нелепая зелёная пилотка маячила у подножья холма, точно луковица какого-то огромного диковинного растения.

Андреа с братом застыли у хозяйки за спиной, парализованные ужасом — точь-в-точь крольчата, обмершие под взглядом приближающегося хищника. Из оцепенения их выдернул оклик хозяйки.

— А ну, оба в сарай, живо! — отрывисто скомандовала им она, а сама бегом вернулась в избу, сняла со стены ружьё и лишь после этого последовала за ними.

Как только все трое оказались в сарайчике, бабка захлопнула деревянную дверь и изнутри заперла её громоздким засовом. Засов выглядел надёжным, чего, к сожалению, нельзя было сказать о самой двери, криво висящей на проржавевших петлях: чтобы высадить её вместе с косяком, хватило бы и одного достаточно увесистого тычка.

— Вниз! — воскликнула мадам, став перед дверью и направив на неё дуло своего ружья. — Полезайте в тайник!

— Что в этом толку? — простонала в ответ Андреа. — Мы в ловушке. Отсюда не выбраться.

— Делай, что говорят, дурёха! — рявкнула мадам.

Причитать девушка не перестала, однако всё-таки подчинилась. Откинув люк, они с братом по одному спустились по скрипучим ступенькам в тайную комнатку под полом, где им уже довелось однажды прятаться — не так давно, но будто целую жизнь тому назад. Правда, на сей раз в прятках, кажется, уже не было никакого смысла.

В дверь сарая гулко постучали.

— Mach die Tür auf![1] Мы знаем, что вы здесь!

— Какого лешего вам опять надо? — отозвалась мадам Аврора. — Неужто нельзя дать старухе дожить последние дни в покое?

— Вы солгали нам, фрау, — сказал голос из-за двери. По всей видимости, принадлежал он Бергхофу. — Вы укрыли у себя троих беглых преступников. Надеюсь, вы понимаете, что это и вас делает преступницей?

— Да ну? И с чего же вы взяли, будто я кого-то укрывала?

— Мы поймали одного из этих беглецов в лесу два дня назад. Мужчину. Полагаю, вам он известен как Гуго Фильбен.

— НЕТ! — Вопль Андреа, раздавшийся из распахнутого люка, был жутким, нечеловеческим, полным боли. — Нет-нет! Только не Гуго! Пожалуйста, только не Гуго!

— Заткнись, дура, заткнись! — прошипела мадам, но было уже поздно, девушку скорее всего услышали.

— Герр Фильбен был допрошен, — невозмутимо продолжал Бергхоф, — допрошен очень тщательно и в итоге сознался, что помимо него убежище в вашем доме нашли ещё двое — брат и сестра. Судя по крику, они до сих пор здесь. — Лейтенант сделал короткую паузу, должно быть, дожидаясь ответа. Ответом ему было гробовое молчание. — Мы всё ещё можем договориться, фрау. Нам не нужно лишнее кровопролитие. Живите себе дальше с миром. Только отдайте нам мальчика и его сестру, и все разногласия между нами будут тут же позабыты, даю вам слово.

Бабка оглянулась на люк. Оттуда высовывались две белокурые макушки. Две пары глаз неотрывно смотрели на неё. В них не было ни страха, ни мольбы, ни надежды. Одно лишь терпеливое ожидание. Бабка вздохнула.

— Говоришь, не хотите кровопролития? — произнесла она медленно, взвешивая каждое слово. — Ну что ж, хорошо. В таком случае лучше не пытайтесь выломать эту дверь, иначе первый, кто войдёт в мой сарай, останется без башки. Понятно я излагаю?

Мужчины за дверью начали переговариваться. Говорили они громко, не таясь, но исключительно по-немецки, и потому мадам ничего не поняла. Впрочем, всё и без того стало ясно, когда голоса сменились звуками расплёскиваемой жидкости: солдаты поливали чем-то стены сарая.

— Что они делают? — затаив дыхание, спросила Андреа.

— Собираются выкурить нас отсюда, — сказала мадам. — Быстрее, у нас мало времени. Дайте мне спуститься.

