Долгая дорога в Лавру

Глава 1

Отважиться жить полной жизнью — это прыгнуть в бездну. Ты не видишь дна, ты окунаешься во тьму и не знаешь, что ждет внизу, но все равно прыгаешь.

***

Я отправилась в путь зимой. Ветер рвал куртку, сдавливал горло, хлестал по лицу. Колючие снежинки вонзались кожу жестко и беспощадно. Я плакала морской водой, замерзая, но не покрываясь льдом. Сердце обнажилось страданиям как никогда прежде.

Хотела ли я этого? Нет. Но в том была нужда. Я могла поступить только так и никак иначе.

Шаг, еще один, еще. Ледяные пальцы сжимали дорожную грамоту. Маленький цветной квадратик семь на десять. С того дня и до последнего километра пути она будет вести меня долгой дорогой к сокровенной цели.

Склонив голову, я вошла в Иверскую часовню. Шла служба. Воздух полнился ароматом ладана. Сердце забилось, как мотылек под прозрачным колпаком. Я повернулась к прилавку с церковной утварью. За ним стояла милая бабушка в пестрой косынке. Улыбаясь лишь глазами, поманила к себе.

Она напомнила бабу Дусю, которая нянчила меня, когда я была малышкой. Мы бесконечно играли в школу, рассаживая плюшевых мишек и кукол рядком на диване. Помню улыбчивое лицо и платочек, который она повязывала под подбородком лихим гусарским узлом.

— Что тебе, милая? Может свечку или образок?

— Грамоту подорожную, пожалуйста, — я волновалась, боясь получить отказ. — В Троице-Сергиеву Лавру иду.

В глазах бабушки вспыхнуло удивление.

— Не холодно ли, внученька? Зима, 120 километров пешком — не шутка.

— У меня теплая шапка, - ответила я тихо. — Дайте грамоту, пожалуйста.

— Конечно, конечно, — бабушка засуетилась, вытащила из-под стола яркий буклет и раскрыла его. — Вот тут все места по пути есть, в них надобно зайти и поставить печати.

Я кивнула и потянулась за грамотой. Бабушка коснулась руки теплыми пальцами и наставила на путь:

— Запомни деточка, даруй свет, и тьма исчезнет сама собой.

Я вдруг охрипла и еле выговорила спасибо. Повернулась к алтарю в глубоком поклоне, перекрестилась и вышла за порог. Меня звала долгая дорога в Лавру.

***

Я шла по зимней Москве, а мои демоны шли следом. Безмолвные стражи не дающие свернуть с пути.

Я вспомнила жесткий взгляд Эдуарда и слова, брошенные в лицо: «Ты мне больше не нужна, убирайся». Его ладонь обожгла щеку, толчок и я ударилась спиной в металлическую дверь. Пластиковая ручка вонзилась в спину, в пояснице вспыхнула болью. Повернулась, распахнула дверь и побежала по лестнице вниз. Вслед полетел мой рюкзак. Дверь захлопнулась. Я ощутила гнилостный смрадный запах на темной лестничной клетке, меня чуть не вырвало от отвращения.

Я тащила себя по городу. Серые дома сливались в грязное пятно, старый снег устилал брусчатку рваными клоками. Справа вспыхнул золотом портал кафе. Я метнулась к нему, но уперлась в широкую грудь демона. Красный, туманный, он бурлил от злости. Она наступал и не давал пройти. Не решившись сопротивляться, я отступила.

Пронеслась по Никольской улице, Цветному бульвару и очутилась у подворья Лавры. Храм казался красной свечой, освещающей серую юдоль мира. Взглянула на демонов, пропустят ли, но те расступились, разрешая.

Церковная лавка нашлась за забором. Внутри обледеневшее лицо стало оттаивать. Из-за пазухи я достала грамоту и протянула старушке. Порывшись в ящиках, она нашла искомое и поставила вторую темно-синюю печать с очертаниями храма.

— Как твое имя? Помолюсь за тебя.

— Озара, — смущаясь ответила я.

— Озаряешь мир?

— Скорее погружаю во тьму, — я отвернулась.

