Дом №26

Глава 1

Права на озвучку принадлежат каналу "Слушай Лешего"

Другие озвучки будут считаться нарушением авторского права.

Дом №26

Ярославская область богата на старые деревни, заброшенные усадьбы и покосившиеся дома, которые помнят ещё дореволюционные времена. Одна из таких деревень — Воскресенское, что стоит на берегу малой реки, в пятидесяти километрах от Тутаева. Официально в деревне числится двадцать семь дворов, но местные знают: если считать заброшенные и нежилые дома, то их куда больше тридцати. И один из них — дом номер 26 — местные жители обходят стороной вот уже почти сорок лет.

Эту историю мне рассказала женщина, которая пожелала остаться неизвестной. Она попросила изменить имена, но события — оставить как есть. Слушайте внимательно, потому что то, что случилось в этом доме, случилось на самом деле, и было задокументировано участковым милиционером Воскресенского сельсовета в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. Копия того протокола, по слухам, до сих пор хранится в архиве Тутаевского районного отдела внутренних дел.

Итак, слушайте.

Осенью тысяча девятьсот восемьдесят второго года семья Черновых переехала из Ярославля в деревню Воскресенское. Глава семьи, Виктор Андреевич Чернов, работал инженером на заводе, но после сокращения штата решил, что городская жизнь себя исчерпала. Его жена Тамара Ильинична преподавала в школе музыку, а трое детей — Ольга, четырнадцати лет, Дмитрий, десяти, и самая младшая, Настенька, которой едва исполнилось пять, — восприняли переезд как приключение.

Дом номер 26 достался Черновым почти даром. Купить его удалось через дальнюю родственницу Тамары Ильиничны, которая всеми правдами и неправдами убеждала, что дом «просто нужно немного привести в порядок». Стоял он на отшибе деревни, у самого леса, за покосившимся забором, и был куда больше, чем требовалось семье из пяти человек: два этажа, подвал, чердак, и участок земли почти в гектар.

Когда Черновы впервые подъехали к дому на грузовике с вещами, Виктор Андреевич заметил, что несколько соседей стоят у своих калиток и молча наблюдают. Никто не подошёл поздороваться. Только пожилая женщина, представившаяся бабой Клавой, тихо произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Опять там жить будут. Ну-ну.

Тамара Ильинична попыталась расспросить её, но старуха лишь покачала головой и ушла в дом, ничего не объяснив.

Была ещё одна деталь, на которую тогда никто не обратил внимания: семейный пёс, дворняга по кличке Дружок, всю дорогу мирно дремавший в кузове грузовика, при виде дома внезапно вскочил, ощетинился и разразился таким яростным, почти истерическим лаем, что Виктору Андреевичу пришлось силой оттаскивать его от калитки. Весь остаток дня пёс просидел привязанным у сарая, отказываясь есть, и не сводил глаз с тёмных окон второго этажа.

Первые дни прошли спокойно. Семья разбирала вещи, дети бегали по огромному, заросшему бурьяном саду, а Виктор Андреевич чинил прогнившие ступени крыльца. Дом, несмотря на давнюю запущенность, казался крепким: толстые бревенчатые стены, высокие потолки, старая печь, которая, если верить документам, была сложена ещё в начале века.

Тревога появилась не сразу. Она подкралась незаметно, как утренний туман с реки.

Спустя неделю после переезда Дмитрий пожаловался, что по ночам слышит, как кто-то ходит на чердаке. Родители списали это на мышей или крыс — дом стоял пустым много лет, и грызуны в нём наверняка расплодились.

Но однажды ночью Тамара Ильинична сама проснулась от звука тяжёлых, размеренных шагов прямо над спальней. Шаги были слишком медленными и слишком тяжёлыми для мыши. Более того, между каждым шагом была почти одинаковая пауза — примерно в две секунды, — будто кто-то не шёл, а специально, методично вышагивал взад-вперёд, отсчитывая что-то про себя. Она разбудила мужа, и они вместе поднялись на чердак с керосиновой лампой (электричество в доме ещё толком не провели). Чердак оказался пуст — только пыль, старые сундуки и одна прялка, оставшаяся от прежних хозяев. Пыль на полу, впрочем, была ровным слоем, без единого следа — ни человеческого, ни звериного, — хотя шаги ещё секунду назад отчётливо раздавались именно здесь.