Девушка и мальчик расступились, пропуская её в тайник. Здесь было очень тесно: трое едва могли стоять вплотную, не говоря уже о том, чтобы как-то двигаться. Большую часть пространства занимал верстак, а также всевозможные коробы, ящики и сундучки — крупные и не очень, битком набитые столярными инструментами. Должно быть, супруг мадам использовал это помещение, как мастерскую и рабочий склад.

С горем пополам развернувшись в этой тесноте, старуха принялась раздвигать ящики у одной из стен, пока из-за них не показалась дверца с навешенным на неё большим ржавым замком. И дверь, и замок выглядели так, словно их уже давненько никто не открывал.

— Вот уж не думала, что когда-нибудь придётся самой воспользоваться этим лазом, — вздохнула мадам. — Морис прорыл его, когда был ещё мо́лодец хоть куда. Силы в нём тогда было немерено, вот он однажды и решил: а чего бы, мол, не соорудить лаз к реке? Он до сих пор по нему тележки с поделками своими возит, чтобы не тащиться поверху, через лес, а уж там, на берегу грузится в плоскодонку и сплавляет всю эту радость прямиком в Фонтенбло. Одна беда: замок от этой дверцы закрывается на ключ, а ключ остался где-то там, в доме, так что придётся нам брать её силой. Готова?

Они с девушкой навалились на дверцу всем весом. Замок прогнулся, жалобно заскрежетал, но так и не поддался. Даже поржавевший насквозь, он был невероятно крепок.

Тем временем сверху начало тянуть дымом.

— Симон, — обратилась мадам к маленькому Андре, — подсоби-ка нам. Здесь надобно втроём подналечь.

Однако мальчик даже не шелохнулся.

— Ты слыхал меня? — сердясь, переспросила мадам. — Помоги, не стой столбом!

— Меня зовут не Симон, а Андре, мадам, — ответил он тонким, дрожащим голоском, а затем тихонько добавил: — Мы умрём, да?

Старуха внимательно посмотрела в его бирюзовые глаза своими золотисто-карими. Положила заскорузлые руки ему на плечи.

— Ты помнишь, на чём мы остановились, когда я в прошлый раз рассказывала тебе сказку?

Мальчишка кивнул.

— Андре проснулся и понял, что он дома один. Хозяйка и её сын куда-то пропали.

— Верно. А теперь представь, что с Андре случилось то же, что с нами. Пока он был один, из лесу вдруг нагрянул негодяй Думкопф и привёл с собой целую ватагу таких же отпетых лиходеев, как и он сам. Они задумали спалить дом вместе с Андре внутри, и единственное, что может его спасти — это ключ. Тот самый волшебный ключ старого Мо, о котором толковала девица в сиреневом платье, помнишь? Если Андре отыщет его и вставит в замочную скважину, то дом признает его своим новым хозяином, а все злодеи тотчас же получат по заслугам.

— Правда? — с надеждой спросил Андре.

— Конечно, правда. Правдивее не бывает. Ему надо только одолеть дверь чулана. Ключ где-то там, за нею. А потом всё сразу станет хорошо.

Мальчик тут же оживился.

— Ну что, готов? Толкаем вместе на раз… два… три!..

…С третьей попытки щеколда наконец-то не выдержала и с диким треском сорвалась с двери.

Андре кубарем ввалился в чулан. Вместе с ним внутрь проникло сизое дымное облако. Он закашлялся. В комнатке и без того было темно, а вкупе с дымом эта темнота стала поистине удушающей.

Задрав кверху канделябр с зажжённой свечкой, Андре попытался оглядеть комнатку слезящимися глазами. Всё вокруг казалось зыбким, бесплотным, будто проступающим из какого-то иного, потустороннего мира. Поэтому Андре чуть не закричал от испуга, когда навстречу ему из этой зыби внезапно выплыли два деревянных истукана. То есть, конечно, это он выплыл к ним, они-то стояли на месте.

Один из истуканов был повыше. Приглядевшись к вырезанным на нём чертам, Андре с удивлением распознал в нём женщину, как две капли воды похожую на мадам домовладелицу. Те же собранные в пучок волосы, те же грубоватые руки, даже платье, хоть и вытесано из дерева, — и то как настоящее.

