Дом

Глава 1

Я помню дом таким, каким он был до перестройки и новой крыши, — крошечным, двухкомнатным, тесным. На прохудившейся крыше расцветали и разрастались пятна зеленоватого и рыжего лишайника, дождь проникал хитрыми, лишь ему ведомыми дорогами и разливался, где хотел. Жильцов это обычно злило, а я весело шлепала по лужам, поднимая брызги, или подставляла язык под падающие с потолка капли. Обычно они были на вкус, как пыль, но мне это даже нравилось.

Пол в доме скрипел на разные лады. Я любила играть по ночам, — нужно было коснуться каждой половицы и ни разу не повториться. Это, скажу я вам, было очень непросто, — особенно, когда кто-нибудь начинал швыряться чем попало, подозревая, что источник музыкальных скрипов — это кот.

Со временем занятия музыкой мне наскучили, — кроме того, с котом играть было гораздо интереснее. Кот был огромный, черно-белый, с ярко-оранжевыми глазами и очень длинными усами. Мы носились по дому, когда хотели, а когда не хотели — спали на солнышке, свернувшись в клубок. Я пробовала научить кота играть в прятки, но игра выходила нечестной, потому что кот не мог спрятаться внутри стены.

От старого дома осталась только часть фундамента и самые неровные участки стен, ну и, конечно, один из погребов, — самый старый, неглубокий, с осыпающимися стенами. Никто, кроме меня, кажется, не задумывался о том, что у дома есть подземный этаж, а я была маленькой могла пролезть где угодно. Меня не пугало домашнее подземелье, потому что в доме было кое-что пострашнее. Лестница.

У нее были широкие и не слишком крутые ступени. Она вела из кладовой, в которой хранился лишь старый, набитый хламом шкаф, на просторный чердак, который был менее захламленным, чем кладовая, и куда более интересным. На чердаке был земляной пол и по центру было брошено несколько грохочущих досок, по которым можно было пробраться к окну, забраться по стене в верхнюю часть крыши и бродить под потолком по тонким, трепещущим под ногами перекладинам.

А что же лестница? Лестница была железной. Каждый шаг даже самых легких ног отдавался и гудел набатом по всему дому, — тревожно, глухо и зловеще. Я взбегала по лестнице со всей доступной моему небольшому росту стремительностью, не дыша и стараясь не слышать недоброго гула. Я пробовала подниматься по ней босиком, но металл обжигал пятки, и это было во много раз хуже, — а так хотелось забраться выше, как можно выше...

Я любила и всегда буду любить этот дом. Я всегда буду скучать по тем, кто жил здесь когда-то, но особенно — по коту, который умер несколько лет назад. Люди почему-то никак не решались принести в дом другого, и мне самой приходилось шипеть на крыс и прогонять мышей, хотя это, знаете ли, вовсе не моя работа.

У меня всегда были любимчики среди жильцов дома. С тех пор, как не стало кота, я особенно привязалась к девочке, — той, которая повсюду следовала за мной, словно была способна слышать мой голос. Ей было пять, когда мы забирались на высокий забор и бесстрашно прыгали в сугроб, или в одеревеневший от холода стог сена, чтобы скатиться по его крутому гладкому боку. Ей было шесть, когда я помогала ей вырыть пещеру в сугробе и прятаться там от таблицы умножения на восемь. Ей было семь, когда щенок упал в подвал.

Тем летом взрослые часто оставляли подвал открытым, потому что одна из девочек была уже достаточно большой, чтобы не свалиться в него случайно, а вторая еще не умела ходить. Никто не принимал в расчет другое маленькое существо, которое было достаточно бестолковым и любопытным, чтобы забраться на просторную веранду и свалиться вниз, на трехметровую глубину. К счастью, щенок не расшибся, только испугался и заблудился, но я беспокоилась за него, и потому принялась звать девочку, — скорей, скорей, пойдем!

Наконец она закрыла книгу, которую перечитывала уже в третий раз, — синюю, потертую, в измятой мягкой обложке. Я подпрыгивала на месте в нетерпении, — у людей слух не такой острый, и потому девочка долго не могла сообразить, кто и где тихонько, по-детски хнычет. Девочка убедилась, что маленькая сестра спит в своей кроватке, и отправилась во двор. Обе собаки радостно приветствовали девочку, не обратив на меня внимания. Девочка потопталась, закусив губу, и заглянула в собачью будку. Два из трех упитанных щенков сладко спали, как и ее сестра, а третий пропал.

«Ну пойдем же со мной! — умоляла я. — Я покажу! Пойдем!»

Девочка шикнула на поскуливающую собаку, которая выпрашивала ласку и мешала слушать, потом отошла от нее подальше. Собака пророкотала что-то обиженное и вернулась к щенятам. Девочка стояла возле дома и напрягала слух. Наконец она медленно двинулась в нужном направлении, — вошла на веранду и уставилась в прямоугольник, полный чернильной тьмы.

В подвал вела широкая удобная лестница, скрытая под полом, но девочка не смогла бы поднять его, чтобы сойти вниз по ступеням, даже если бы очень захотела.

— Мама! — девочка бросилась во двор, заметалась, распугивая степенных рыжих кур, и наконец вспомнила, что родители наказали ей присмотреть за сестрой, а сами уехали по каким-то своим взрослым делам. Девочка тогда пробормотала «угу», не особенно прислушиваясь к их словам. Они должны были вернуться через четверть часа, но она не могла ждать так долго.