Выскочила за дверь и побежала по улице. Страшно хотелось оторваться от красных демонов, идущих по пятам. Почти всю дорогу я смотрела под ноги, но, когда подняла голову, обомлела. Предо мной выросла долина замерзшей Яузы с перекинутым через нее гигантским Ростокинским акведуком.

Я рванула на мост, демоны оживились и погнались следом. Дыхание прерывалось, легкие не справлялись, но я не остановилась. Только обрадовавшись, что оторвалась, как запнулась и полетела вперед, больно ударив подбородок. Обернулась и села.

Красные демоны слились в одну исполинскую фигуру. Яркие гневные всполохи, узловатые мускулистые руки, широкий торс. Лицо демона обрело знакомые черты. Я задрожала.

Демон надвигался багровея. Убьет меня. Первая мысль – бежать. Пыталась отползти назад, но руки и ноги скользили. Глаза демона сверкали. Он рычал. Нащупала под правой рукой палку и швырнула в демона. Он ловко поймал ее и отбросил.

Казалось, спасения нет, но вспомнила слова бабушки в храме про свет, разрушающий тьму. Я представила как из сердца вырывается луч и летит в грудь демона. Его тело пошло трещинами, а лицо, принявшее облик ненавистного Эдуарда, исказилось удивлением. Крик полный ярости и демон вспыхнул, осыпавшись красным пеплом на снег. Я смахнула капли крови с разбитого подбородка и поднялась. Я знала - он еще вернется.

***

Победа над демоном вдохнула в тело силу. Она несла меня сквозь парки вдоль Яузы. Лишь раз остановилась около храма Покрова Богородицы перекусить капустным пирогом и ароматным травяным чаем. Дальше промахнула весь парк в Медведково и дошла до МКАД. Но лишь перейдя под землей дорогу, я будто переступила черту, за которой все силы разом меня оставили.

Золотое яблоко солнца катилось к горизонту, а предо мной белой скатертью стелилось поле с протоптанной узенькой дорожкой. Усталостью дышала я при каждом шаге, боялась тьмы, что мир укрыть стремилась. Долго ли еще идти?

Впереди явилась темная фигура. Я приняла ее за человека, но присмотревшись разглядела статую Николая II. Царь-мученик подбадривал, внушая, что цель близка. И правда, несколько минут и появился Храм в Тайнинском. Ускорив шаг, теряя сил остатки, но до закрытия успела.

Сидела я в церковной лавке, на коленях грамота, глаза закрыты, приходила в себя.

— Без палок далеко не уйдешь, — услышала глубокий мужской голос и встрепенулась.

Надо мной склонился батюшка.

— Возьми, — он протянул разноцветные лыжные палки.

— Какие яркие! — воскликнула я.

— Они помогут быть в настоящем моменте, — молвил он. — Золотая отпустит прошлое, а лазурная развеет иллюзии будущего.

— Спасибо, — я взяла палки, ощущая, как сквозь них тело наполняется силой.

***

Ночью пришел странный сон, будто я лежу в комнате с белым потолком и белыми стенами. Ко мне заходили белые люди, взмахивали руками в белых перчатках, трогали мое тело и исчезали.

Будильник яростной трелью вырвал из белого сна в темный утренний февраль. Я встала с кровати, и стараясь никого не разбудить собрала вещи и покинула хостел.

Цивилизация проводила до окраины Мытищ, где, насмехаясь над погодой, сверкал ярко красный ТЦ «Июнь». Я попрощалась, перешла автостраду и нырнула в зимний лес.

Сначала шла протоптанной тропой, но вскоре та свернула в другую сторону. В нужном направлении вела лишь свежая лыжня. Тревожные мысли уговаривали вернуться обратно, но я не сдавалась. Ступила на лыжню и опираясь о разноцветные палки пошла вперед.

Солнце щекотало верхушки сосен, напомнившие издалека кокосовые пальмы. Я вздохнула, вспоминая теплую индийскую зиму. Спустя час заволновалась, туда ли иду. Брела по лыжне, надеясь на чудо. Вдруг вдалеке заметила фигуру в голубом лыжном костюме и крикнула:

— Погодите! — и заспешила вперед.

Лыжница дождалась, стояла и улыбалась голубыми глазами с добрыми морщинками.

— Куда идешь, девочка?