— Показалось, — сказал тогда Виктор Андреевич. — Дом старый, вот и скрипит.

Но скрип не объясняет шаги, которые двигаются от одной стены к другой и обратно.

Спускаясь обратно с чердака, Тамара Ильинична на мгновение обернулась — и увидела, как керосиновая лампа в руках мужа отбросила на дальнюю стену тень, отчётливо не совпадавшую с его силуэтом: тень была выше, сутулее, и, как ей показалось, на секунду повернула голову в её сторону. Она тут же тряхнула головой, списав это на усталость, но тёплого чувства безопасности к этому дому у неё уже не осталось.

Через несколько дней младшая, Настенька, начала говорить о «дяде из подвала». Она рассказывала матери, что к ней по ночам приходит «дядя», садится на край кровати и гладит её по волосам. Тамара Ильинична, естественно, встревожилась, решив, что кто-то из посторонних мог проникнуть в дом. Они с мужем несколько ночей по очереди дежурили, но никого не заметили. Настенька же продолжала настаивать, что «дядя» приходит, просто «взрослые его не видят, потому что он не хочет».

Однажды утром Тамара Ильинична, застилая постель дочери, обнаружила на подушке рядом с детской головой отпечаток — вмятину, как от чужой, куда более крупной головы, будто ночью там действительно кто-то лежал вплотную к ребёнку. А на белой наволочке, у самого края отпечатка, темнело небольшое пятно, по цвету и запаху похожее на золу из давно остывшей печи, хотя печь в тот день ещё не топили.

Тогда никто не придал этому большого значения — дети часто выдумывают воображаемых друзей. Но постепенно в доме начали происходить вещи, которые уже нельзя было списать на детскую фантазию.

Пропадали мелкие предметы — расчёски, ложки, катушки ниток — а находились они потом в самых неожиданных местах: в печной трубе, под половицами, однажды даже в кадке с солёными огурцами в погребе. Часы на стене в гостиной, доставшиеся Черновым вместе с домом, начали останавливаться каждую ночь ровно в три часа семнадцать минут. Виктор Андреевич чинил механизм трижды, менял пружину, чистил шестерёнки — часы всё равно останавливались в одно и то же время. Однажды, не выдержав, он решил не спать и своими глазами проследить за часами в ту самую минуту. Без четверти три в доме резко похолодало настолько, что изо рта пошёл пар, хотя печь была хорошо натоплена. Ровно в три семнадцать секундная стрелка не просто остановилась — она дважды дрогнула назад, будто кто-то невидимый взялся за неё пальцами и удерживал силой. Виктор Андреевич готов был поклясться, что в стекле циферблата на долю секунды отразилось не его лицо, а чьё-то чужое, вытянутое и совершенно белое.

Ольга, старшая дочь, была первой, кто по-настоящему испугался. Однажды вечером, поднимаясь по лестнице на второй этаж, она увидела в конце коридора женскую фигуру в длинном тёмном платье, стоящую спиной к ней. Ольга окликнула её, думая, что это мать, но фигура медленно растворилась в темноте, не обернувшись. Прежде чем исчезнуть, впрочем, фигура на мгновение чуть склонила голову набок — неестественно, будто шея была вывернута сильнее, чем позволяют человеческие суставы, — и Ольге почудился тихий, короткий смешок, донёсшийся, казалось, сразу из нескольких углов коридора одновременно.

Когда девочка, бледная и трясущаяся, рассказала об этом родителям, отец лишь отмахнулся:

— Просто тень. Не выдумывай.

В ту же ночь Ольга проснулась от ощущения, что кто-то водит холодным пальцем по её ступне, торчавшей из-под одеяла. Открыв глаза, она никого не увидела, но одеяло на дальнем от стены краю кровати было аккуратно, будто чьей-то рукой, отогнуто — ровно настолько, чтобы нога оставалась открытой.