Вторая фигура, стоявшая справа от первой, изображала мальчика. Деревянная рука его была вытянута вперёд и сжимала леденец на палочке — к слову, отнюдь не деревянный, а вполне даже всамделишный…

Узкий проход, по которому крались гуськом мадам Аврора, Андреа и её брат, был весь выложен досками и утопал во мраке и дыме. Благо, он оказался прямым, как стрела, и не ветвился, так что, даже идя вслепую, заплутать здесь было невозможно.

Вскоре, однако же, в нём стало нечем дышать. Задыхаясь, троица одолевала метр за метром, а туннель всё тянулся, точно неимоверно длинный рукав в рубахе какого-то великана. То и дело они приостанавливались, чтобы перевести дух и прокашляться, но с каждой лишней секундой им делалось только хуже. Прогорклый дым забивался в глотку, жёг и сдавливал лёгкие, туманил сознание.

Чуть погодя к тяжкому дымному смраду прибавился ещё один запах — густой, навязчивый аромат плавящейся карамели: должно быть, огонь наверху проник внутрь сарая и добрался до лежавших у входа мешков с сахаром.

…И тут в голове Андре прояснилось. В памяти всплыл почти осязаемый запах жжёного сахара в мастерской Мо. Заляпанный карамельными каплями примус. И леденец на палочке. Неизменный леденец в руках у мальчишки, который не любит сладкого! Головоломка сложилась.

Андре приблизился к фигуре мальчика. Наклонившись, посмотрел внимательнее на леденец и увидел в глубине блеск. Это был ключ — самый обычный серебристый дверной ключик, застывший, будто в янтаре, в гуще карамели.

«Человек не видит того, что у него под самым носом». Так, вроде, говорил ему хозяйкин сын. Говорил — и был чертовски прав. Загадка старого Мо оказалась гениальной в своей простоте: хочешь что-то спрятать — прячь это на виду.

Аккуратным движением Андре вытащил леденец из деревянной руки мальчика и стал думать, как извлечь из него ключ. Не найдя ничего более сподручного, Андре воспользовался канделябром, который уже был у него в руках. Он молотил им леденец до тех пор, пока карамельная бабочка не рассыпалась на мелкие осколки, а заключённый внутри ключ не оказался освобождён.

«Ну вот, — подумал Андре, — теперь дело за малым. Всего-то и осталось спуститься к парадной двери да сунуть ключ в замочную скважину».

Подумал и едва не расплакался от отчаяния. И впрямь, плёвое дело. Пара пустяков. Всего-навсего надо пройти сквозь огонь и не сгореть. Проще пареной репы.

«Хочешь не хочешь, а другого выхода у тебя уже нет, — подсказал ему внутренний голос. — Либо погибать сейчас там, либо чуть позже — здесь».

И это была жестокая правда. Очень скоро пожар дойдёт и до второго этажа, и вот тогда уж бежать будет некуда. Собравшись с духом, Андре прикрыл рот и нос полой своего пиджака и сквозь дымчатую пелену двинулся к лестнице…

Завидев впереди свет, беглецы сначала не поверили своему счастью. Им уже начало казаться, что этому тесному задымлённому коридорчику не будет конца. И всё же спустя каких-то полминуты подгнивающий дощатый настил под их ногами сменился мягкой лесной травой, а стены распахнулись прямоугольным проёмом, через который все трое нырнули в поток ослепительно яркого солнечного света. Дышать сразу же стало легче.

— Ну всё, — сказала мадам Аврора, едва глаза их вновь привыкли к дневному свету, а лёгкие перестали судорожно сокращаться, выталкивая из себя гарь и копоть, и указала куда-то вперёд дулом ружья. — Теперь бегите в ту сторону, никуда не сворачивая. Тут раньше тропка была, да только заросла уже вся, не видать её. Зато слышите, вода журчит? Вот на звук и бегите. Метров через десять будет спуск к реке, а справа от него в камышах найдёте старую лодчонку Мориса. На ней переправитесь на другой берег. До ближайшего брода — тридцать два километра без малого, так что фора у вас будет приличная. Авось, далёко успеете ускакать, пока эта сволота скумекает, куда вы делись, и дунет следом.