— В Троице-Сергиеву Лавру, — тихо ответила я, в ее взгляде зажегся интерес. — Не подумайте, что я сумасшедшая.

— А я и не думаю, — ответила она. — Сама такая же.

Я выдохнула.

— Но почему зимой? — спросила она.

— Я… не могла иначе. Услышала зов и поняла, что так будет правильно. Это сродни… — я зажмурилась, боясь осуждения.

— Сродни одержимости, — закончила она.

— Верно, — я открыла глаза.

— Иди по лыжне, выйдешь к водохранилищу. Дальше в лес не ступай, там ходу нет. Не протоптано, сугробы. Иди вдоль дороги. Потом войдешь в Пушкино, а там и до дачи Маяковского недалеко, печать поставишь и ночлег найдешь.

— Я в Заветы Ильича иду, — заикнулась я.

— Там только через лес, но тропа должна быть. Если заблудишься — ищи синие стрелки, выведут на верный путь. Некоторые я сама рисовала.

— Благодарю, — впервые за день я улыбнулась. В душе стоял перезвон хрустальных колокольчиков.

***

До Заветов Ильича добралась без приключений. Быстро нашла Женькин дом. Потом сидели вместе у камина, грели мои озябшие ноги в полосатых носках.

Женька за десять лет совсем не изменилась — те же длинные каштановые волосы и молодое лицо, будто время ее не коснулось. И пахла она как раньше — лавандой. Как давно я не видела мою любимую подругу.

— Ну, и аромат от тебя, Озарка, — засмеялась Женька.

— Че хочешь. Наковылять по сугробам 26 км, сиренью не запахнешь.

— Сейчас баньку натоплю и пойдем греться, отмываться, потом чай с малиновым вареньем, — мечтательно молвила подруга.

— Непременно, — я кивнула.

— С Эдиком, надеюсь, на этот раз покончила? — сведя брови спросила Женька.

— Покончила, — улыбнулась я, вспоминая как красный демон рассыпался пеплом. — А если надумает вернуться, я его на клочки разорву, вот этими самыми руками.

— Кровожадная ты баба, Озара, — прыснула подруга. — Совсем смотрю осмелела.

После бани мы разогрелись и полезли в кровать пить чай. Женька водила изящным пальцем по печатям в грамоте.

— Какие же все-таки красивые. Жаль я не могу с тобой пойти. Вечно мне тут сидеть.

Я промолчала. Знала, что Женька со мной в лес точно бы не пошла, не из того теста слеплена.

— Ты мне будешь писать или звонить? — спросила я подругу.

— Сама знаешь, что нет, — красивое лицо Жени вытянулось, она выдержала паузу и сказала. — Ты лучше ко мне еще приходи сюда навестить, ладно?

— Постараюсь, — ответила я, но чутье подсказывало, что от меня это не зависит. Мы обе это знали.

Ночью опять мучили белые сны. Как и прежде привиделась белая комната, только в этот раз рядом со мной на кресле дремал духовный наставник, одетый в белый халат.

На утро я собралась в путь. Что-то плохое тогда 10 лет назад произошло на этой Женькиной даче в Заветах Ильича, только я никак не могла вспомнить что. Уходя в Правдинский лес, я бросила прощальный взгляд на Женьку. Она стояла у калитки в одной ситцевой ночнушке в горошек, растрепанная, махала рукой на прощанье, да так яростно, будто мы виделись в последний раз.

***

Морозный воздух звенел. Начался снегопад и мне показалось, что я иду внутри сувенирного шара, которые так радуют деток. Снег сиял под ногами, дятел стучал по древней ели. Я почувствовала в сердце неясную дрожь предчувствий.

Волшебство зимнего леса быстро сменилось темным колдовством царицы льда. Со всей жестокостью она дула меж елей и худых берез, хлестала по лицу, заметала тропу. Прошел час, и чай в термосе закончился. Рюкзак отяжелел, превратившись в глыбу льда, которая тянула наземь, сползая с плеч.

Еще час и пальцы ног онемели. Лес все не кончался. Сугробы стали выше, тропа еле виднелась, с каждым шагом я проваливалась все глубже. Еще миг и я рухну на снег, чтобы больше не подняться. Мой отчаянный крик полетел по безразличному лесу.