Тамара Ильинична, не находя покоя, решила навестить бабу Клаву — ту самую соседку, что так странно отреагировала на их переезд. Старуха жила одна в маленькой избе, держала коз и слыла в округе «знающей» — не то чтобы ведьмой, но человеком, к которому обращались, если корова переставала доиться или у ребёнка начинался беспричинный плач.

Баба Клава впустила Тамару Ильиничну не сразу, долго рассматривала её через щель приоткрытой двери, а потом всё же пригласила за стол, налила чаю с травами и, тяжело вздохнув, начала рассказ.

— Дом этот, милая, недобрый. Построил его в 1906 году купец Гаврила Пантелеевич Воропаев, лесопромышленник. Богатый был, крутого нрава. Жена у него, Аграфена, красавица была, да только детей долго не было. А потом, сказывают, связался он с одной цыганкой из табора, что тогда через наши места проходил, — то ли за приворотом к ней ходил, то ли ещё зачем. Только цыганка та ему сказала: будет тебе сын, но род твой прервётся в этом доме навеки, и ни один хозяин в нём счастья не найдёт.

— И что, сбылось? — тихо спросила Тамара Ильинична.

Баба Клава кивнула, глядя куда-то в сторону, будто вспоминая нечто, что видела своими глазами.

— Родился у Воропаева сын, да только слабый умом. Заперли его на чердаке, стыдились показывать людям. Моя покойная бабка сказывала, будто по ночам через слуховое окно было слышно, как мальчонка тот скребётся в дверь да воет — не по-человечьи воет, а будто зверёк какой пойманный. А в 1918 году, когда пришли красные раскулачивать, Гаврила Пантелеевич, говорят, не стал дожидаться расправы. Заперся в доме с семьёй — с женой, с сыном тем несчастным — и то ли сам подпалить хотел, то ли ещё что задумал недоброе. Мужики из деревни выломали дверь, да поздно было: вся семья мертва. Обгорело не всё, дом устоял, а вот хозяева — нет. Бабка моя, царствие ей небесное, в тот дом заходила потом, когда тела выносили. Всю жизнь потом крестилась, как про это вспоминала, и говорила одно: у мальчонки того, у сына Воропаева, на лице застыла улыбка. Не гримаса смертная, а именно улыбка, широкая, будто он рад был, что всё наконец закончилось.

Тамара Ильинична почувствовала, как холод пробежал по спине.

— С тех пор, — продолжала старуха, — дом этот шесть или семь раз хозяев менял. Одна семья прожила там всего полгода — мужик спился и повесился в сарае, том самом, что у вас сейчас дровами завален. Перед тем как в петлю лезть, говорят, три ночи подряд по деревне бегал в исподнем и кричал, что «мальчик из подвала зовёт его вниз, к остальным». Другие члены семьи уехали ночью, вещи бросили, только сказали потом, что «мужчина из подвала» их выгнал, а на прощание в замочную скважину входной двери кто-то будто бы вложил клок детских волос. Двадцать лет дом стоял пустой, пока какой-то родственник ваш его не выкупил задёшево да вам не сплавил.

— Почему же вы нас не предупредили? — с горечью спросила Тамара Ильинична.

Баба Клава посмотрела на неё в упор:

— А вы бы поверили? Вы люди городские, партийные небось. Скажете — суеверия старушечьи. Вот и не говорила. А теперь вижу — сама пришла спрашивать, значит, уже почуяла. — Она наклонилась ближе и добавила почти шёпотом: — Ты вот что мне скажи, Тамара. У младшей твоей, у Настеньки, родинка на левой пятке есть?

Тамара Ильинична похолодела — родинка действительно была, и о ней не знал никто за пределами семьи.

— Откуда вы?..

— У сына Воропаева такая же была, — ответила старуха, не отвечая на вопрос напрямую, и больше в тот вечер не сказала ни слова.