— А вы что же, не с нами? — растерялась Андреа.

— Куда уж мне с вами? — развела руками бабка. — Я почитай всю жизнь тут прожила, вросла корнями, что твоё дерево. Здесь моё место. Негоже мне, старой карге, под конец жизни куда-то срываться.

— Да как же, мадам? — воскликнула Андреа. — Как вы не понимаете, они же вас убьют — и глазом не моргнут! Им это ничего не стоит!

— Может статься, что и так, — согласилась бабка, — да только всё равно никуда я не пойду. Морис, сердце моё, воротится из Фонтенбло со дня на день. И что же, придёт, а меня нет? Нет уж, дудки, и не уговаривай.

Тогда голос подал Андре.

— Мадам, — робко промолвил он, — вы ведь так и не дорассказали ту сказку. Если мы уйдём без вас, как же я узнаю, чем она кончилась?

— Это верно, сказка не должна оставаться без окончания. — Старуха улыбнулась, и уголки её глаз утонули в густой сеточке морщин. — Придётся тебе самому придумать концовку.

— Мне? — непонимающе захлопал глазами мальчик.

— Тебе-тебе, — подтвердила старуха. — Сказка ведь об Андре. Будет правильно, если конец для неё сочинит другой Андре.

— Но ведь так не делается! — возмутился Андре. — Так нельзя!

— Кто сказал, что нельзя? Разве кто-нибудь когда-нибудь запрещал дарить друг другу сказки? Так вот, я тебе свою дарю. Теперь она твоя, и тебе решать, как ею распорядиться. Можешь закончить её хорошо, а можешь плохо. Всё в твоей власти.

На мгновение мадам оглянулась, будто услышав что-то позади в лесу, а затем снова посмотрела на брата с сестрой.

— Ну а теперь — бегом. Даю вам минуту. Потом пойду назад к дому, и ежели не успеете до того времени отплыть — пеняйте на себя. Я не шучу.

Андреа схватила брата за руку и вместе с ним попятилась в ту сторону, куда им указала бабка.

— Храни вас Бог, мадам, — сказала она напоследок. Затем они припустились рысцой и вскоре исчезли за деревьями.

…Внизу царил сущий ад. Пламя гудело, пожирая ковры, занавески, картины и мебель, жадно облизывая деревянные стены, двери, потолок, оконные рамы. Жар стоял настолько невыносимый, что Андре почувствовал, как у него тлеют ресницы и брови.

«Да тут ведь всего несколько метров пройти, всего ничего, — твердил он себе под нос, заходясь кашлем. — Я почти на месте!»

Увы, это было далеко от действительности. Дым застил ему глаза, и, уже отойдя от лестницы на десяток шагов, Андре вдруг с ужасом осознал, что не понимает, где он. Кругом было серым-серо. В серости этой терялись и стены, и пол, и потолок; ярко и отчётливо сквозь неё проступал только огонь, уж он-то был всюду.

Пока Андре нащупывал себе путь вдоль стены, что-то тяжёлое вдруг рухнуло сверху совсем рядом с ним, рассыпав сноп искр. От одной из этих искр у него загорелась штанина, и ему пришлось снять пиджак, чтобы забить им огонь. Штанину он затушил, а вот пиджак, к сожалению, спасти уже не удалось: пламя перекинулось на него и в мгновение ока охватило целиком…

Мадам Аврора дала юным беглецам даже больше минуты — целых пять минут, — однако в конце концов, как и обещала, двинулась через лес обратно к своей избёнке. Ошибиться с направлением было трудно: дым от подожжённого сарая вздымался в небо высоченным чернильным столпом и виднелся на много километров окрест.

Люди Бергхофа оцепили дом плотным кольцом. Со скучающим видом они сидели вокруг него на траве, покуривая папироски. Огонь уже успел перекинуться на избу, и теперь обе постройки полыхали жарким красным пламенем, понемногу проседая и разваливаясь на куски. Солдатам оставалось только дождаться, пока они догорят дотла — как им думалось, вместе с запершимися внутри пленниками.

Как и в прошлый раз, появление старухи застало их врасплох.