К унынию прибавились воспоминания. Я сидела в углу кровати, вжимаясь спиной в стену и накрывшись одеялом по подбородок, а пьяный Эдуард крушил кухню, крича и обзывая идиоткой, которая даже борщ сварить не может. Я спряталась под одеялом с головой и превратилась в дрожащий комок.

В левой руке что-то яростно завибрировало, я опустила глаза и увидела, что золотая палка сверкает и переливается. Вонзаясь в землю, она плавила снег на глазах. Тепло переходило и в ноги. Зима и лето сошлись тогда в одном мгновении. Слезы очищения потекли из глаз горячими ручьями.

Наполненная силами я дошла до привала и раскрыла кулек с бутербродами, свернутый заботливыми Женькиными руками. Это были не просто бутеры, а роскошные сэндвичи. Все, к чему прикасалась подруга становилось чудом. В той же фольге лежал серебряный кулон в виде сердца с гравировкой: «Я всегда буду рядом». В сердце кольнуло.

К вечеру добрела до Мураново. Золотая палка уже не грела, отдав всю энергию в лесу. Усадьба только что закрылась. Касса опустела, а угрюмый охранник отказался пускать внутрь. От усталости я не смогла сойти с места, так и повалилась здесь же на снег перед закрытыми воротами. Ни печати, ни еды, ни ночлега.

***

— Иваныч, ты что, изверг, творишь? — в угасающий мир ворвался звонкий женский голос.

Разлепив глаза, я увидела у ворот полную даму в шубе и цветастом платке.

— Ты стрелку синюю на рюкзаке видел? Девочка — паломник, в Лавру идет. Таким людям помогать надо. Святое дело делают. А ну пускай внутрь. В трапезной полно еды и горячего чая.

— Идем! — она помогла мне подняться и провела внутрь, поддерживая за плечи.

Согретая и наевшаяся, я легла на диван в служебном помещении и провалилась в сон.

Ночью опять странный сон — тьма, свет, взволнованное лицо духовного учителя и снова тьма.

Утром Тамара, так звали смотрительницу Мураново, напоила чаем с молоком и наставляла на путь:

— Иди прямо, не оборачивайся, времени мало. Выбирай короткий путь. Лети как стрела, не сворачивай в лес, слышишь? Дойти, во что бы то ни стало. Не теряй время.

И я понеслась. Послушавшись совета Тамары, срезала путь по дороге, не заходя в лесную церковь в чащобах. Из Мураново всего за час добралась до Артемово. Святые источники встретили как родную. Зашла в купальню, скинула одежду и не думая прыгнула в воду. Холод вонзился тысячей игл в голое тело. Не шевелясь, я посчитала до трех и вылезла. Минута и тело разгорячилась, пришло чувство очищения и обновления. Я оделась и сжав зубы пошла дальше

До Лавры оставалось 24 км. Из Артемово в Хотьково шла по асфальтированной дороге, проложенной через лес. Ноги горели, казалось, время подходит к концу. Не знаю почему, но я чувствовала, что дойти до Лавры надо именно сегодня.

***

Лишь в Хотьково я дала себе отдых. Поставила печать в грамоту и на пол часа вытянула уставшие ноги. А что дальше? Что буду делать, когда дойду до Лавры? Какой смысл в моей жизни после? Не придет ли пустота, когда я достигну цели?

Вдруг мне расхотелось идти. Может быть остаться в Хотьково подольше? Отложить момент встречи с будущими выборами. Отодвинуть возвращение в реальную, но бессмысленную жизнь.

Голубая палка стала жечь ладонь. Тепло поднялось по руке до плеча, перешло в шею и заполнило голову. В тот миг явилась кристальная красота момента «сейчас». Страхи будущего отступили, черная бездна, что была предо мной, превратилось в лазурное море.

Из Хотьково в Троице-Сергиеву Лавру я почти бежала, не останавливаясь ни на минуту. Километры стремительно сокращались. Лишь начался закат, как вдалеке вспыхнули золотом купола Лавры. Сердце радостно билось, поднимая волны восторга. Я бежала по обочине дороги, размахивая палками и захлебываясь от смеха и слез. Лавра была близко. Вот она – символ моего обновления. Протяни руку и коснись. Но один миг изменил все.