После этого разговора Тамара Ильинична долго не могла решить, рассказывать ли мужу услышанное. Виктор Андреевич был человеком образованным, инженером, коммунистом — в мистику он не верил принципиально. Но события в доме теперь развивались настолько быстро, что скрывать что-либо стало бессмысленно.

Дмитрий начал просыпаться среди ночи с криком, утверждая, что кто-то садится к нему на грудь и не даёт дышать. Однажды, проснувшись именно от такого приступа, он в свете ночника отчётливо увидел на собственной груди пять продолговатых следов, будто там только что покоилась чужая, невероятно тяжёлая ладонь с длинными пальцами. Следы держались около получаса, а затем побледнели и исчезли без следа, хотя боль в груди у мальчика не проходила ещё несколько дней. Врач, вызванный из района, диагностировал у мальчика «нервное истощение на фоне переезда» и прописал успокоительное, лишь мельком взглянув на побледневшие уже к тому времени пятна и назвав их «обычным ушибом». Настенька перестала играть с обычными игрушками и подолгу разговаривала сама с собой в углу комнаты, обращаясь к кому-то, кого не было видно, а один раз, когда Тамара Ильинична тихо вошла в комнату, застала дочь стоящей лицом в самый угол, вплотную к стене, будто та внимательно слушала что-то, доносящееся из-под обоев.

Однажды вечером, когда Тамара Ильинична готовила ужин, она услышала, как в подвале что-то с грохотом упало. Спустившись с фонариком, она обнаружила, что тяжёлые деревянные стеллажи, на которых стояли банки с заготовками, опрокинуты, а стекло разбито — но так, что осколки лежали ровным кругом, будто их специально разложили. В самом центре этого круга, на земляном полу подвала, отчётливо был виден отпечаток босой детской ступни — только повёрнутой пяткой вперёд, будто оставивший его шёл, вывернув ноги в суставах в обратную сторону.

Виктор Андреевич, вернувшись с работы и увидев это, впервые за всё время не нашёл рационального объяснения. Стеллажи были тяжёлыми, привинченными к стене — чтобы их опрокинуть, требовалась немалая сила. В ту же ночь, засыпая, он ясно услышал, как кто-то совсем рядом с его ухом, у самой подушки, тихо, по-детски прошептал его полное имя — отчество включительно, — хотя дети никогда не обращались к нему иначе, чем «папа».

Кульминацией стал вечер, когда вся семья собралась за ужином. Внезапно с оглушительным треском лопнуло оконное стекло в гостиной — хотя на улице было тихо, ни ветра, ни грозы. Одновременно с этим на кухне погас свет, хотя проводка была новой. В наступившей темноте Ольга закричала, что видит в углу «ту самую женщину в платье», только теперь у женщины не было лица — лишь гладкая, туго натянутая, будто восковая кожа там, где полагалось быть глазам, носу и рту. Фигура стояла неподвижно ровно до тех пор, пока Виктор Андреевич не нащупал спички, а в момент, когда чиркнула первая спичка, она исчезла — но за долю секунды до этого гладкая маска лица будто треснула посередине, обнажив на мгновение нечто тёмное и подвижное внутри.

Настенька, до этого спокойно сидевшая на руках у матери, вдруг заговорила чужим, низким голосом:

— Уходите. Пока можете.

Голос совершенно не был похож на голос пятилетней девочки. Он был гортанным, хриплым, будто исходил не из детского горла, а откуда-то из глубины дома. Пока голос звучал, губы Настеньки почти не двигались, а на шее девочки, тонкой и детской, отчётливо, будто под кожей ходил кадык взрослого мужчины, дважды дёрнулась какая-то жила.

Тамара Ильинична потеряла сознание от ужаса. Виктор Андреевич, хватая на руки то дочь, то жену, впервые в жизни почувствовал настоящий, животный страх.

На следующий день, несмотря на то, что открыто исповедовать религию в те годы было небезопасно для карьеры советского инженера, Виктор Андреевич тайно, ночью, отправился в соседний райцентр, к старому знакомому отца — священнику Николаю, который тайно служил в маленьком приходе, скрытом от лишних глаз.