— Ну и что, паскудники? — гаркнула она и едва не расхохоталась, наблюдая, как те дружно подорвались со своих мест и похватались за оружие. — Теперь-то, небось, довольны? Оставили несчастную бабку без крыши над головой.

Держа Бергхофа на мушке своего ружья, она подходила всё ближе, пока не остановилась метрах в пяти от ближайшего солдата.

— Как вы оттуда выбрались? — нахмурился Бергхоф и обернулся на тающий в огне сарай. — Брат и сестра. Где они?

— Отсель не видать, — хмыкнула бабка. — Поди, далеко уже ушли. И вам туда же дорога. Больно уж вы тут у меня загостились, пора и меру знать. Ну-ка, ноги в руки, скоты! Больше вам тут искать нечего.

Однако лейтенант не шелохнулся, только скривил губы в недоброй усмешке.

— А если не уйдём, тогда что? Положишь нас всех одним выстрелом? Ну давай, die Greisin[2], попробуй. — Он широко раскинул руки в приглашающем жесте. — Помнится, ты говорила, будто уже давно тут живёшь. А давно ли ты в последний раз выезжала отсюда за патронами? Готов поклясться, что у тебя даже ружьё не заряжено. Проверим? — Он кивнул своим. — Взять её, ребята!

Солдаты шагнули к ней, и в ту же секунду от её самообладания не осталось и следа.

— Стойте, сволочи, стойте! — испуганно закричала она, мотая стволом ружья из стороны в сторону. Но никто не остановился.

Когда один из них подошёл к ней почти вплотную, у бабки сдали нервы. Она нажала на спуск. Глухо щёлкнули взведённые курки. Выстрела не последовало.

Бергхоф был прав. Её ружьё было не заряжено.

…«Да вот же она, дверь!»

Уже не обращая внимания на язычки пламени, в нескольких местах распустившиеся на его брюках, Андре метнулся к цели. Чтобы нащупать дверной замок, он ухватился за ручку. Большая ошибка.

Так громко он ещё никогда в жизни не кричал.

Когда искры в его глазах поугасли, он недоумённо уставился на свою левую ладонь. Раскалённая дверная ручка оставила на ней страшный алый ожог, пульсировавший болью. Пальцы больше не слушались, так что в распоряжении Андре теперь осталась только одна рука.

Более чем достаточно.

Уже почти на грани обморока он перехватил ключ поудобнее, опустился на колени, трясущейся рукою направил ключ в скважину, зажмурился. И повернул.

В тот же миг дом словно бы вздохнул. С гулом и скрипом мощный поток воздуха пронёсся по всем его коридорам и комнатам, ударив Андре в спину. Когда же всё прекратилось, мужчина, наконец, осмелился открыть глаза и понял, что пожара больше нет. Его как будто и вовсе не было. Не осталось ни копоти на стенах, ни подпалин на обивке кресел, ни разбитых оконных стёкол, ни усыпанных пеплом ковров, ничего. Андре посмотрел на свою левую руку. Она была невредима: недавний ожог исчез, как не бывало. Все следы бедствия, бушевавшего вокруг буквально пару секунд назад, будто бы в одночасье стёрло каким-то огромным чудесным ластиком.

А потом снаружи донеслись крики. Найдя в себе силы добраться до окна и выглянуть наружу, Андре узрел картину, которая заставила его усомниться в ясности собственного рассудка.

Всюду, куда ни глянь, бесновалась чудовищная буря, и дом стоял в самой её сердцевине. Ветер дул от него одновременно во все стороны, вздымая столбы пыли, пригибая траву к земле. Поджигателей, пришедших с Думкопфом, валило с ног и несло кувырком, точно перекати-поле, вниз по пригорку. Они цеплялись за траву, пытались удержаться, но ветер был сильнее; он вырывал их вместе с травой и комьями земли и волок дальше.

Впрочем, так сильно Андре поразило даже не это. В холодном предрассветном сиянии он видел — чётко, словно при свете дня, — как с разных краёв поляны к дому подступает лес. Сперва ему подумалось, что это сумерки играют с его глазами злую шутку. Но нет, деревья и правда надвигались со всех сторон могучей тёмной волной, грозно скрипя, шелестя листвой и перебирая корнями, точно осьминоги — длинными змеистыми щупальцами.

