Дом за рекой

Глава 1

Все дети знали, что в дом-за-рекой ходить нельзя. Взрослые нам этого не запрещали, но сами туда не ходили, а мы чувствовали их подавленный страх и перенимали его вместе со страшными историями.

Откуда взялся этот дом, доподлинно никто не знал. Рассказывали, что его привезли с хуторов вскоре после революции. Тогда много изб перевезли, деревня выросла примерно в два раза. Кто жил тогда в доме-за-рекой, уже давно забылось, даже старики не помнили. Мне же ребята рассказывали, что дом изначально стоял пустым. Точнее нет, не пустым. Он был жилым, но без людей. И после того, как его привезли в деревню, он тоже считался жилым, я думаю, там даже по налоговым отчётам всё было уплачено, но людей там не было. По крайней мере, так мне рассказывали деревенские дети. Взрослые же говорили, что в советское время там действительно кто-то жил, но вот кто – они не могли вспомнить.

Старшая сестра любила меня пугать. Однажды она рассказала, что раньше у дома-за-рекой были соседи. Но уже через пару лет люди пропали. Просто как в воду канули. Я спросила потом у своей бабушки насчёт этой истории, но она только пожала плечами и сказала, что за рекой всегда был только один дом, никаких других участков.

Когда я впервые перешла реку, то нашла фундаменты.

Это случилось давно, лет десять назад, когда я только-только входила в подростковый возраст. Как-то раз на спор мы с моим другом Валькой перешли реку. Всех детей в деревне манил этот дом. Он выглядел таким загадочным – сказочная избушка на высоком берегу, наполовину скрытая деревьями. Страшные истории только подливали масла в огонь, так и подрывая нарушить негласный запрет и посмотреть, живёт кто-то в доме-за-рекой или же нет.

С Валькой мы перешли реку за минуту. Это и рекой-то в настоящем смысле не было: так, ручей по колено. Почему до нас с Валькой никто из не перешёл эту речушку и не забрался в такой соблазнительно-жуткий дом, для нас двоих было неясно. Но теперь я понимаю, что мы с Валькой просто были городскими и в нашей крови не тёк суеверный страх перед домом-за-рекой.

Когда мы забрались по склону и подошли к избе, то сразу поняли – дом был жилым. При нём не было огорода или сада, даже тропинки к двери не вело, но там определённо кто-то жил. Это ощущалось во всём – воздухе, деревьях, да даже в самом доме – изба не прогнила и не обвалилась, она выглядела также, как и дом моей бабушки, тоже, между прочим, привезённый с хуторов. То есть потрёпанным, но не ветхим.

Как только мы оказались по ту сторону ручья, то оба, не сговариваясь, замолчали. Почувствовали, что тут лучше не издавать лишних звуков. Воздух будто слушал нас, следил, подрагивал от предвкушения. Мы тогда с Валькой побродили туда-сюда и нашли те самые фундаменты домов-соседей. Потом всем деревенским детям рассказывали, а они, открыв рот, слушали. Мы чувствовали себя героями.

Но тогда, в первый раз перебравшись за реку, мы просто пытались не помереть от страха. Даже обходить злосчастную избу не стали – испугались. Просто походили взад-вперёд. Валька следил за избой, а я – за Валькой. Уже спустя десять минут мы вернулись на нашу сторону реки и мысленно пообещали, что никогда больше не перейдём, никогда больше не будем даже смотреть на жилую-нежилую избу, рядом с которой остались следы пропавших людей.

Но уже через неделю нас потянуло обратно. А чего бы не потянуть? Во-первых, детей всегда притягивает страшное и мистическое. Во-вторых, нами восхищались все местные друзья, которые так ни разу и не рискнули перейти реку. Вот на спор с ними мы с Валькой и переходили. Всегда вдвоём, всегда держались поодаль от избы, не задерживались больше, чем на десять минут - показывали друзьям, какие мы храбрые, и уходили как можно скорее. В дом никогда не забирались, когда нас подбили на это деревенские, то только притворились, что залезли – двери с реки не было видно, а проверять нас никто не рискнул. Мы с Валькой чего-то напридумывали, что, мол, дом весь в плесени и крови, чтобы было пострашнее, и дети от нас отстали.

В общем-то, на этом наши приключения и бы кончилось, если бы как-то к концу лета Вальку не взяли бы на слабо. Меня вместе с ним не было – бабушка увела по грибы. Когда вечером мы вернулись, меня тут же облепила вся наша компания. Я сначала и не поняла, что случилась, а это просто мои друзья не хотели при бабушке говорить, что Вальки нет. Пропал. Не вернулся из-за реки.

Мне тоже не нужно было туда идти. Я ведь понимала, что ничего хорошего меня там не ждёт. Тем не менее я понеслась за реку, гоня страшные мысли и надеясь, что друзья просто пошутили.