Навстречу несся грузовик, я попыталась отскочить, но не успела. Угасающее сознание выхватило красную фигуру демона с лицом Эдуарда за рулем обезумевшей фуры.

***

Я открыла глаза. Белым был мир — стены, потолок, кровать. В кресле сидел учитель, мой проводник в духовный мир, последняя нить, связывающая меня с реальностью.

— Что со мной? Где я?

— В больнице, — он ответил с улыбкой, его глаза сверкали радостью.

— Помню, как шла в Лавру, и грузовик, летящий на меня, — голова раскалывалась. — Давно я здесь?

— Всю зиму, — шепнул он. — Но тебя не сбивал грузовик. Тебя избил Эдуард, ты ударилась головой и впала в кому.

Я ловила ртом воздух. Как? Я ничего не помнила.

— Значит похода в Лавру не было? Я ведь видела Женьку живой, — я захлебывалась слезами. — Почти дошла до Лавры, но тот грузовик.

Я вспомнила демона с лицом Эдуарда. Его не могло быть в реальности. Как же так? Учитель коснулся руки.

— Путь всегда меняет. Ты изменилась?

— Да, — шепнула я.

— Значит, путь был.

— Но был не наяву, — глаза застилали слезы.

— Откуда ты знаешь, что сейчас не спишь?

Я не нашлась, что ответить.

— Так есть ли разница? — голубые глаза Артема были серьезными. — Это тебе, — Он протянул почерневший сверток из фольги.

— Откуда он у тебя?

— Ты сжимала его в руке, когда тебя нашла скорая.

Дрожащими пальцами развернула фольгу. Внутри лежало серебряное сердце с гравировкой «Я всегда буду рядом». Дыхание перехватило, я вспомнила как погибла Женька 10 лет назад.

— Мне нужно побыть одной.

Он погладил меня по голове и вышел.

***

Мы с Женькой сидели у камина и смеялись. Поленья трещали, воздух наполнял аромат сосны и еловых шишек. Огонь бросал яркие блики на оранжевые чашки. Я протянула к камину озябшие ноги в полосатых носках. Будто Холмс и Ватсон мы развалились в креслах и болтали. Строили планы на будущее. Я в шутку представляла, как пойду пешком в Троице-Сергиеву Лавру, по пути навещу Женьку на даче в Заветах Ильича, брошу Эдуарда и заживу новой, свободной жизнью.

Женька тогда взяла меня за руку и сказала.

— Обещай, что станешь счастливой, оставишь садиста Эдика и пойдешь за мечтой, — ее лицо было серьезно, будто она просила принести клятву.

— Обещаю, — шепнула я и обняла подругу, Женечка, родная.

А ночью случился пожар. Дом загорелся как свечка, в одно мгновение вспыхнули шторы, запылал диван. Женька разбудила меня и вытолкала из кровати. Одетые лишь в ситцевые ночнушки в горошек, мы побежали к выходу. Потолок затрещал и стал падать. Женька с силой толкнула меня в дверь. Пластиковая ручка вонзилась в спину, боль вспыхнула в пояснице. Я вывалилась из дома на снег, но Женька не успела. Горящий потолок обрушился на нее, убив в мгновение.

Серые дома сливались в грязное пятно, черный пепел клоками падал на землю. Дом казался красной свечкой на фоне умирающего мира. Крича в безумии, я метнулась к двери, но натолкнулась на демонический огонь. Красный, туманный, он бурлил от злости и не пускал внутрь.

Несколько месяцев я молчала. Сидела в квартире, уставив бессмысленный взгляд в стену. Обещание, данное Женьке, я не сдержала – осталась в болоте старой жизни с Эдуардом. Погребенная заживо на 10 долгих лет, будто умерла с ней в том пожаре.

Я не говорила о Жене ни с кем на протяжении семи лет, пока не встретила духовного учителя. Только ему я смогла открыть секрет, но рассказав однажды, больше не возвращалась к этой теме.

Но теперь все изменилось. Мне многое предстоит. Я гладила пальцами серебряное сердечко и шептала.

— Обещаю стать счастливой. Обещаю, родная.