Один за другим сообщники Думкопфа исчезали в объятиях этих щупалец, и крики их смолкали. Так продолжалось до тех пор, пока лес не поглотил последнего из них, и больше ни о них, ни о самом Хенрике фон Думкопфе никто ничего не слышал во всей Франции…

Андре и Андреа уже почти добрались до противоположного берега, когда услышали выстрел. Всего один. Громыхнув, он эхом раскатился над лесом. С верхушек деревьев, галдя и шумно хлопая крыльями, сорвались птицы.

Брат с сестрой обернулись и долго, до рези в глазах вглядывались в оставшееся позади лесистое побережье. В тишине, звенящей отзвуком дальнего залпа, их сердца мерно постукивали, словно маленькие молоточки.

Но никто не показался из-за деревьев. Никто не кричал и не стрелял им вслед.

Андреа поняла, что мог означать этот одинокий выстрел, и её охватила невыносимая, щемящая горечь. Захотелось плакать, однако, чтобы не расстраивать брата, она сдержалась, украдкой утёрла предательски скользнувшую по щеке слезу и с новой силой налегла на вёсла.

Уже очень скоро лодка скребнула днищем о подводную гальку. Девушка и мальчик спрыгнули за борт, оттащили своё утлое судёнышко от реки, наспех припрятали его в камышовых зарослях и, не мешкая, двинулись дальше пешим ходом.

Лес надёжно укрыл их от чужих глаз.

_________________________

[1] Откройте дверь! (нем.)

[2] Старуха (нем.)

ЭПИЛОГ: ДОРОГА ДЛЯ ДВОИХ (автор — Борис Ипатов)

Светает.

Солнце чужого мира — большое, похожее на свежий яичный желток — лениво всплывает из-за моря, заливая окрестности тёплым оранжевым сиянием. На несколько минут вся диковато-пёстрая палитра уединённого меруанского пляжа сводится к одним лишь оттенкам этого цвета. Бархатный апельсиновый песок под ногами. Насыщенное янтарное небо в вышине. Тёмно-сепиевая полоса джунглей за спиной.

И море. Рыжее, уютное море.

Прибой пенится и щекочет Светлячку ступни. Прохладный бриз мягко треплет за волосы и края туники. Некоторое время девушка просто стоит на границе между водой и сушей, прикрыв глаза, наслаждаясь новыми — и одновременно старыми, полузабытыми — ощущениями, вбирая их в себя без остатка. Ей хочется, чтобы это продолжалось вечно.

Однако усилием воли она заставляет себя встряхнуться. У неё ещё будет возможность понежиться здесь в своё удовольствие, сейчас же она пришла сюда ради дела.

Обеими руками она придерживает у груди продолговатую керамическую урну. Урна довольно тяжёлая и сверху донизу увита затейливой вязью из символов, которые Светлячок почти не понимает. Ей это и не нужно. Она знает: это часть церемонии, и ей этого достаточно.

Сделав несколько шагов вперёд, она входит в море по колено, вынимает из урны массивную пробку и, слегка присев под весом своей ноши, принимается осторожно высыпать содержимое прямо в воду.

Прах к праху.

Большая его часть оседает на дно и вскоре смешивается с песком. Что-то остаётся качаться на волнах, пока не вымокнет и не отправится следом на дно. Всё остальное даже не успевает коснуться поверхности воды: ветер подхватывает эту пыльную взвесь и в одно дуновение уносит прочь.

— Прощай, та, что звалась Индрой. Та, что пробудила меня от долгого тёмного сна на рассвете. Та, что была и пребудет мне подругой, сестрой, дочерью и матерью. Прощай, ибо я возвращаю тебя в лоно мира, в котором ты родилась. Прощай и здравствуй, ибо ты ушла и вернулась — как уйдёшь и вернёшься ещё много сотен и тысяч раз, пока всё сущее не станет вновь единым, а двое не станут одним. До тех пор мы не будем одиноки, ведь мы есть друг у друга.