«Может, не надо?» — вдруг испугалась я, когда девочка решительно ринулась обратно к подвалу и снова заглянула вниз. Щенок хныкал где-то далеко в темноте. Девочка протяжно вздохнула, зажмурилась, повернулась спиной к темному провалу и принялась аккуратно нащупывать дорогу вниз, цепляясь за край.

«Осторожно! — приговаривала я, бестолково мечась вокруг. — Не свались!»

Девочка наконец поставила ногу и принялась искать опору еще ниже. Ее пальцы побелели от напряжения, а лицо выглядело очень сосредоточенным. Она чуть не свалилась, спустившись до середины, и я испуганно вскрикнула. Девочка вздрогнула и уцепилась за доски крепче.

«Пожалуйста, осторожнее!» — умоляла я, а девочка уже спустилась вниз и теперь смотрела в густую темноту, в глубину пустого подвала, из которого веяло промозглой сыростью. Я соскользнула по стене и пошла следом, — кажется, темные волосы девочки слегка раздувались от моего дыхания, — но это мог быть и обычный сквозняк. Девочка споткнулась о скрытую в темноте ступеньку и растянулась, расквасив коленку, сердито запыхтела и поднялась, зашагала в темноту, воинственно прихрамывая.

— Эй, ты где? — звала она. Щенок, как назло, умолк.

«Здесь, иди сюда, — шептала я. — Я покажу!»

И она подошла. Нащупала маленький дрожащий комочек, прижала к груди. Щенок снова захныкал, а девочка вдруг осознала, что бродит одна в полной темноте. Ее сердце заколотилось почти так же быстро, как крошечное сердечко щенка.

«Не бойся, — увещевала я ее. — Я тебя выведу.»

Впервые в своей долгой жизни взяла девочку за руку, — ту, в которой не было щенка, — и повела прочь от тьмы, в которой уже заворочались, просыпаясь, безмолвные создания, интерес которых мог оказаться куда менее дружелюбным, чем мой.

«Пойдем, — поторопила я девочку, сжимая ее чумазую ладошку. — Здесь ступенька.»

В этот раз она не споткнулась и перешагнула через невысокий порожек перед выходом из подвала, посмотрела наверх.

«Ты справишься,» — подбодрила ее я и отпустила руку. Девочка оглянулась и посмотрела как будто прямо на меня, а на самом деле — в темноту подвала. Но все же это было волнующе и приятно, — быть почти-увиденной. Девочка тихонько, сердито хныкала, неловко карабкаясь по стене с щенком, которого прижимала к груди.

Я осторожно подталкивала ее вверх, поддерживала, но она и правда справилась сама. Щенок радостно махал куцым хвостиком и облизывал ее лицо, пока она лежала на полу, перегородив ему доступ к подвалу, и тяжело дышала, приходя в себя. Я сидела рядышком, болтала ногами и ждала.

Наконец девочка села, поймала щенка и отнесла его к братьям. Забежала в дом и проверила, не проснулась ли сестра, — ведь она провела в страшном месте вечность, целых четыре минуты. Сестренка все еще спала. Девочка снисходительно хмыкнула и вернулась на веранду. Строго посмотрела на отверстую пасть подвала, шмыгнула носом, а потом, отдуваясь, притащила тяжелую крышку и с грохотом опустила ее на место, оставив бормочущую сонную тьму с носом. Мы победили, — потому что она такая же смелая, как я.

«Давай на крышу?» — предложила я. Девочка посмотрела на дверь, ведущую в кладовую, затем на дверь, ведущую в дом и тоскливо вздохнула.

«Ты права, — согласилась я. — А вдруг маленькая проснется и начнет реветь?»

Я уселась на порог, а девочка вернулась к своей книге, но никак не могла сосредоточиться на чтении. Темнота в подвале недовольно бормотала и ворочалась, потревоженная недолгим присутствием живых. Я тихонько напевала, пытаясь убаюкать ее, но вместо этого заставила зевать девочку. Заметив это, я притихла, глядя на нее во все глаза, а она опять посмотрела как будто прямо на меня, но на самом деле — в открытую дверь, на щенят, которые выбрались из будки и теперь возились, таская друг друга за уши.

Мы ждали очень долго, — минут десять. Родители вернулись, отругали девочку за то, что закрыла подвал и плохо присматривала за сестрой, которая, едва услышав голоса родителей, проснулась и подняла рев. Девочка пожала плечами, забрала книжку и пошла за мной на чердак. Она поднялась по лестнице, стараясь шагать как можно тише, а я взобралась по стене, цепляясь за едва заметные глазу шероховатости.

Мы след в след прошли по поющим сухим доскам и устроились под окном. Девочка со вздохом бросила книгу, глянула в окно и начала карабкаться ближе к перекрытиям. Я залезла первой и повела ее за собой. Нас сопровождал скрип, шорох и вихри сухой пыли пополам с паутиной. Мы выбрались на крышу. Я села рядышком с девочкой, которая улеглась на шифер и закрыла глаза.

— Спой еще, — попросила она негромко.

Да, я любила этот дом, построенный на остатках другого, древнего, полностью скрытого под землей. Я любила беззвучно бродить в темноте, проскальзывая мимо спящих собратьев, которые, наверное, отказались бы признать меня своей, если бы вдруг увидели. Я любила двор, высокий забор и запущенный сад, но особенно сильно я любила крышу. Ее я помню лучше всего, — наверное, потому, что ее видно издалека. Когда девочка покинула дом, ей было четырнадцать. Она смотрела только вперед и ни разу не обернулась, а я шагала с ней рядом, стараясь быть такой же смелой, как она.