Никто со мной не пошёл. Страх перед домом за рекой вплёлся в гены деревенских, и даже самые смелые не смогли его пересилить.

Я вскарабкалась по склону и увидела его. Хозяина дома-за-рекой.

Это был совсем молодой парень – лет двадцати пяти, не больше. Его лица я почти не помню, да это и не важно. У него были чёрные волосы, чернее, чем у любого брюнета. Руки в перчатках, таких же чёрных, как и волосы, и бархатных. Будто это не перчатки, а шерсть. Может, это она и была. Не хочу об этом думать.

Помню, у него были жёлтые глаза. Я тогда почему-то подумала, что он где-то подхватил инфекцию, но это, наверное, мой мозг так защитил меня от опасных мыслей.

Парень улыбался. Улыбка протянулась от уха до уха, и я чётко видела его неестественно белые зубы. Он стоял, высокий и неподвижный, в траве у двери своего дома и улыбался.

В тот момент мозг отказался принимать за правду то, что видел, отказался слушать внутреннее чутьё. Видимо, берёг мою психику. Зря.

- Извините, - дрожащим голосом спросила я, - вы не видели тут мальчика? Он в куртке был такой ярко-оранжевой.

Жилец заулыбался ещё шире, ещё счастливее. Я ему понравилась. У него был праздник – два человека в один день, впервые за долгие годы.

Я не поняла это сразу – просто стояла и ждала ответа, не в силах снова открыть рот и переспросить. А жилец стоял и улыбался. Мне показалось, что теперь он стоял ближе, чем раньше. Потом – ещё ближе и ещё.

Только в самый последний момент я поверила, что он уже совсем рядом. И всё продолжает приближаться, не двигаясь, только улыбаясь. Смотрит на меня жёлтыми глазами.

И тут я наконец-то поняла, что к чему, окончательно поняла, где теперь Валька.

Я еле нашла в себе силы, чтобы побежать, буквально кубарем скатиться по склону. Жилец не успел меня поймать.

Как только я упала в воду, в реку, меня пробила истерика. Я орала во весь голос, захлёбываясь слезами, и думала, что если ещё хоть раз посмотрю на дом-за-рекой, то умру от страха. Мои деревенские друзья тоже заорали и побежали, подхватив меня подмышки, а иначе я бы так и осталась в реке под пристальным взглядом хозяина жилой-нежилой избы.

Мои друзья ничего не видели. Но они переняли мой страх, нутром почувствовали, что случилось.

А взрослые не поняли. Я орала и билась в истерике, пока рассказывала им об улыбающемся человеке, но они не поверили тому, что я сказала. Решили, что в деревне завёлся маньяк и побежали искать. Думаю, если бы это действительно был человек, то его бы нашли и убили – настолько была велика жажда мести за убитого мальчика.

Но хозяина так и не нашли, как и Вальку. Взрослые перешли реку и искали вокруг дома, но внутри почему-то не проверили. Сказали, что на дверях висел огромный амбарный замок, а все окна были плотно законопачены, так что никто в избу не смог попасть. Но я-то знаю, что дверь и окна были открыты, просто взрослые не смогли себе и нам признаться, что не решились зайти в дом из-за пропитавшего это место суеверного ужаса.

История вскоре забылась. Про Вальку и дом-за-рекой старались не вспоминать, чтобы не корить себя за то, что не поймали «маньяка». А меня увезли из деревни и много лет не пускали, даже к психологу отправили, лишь бы мне перестали сниться кошмары об улыбающемся человеке в перчатках.

Недавно я снова вернулась в деревню. Мама получила в наследство бабушкин дом и решила его перестроить. Я согласилась помочь, так как пора было уже бороться с детскими страхами.

Дом-за-рекой всё ещё стоит. Такой же, как и раньше. Время не тронуло его, там всё ещё кто-то живёт. Я знаю, что людей там нет и никогда не было, да и хутором этот дом никогда не был. Его привезли «за компанию», найдя где-нибудь в лесу. Почему при этом по документам он считался жилым, я не могу понять, о том, кто значился в этих документах владельцем, я не хочу думать.

Жильца я не увидела, но, думаю, он увидел меня.

Река почти пересохла. Теперь её можно перескочить. В ближайшие десять лет она окончательно исчезнет. Что тогда будет – я боюсь предполагать. Одно я знаю точно – через десять лет меня в деревне уже не будет, и маму я уговорю дом бросить. Жаль, я не могу помочь деревенским, но, думаю, они сами поймут, что к чему.

Потому что в их крови записано, что в дом-за-рекой ходить нельзя. А если не будет реки, то дом окажется в деревне. И тогда останутся только фундаменты.