Бесконечное море Меру шумит — глубоко и мерно, будто дышит. Ещё раз окинув его взором и вдохнув его влажный, солоноватый запах, Светлячок разворачивается и идёт к Арьяману, который ждёт её чуть поодаль, на берегу. Крохотный свёрточек у него на руках встревоженно шевелится и хнычет. Когда девушка наконец подходит, парень с облегчением передаёт его ей.

— Твоя дочь совершенно не знает покоя, — насмешливо ворчит он. — Сразу видно, кем она была в прошлом Цикле. Двух таких непосед во всей вселенной не сыщешь.

Светлячок бережно принимает у него свёрток с младенцем. Почувствовав руки матери, маленькая Индра ещё пару раз недовольно гукает, будто порицает её за то, что та оставила дочь без внимания так надолго, а потом утихает и погружается в сладкую дрёму.

— Арьяман, я должна поблагодарить тебя. Ты много для нас сделал на Земле и до сих пор делаешь. Если бы не ты, я бы ни за что не добралась так далеко. Мы обе перед тобою в неоплатном долгу.

— Это ни к чему, — качает головой Арьяман. — Знаю, ты ещё не совсем привыкла, но у нас всё устроено несколько иначе. Помогая другим, мы помогаем и себе. Деление на «ты», «я», «они» — условно. Мы — единое целое, отражающееся в мириадах осколков; частицы того, что по определению неделимо. Благо, которое мы совершаем друг для друга — это наше общее достояние.

— Что ж, как бы там ни было — спасибо тебе всё равно.

Арьяман усмехается.

— Ох и будет же мне теперь что порассказать приятелям за кружечкой крепкого рисового пива. Приключений я отхватил на десяток жизней вперёд. Впрочем, если предложите ещё — не откажусь. Ну а пока… — Он закрывает лицо ладонью, выставив её тыльной стороной вперёд, — …пока я оставляю вас наедине. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать.

— По-видимому, с приятелями, за кружечкой крепкого рисового пива?

— Этого варианта я бы тоже не стал исключать.

Он уходит, и Светлячок с Индрой остаются на пляже одни.

Волна за волною с шелестом накатывают на тёплый, лоснящийся берег. Девушка устраивается на песке подле воды, положив малышку себе на колени, чтобы полюбоваться рассветом.

Внезапно, мелькнув в воздухе огромными сине-жёлтыми крыльями, на ногу Светлячку приземляется бабочка — такая красивая и таких неимоверных размеров, что у девушки перехватывает дух. Каждое её крыло — величиною с голову взрослого человека. Гигантское насекомое недвижно застывает на колене, верно, пригревшись, и Светлячок тоже невольно замирает, боясь спугнуть эдакое чудо.

В этот миг маленькая Индра снова просыпается, замечает бабочку и тянет к ней свои маленькие хваткие ручонки. Прежде чем кроха успевает её поймать, та срывается в воздух и исчезает так же неуловимо, как и прилетела. Расстроенная этим, Индра кривит мордашку и разражается громогласным протестом.

— Тише, тише, — успокаивает её Светлячок. — Не стоит плакать. Это всего лишь бабочка. Такова их суть: они прилетают и улетают, когда им заблагорассудится. Не плачь, малышка. Давай-ка я лучше расскажу тебе, чем закончилась твоя любимая история про храброго Андре Дюшана из стародавнего города под названием Париж. Хочешь? Тогда слушай.

…Голова у Андре шла кругом, а в пальцах рук покалывало. Открывшаяся истина отказывалась помещаться в сознании. На мгновение ему почудилось, что он вот-вот лишится чувств, и он ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Мальчик посмотрел на него с пониманием. Взяв Андре за руку, он неспешно повёл его вниз по лестнице, к выходу.

Солнце уже почти встало. В саду, приветствуя его, громогласно стрекотали сверчки. На свежем воздухе Андре быстро пришёл в себя.

— Что же теперь будет? — спросил он, вертя в руках ключ.

— То же, что и всегда, — пожал плечами мальчик. — Всё, чего только можно пожелать.

Они сидели на крыльце, подставив лица первым рассветным лучам. Тишина была напоена перезвоном колокольчиков, а корни лип в саду напоминали чёрные осьминожьи щупальца.

Утро обещало стать волшебным.