Отец Николай выслушал сбивчивый рассказ Виктора Андреевича без удивления, будто ждал чего-то подобного уже давно.

— Дом этот я знаю, — тихо сказал он. — Меня туда звали ещё в шестидесятых, когда там жила другая семья. Тогда я был молод и не решился войти внутрь один. С тех пор жалею об этом каждый день. Помню только одно: хозяйка того дома, немолодая уже женщина, показывала мне на теле следы укусов — маленьких, детских укусов, — которые появлялись у неё во сне.

— Вы можете помочь? — с отчаянием спросил Виктор Андреевич.

Отец Николай долго молчал, глядя на огонёк свечи.

— Помочь можно всегда. Но нужно понимать: то, что живёт в этом доме, — не просто беспокойный дух купца Воропаева. Судя по тому, что вы рассказываете, там что-то куда более древнее и куда более голодное. Возможно, дух купца лишь открыл дверь тому, кого сдерживать он уже не в силах.

Они договорились, что священник приедет в дом Черновых через два дня — ему требовалось время, чтобы подготовиться, взять с собой необходимое: святую воду, старинный требник, доставшийся от его наставника, и распятие, которое, по преданию, принадлежало ещё дореволюционному ярославскому архиерею.

Эти два дня стали для семьи настоящим испытанием. Явления учащались с каждым часом. Тамара Ильинична, стоя ночью на кухне, услышала, как кто-то шёпотом произносит имена всех детей по очереди, а затем, после короткой паузы, тем же шёпотом произнёс и её собственное имя — но с окончанием, растянутым и исковерканным, будто говоривший пробовал имя на вкус. Виктор Андреевич обнаружил на стене чердака свежие царапины — глубокие борозды, будто оставленные когтями, складывающиеся в подобие креста, перевёрнутого вверх ногами. Проведя пальцем по одной из царапин, он почувствовал, что дерево под ней ещё тёплое, будто выцарапали её считаные секунды назад.

В ту же ночь Дружок, пёс, до этого не подпускавший никого к дому ближе сарая, вдруг разразился долгим, протяжным воем — не лаем, а именно воем, тоскливым и почти человеческим по интонации, — а под утро его нашли мёртвым у самого крыльца, без единой видимой раны, с широко раскрытыми, будто от предсмертного ужаса, глазами.

Дети отказывались спать поодиночке. Все трое — Ольга, Дмитрий и Настенька — легли в одну кровать в родительской спальне, и даже там среди ночи просыпались от ощущения, что кто-то стоит в изножье кровати и наблюдает. Однажды ночью Дмитрий, не выдержав, зажёг фонарик и направил луч именно туда — и на мгновение, прежде чем фигура растворилась во тьме, все трое детей одновременно увидели: у изножья кровати стоит невысокий силуэт, размером точно с ребёнка, но неподвижный, с несоразмерно длинными, свисающими почти до пола руками.

Отец Николай прибыл в дом Черновых на третий день, ближе к вечеру, вместе с двумя помощниками из своего тайного прихода — пожилым дьяконом Фёдором и молодым послушником Андреем. Он попросил всю семью собраться в гостиной и рассказать во всех подробностях о каждом происшествии, ничего не утаивая.

Пока семья рассказывала, молодой послушник Андрей, до того державшийся спокойно, вдруг побледнел и указал дрожащей рукой на дверной проём кухни: там, в темноте, на уровне немного выше пола, на долю секунды блеснули две тусклые, желтоватые точки — будто чьи-то глаза, — и тут же исчезли. Никто, кроме Андрея, их не заметил, но после этого случая молодой послушник до самого конца обряда не отходил от отца Николая ни на шаг.

Выслушав рассказы, отец Николай осмотрел дом, задерживаясь особенно долго у подвала и на чердаке. В подвале, у самой дальней стены, за стеллажами, он обнаружил заложенную кирпичом нишу.

— Разбейте эту стену, — попросил он Виктора Андреевича.

Когда несколько кирпичей были выбиты, за ними обнаружился небольшой тайник, а в нём — практически истлевший от времени деревянный ларец. Внутри ларца находились: детская обувь, слишком маленькая для взрослого человека, клок тёмных волос, перевязанный лентой, и лист бумаги с непонятными знаками, написанными явно не рукой православного человека — то ли цыганское письмо, то ли какая-то самодельная руническая система. Когда Виктор Андреевич, доставая ларец, случайно коснулся голой кожей его крышки, у него на несколько секунд онемела вся рука до самого плеча, будто он схватился за оголённый провод под напряжением.

— Вот источник, — тихо произнёс отец Николай. — Проклятие цыганки было закреплено в этом доме материальным предметом. Пока эти вещи находятся здесь, ни один хозяин не будет знать покоя.

Он приказал вынести ларец на улицу и сжечь его на костре, читая над огнём молитвы. Однако в тот самый момент, когда ларец поднесли к огню, начался настоящий кошмар.

Небо, до того ясное, мгновенно затянуло тучами. Поднялся ветер такой силы, что чуть не сорвал крышу с сарая. Из окон дома донёсся дикий, нечеловеческий вой, а на втором этаже, где спали дети под присмотром Тамары Ильиничны, погас свет. Одновременно с этим со всех окон первого этажа, будто по команде, начала стекать густая, тёмная жидкость — сначала её приняли за дождевую воду, но при свете фонаря она оказалась почти чёрной, с металлическим, тошнотворным запахом, похожим на запах старой крови.

Отец Николай, не обращая внимания на бушующую стихию, продолжал читать молитвы над горящим ларцом. Дьякон Фёдор и послушник Андрей встали по обе стороны от него, держа в руках зажжённые свечи, которые, несмотря на ветер, отказывались гаснуть. В какой-то момент дьякон Фёдор вдруг захрипел и упал на колени, будто невидимая рука сдавила ему горло — на шее у него после проступили отчётливые синяки, по форме напоминающие следы пальцев, слишком длинных для человеческой руки.

В доме тем временем происходило нечто ужасное. Тамара Ильинична, минуту назад вышедшая из спальни в коридор, услышала из комнаты истошный крик дочери, бросилась назад и увидела, что Настенька парит над кроватью на высоте примерно полуметра, а её глаза закатились так, что видны были только белки. Тело девочки при этом было неестественно выгнуто дугой, будто позвоночник её не подчинялся более обычным законам, а из приоткрытого рта тонкой струйкой стекала чёрная слюна, капая на простыню и оставляя на ткани дымящиеся, будто прожжённые кислотой, пятна. Ольга и Дмитрий вжались в стену, парализованные ужасом.

— Отец Николай! — закричала Тамара Ильинична в окно. — Скорее сюда!

Священник, оставив ларец догорать под присмотром помощников, бросился в дом. Поднявшись на второй этаж, он увидел парящую девочку и, не колеблясь, начал читать молитву об изгнании, держа перед собой распятие.

Голос, исходивший из тела Настеньки, был совершенно не детским — низкий, скрежещущий, будто исходил одновременно из нескольких глоток:

— Это моё! Мой дом! Уходите!

— Не твой, — твёрдо ответил отец Николай. — Этот дом принадлежит Богу и людям, которые в нём живут. А ты — незваный гость, засидевшийся дольше положенного.

Существо внутри девочки, будто почувствовав уверенность священника, изменило тактику. Голос вдруг стал мягче, почти вкрадчивым, и заговорил интонациями покойной матери Виктора Андреевича — умершей за пять лет до этого и о которой в доме почти никогда не вспоминали вслух:

— Витенька… сынок… зачем ты позволяешь этому человеку мучить твою девочку? Отпусти его, забери детей, и всё закончится…

Виктор Андреевич, стоявший в дверях, побледнел так, что Тамара Ильинична испугалась, что муж потеряет сознание — голос действительно был неотличим от материнского, вплоть до характерной хрипотцы после перенесённого в старости бронхита.

— Не слушайте его, — резко произнёс отец Николай, не отрывая взгляда от девочки. — Оно говорит вашими же воспоминаниями против вас. Это самый старый его фокус.

Он окропил девочку святой водой, и там, где капли попадали на кожу, появлялись красные пятна, будто от ожога, от которых тут же начинал подниматься тонкий, едва заметный парок. Настенька закричала диким, взрослым голосом, и в этот момент со двора донёсся звук, будто что-то с силой взорвалось — это ларец, догоравший в костре, разлетелся на куски, хотя дерево к тому моменту должно было полностью прогореть. Осколки ларца, вылетевшие из костра, легли на утоптанной земле в форме, до странности напоминавшей распростёртую человеческую фигуру.

С этим взрывом связь оборвалась. Настенька рухнула на кровать, обмякшая, будто из неё разом вышли все силы, и погрузилась в глубокий, похожий на обморок сон. Ветер за окном мгновенно стих, тучи начали расходиться, и в доме воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Чёрная жидкость, стекавшая по окнам ещё минуту назад, исчезла бесследно, не оставив на стёклах даже разводов.

Настенька проспала почти сутки, а проснувшись, ничего не помнила о случившемся — ни про «дядю из подвала», ни про парение в воздухе над кроватью. Она снова стала обычным весёлым пятилетним ребёнком, будто чужая, тёмная сила, вселившаяся в неё, забрала с собой и воспоминания. Лишь одна деталь продолжала тревожить Тамару Ильиничну ещё долгие годы: родинка на левой пятке дочери, та самая, о которой спрашивала баба Клава, после той ночи исчезла без следа, будто её никогда и не было.

Отец Николай перед отъездом ещё раз обошёл весь дом, освятил каждую комнату, чердак и подвал, а заложенную нишу велел заново замуровать, но уже с иконой внутри — в качестве своеобразной печати.

— Дом больше не причинит вам вреда, — сказал он на прощание. — Но помните: зло, однажды укоренившееся в стенах, никогда не исчезает полностью. Оно спит. Живите праведно, не забывайте молиться, и, если будете уезжать когда-нибудь, — предупредите следующих хозяев. Не повторяйте ошибку вашей родственницы.

Черновы прожили в доме номер 26 ещё почти три года, и за это время не случилось больше ничего страшного — ни шагов на чердаке, ни остановившихся часов, ни фигур в платьях. В 1985 году Виктора Андреевича перевели по работе в другой город, и семья продала дом.

По слухам, следующие хозяева прожили там недолго — не из-за паранормальных явлений, а по вполне обыденным причинам, — а затем дом долгое время снова стоял заброшенным. Сегодня, если верить рассказчице, поделившейся этой историей, дом номер 26 всё ещё стоит в деревне Воскресенское, покосившийся от времени, но крепкий, и местные жители по-прежнему обходят его стороной, особенно после захода солнца.

Несколько лет назад, по словам той же рассказчицы, в дом всё же рискнула проникнуть компания местных подростков, решивших заночевать там на спор. К утру вернулись только трое из четырёх, и все трое отказались объяснять, что случилось с их товарищем. Парень объявился сам, через два дня, бледный, похудевший и совершенно седой, хотя ему не было и семнадцати — но ни тогда, ни позже он не произнёс о той ночи ни единого слова, а при одном лишь упоминании дома номер 26 у него начинали дрожать руки.

И те немногие, кто отваживается подойти ближе, рассказывают, что иногда, в предрассветной тишине, из плотно заколоченных окон второго этажа доносится тихий, едва слышный детский голос, зовущий кого-то по имени.

Только вот имени этого никто разобрать так и не смог.

Как бы то ни было, если ваш путь когда-нибудь приведёт вас в Ярославскую область, в маленькую деревню на берегу тихой реки, и вы увидите старый двухэтажный дом на отшибе, за покосившимся забором — послушайте моего совета.

Не подходите слишком близко.

И уж тем более — никогда не заходите внутрь после захода солнца.