Доктор, смерть и дьявол

Глава 1

Дышало жаром июльское утро. Предстояло немало дел, но я не мог отказать себе в удовольствии забежать в манившую прохладой полутёмную избушку дедушки Велия, чтобы услышать одну из его бесчисленных восхитительных историй. Все они повествовали о стародавних временах, изобиловали странными словечками и страшными подробностями. Самое то для мальчика моего возраста.

Избушку с трёх сторон обступал древний густой Каррийский лес. Говорят, в его чащобах водились девятиглавые змеи и василиски, от одного взгляда которых кровь превращается в лёд. Дедушка никогда не пугал меня ими, но и не отрицал их существования, пряча улыбку в седых усах. Я верил, что у него с чудищами что-то вроде договора о ненападении, поэтому иногда позволял себе немного постоять под тяжёлыми чёрными ветками, вглядываясь вглубь и замирая от страха, прежде чем нырнуть под спасительную крышу родного дома.

Раньше дедушка встречал меня у порога, теперь всё чаще я заставал его лежащим на кровати под одеялом. Поэтому сначала я подметал пол, мыл чашки, заваривал травы и лишь затем стремглав бросался на кровать с горящими глазами, требуя очередной сказки. Дедушка Велий обнимал меня, теребил за вихры, притворно отнекивался, будто бы всё, что помнил, давно рассказал, да многое позабыл, но я ни секунды не сомневался, что запас его историй неисчерпаем. Вот и сегодня, вдруг сделав серьёзное, даже немного страшное лицо, он изменившимся, напевным голосом начал новую быль.

Давным-давно в далёкой многолюдной земле жил доктор. И не какой-нибудь там деревенский костоправ — лекарь от бога, мастер на все руки, талант, каких поискать. Не было болезни, которую он не знал и не мог одолеть. И что за доброе при этом имел сердце! Со всех концов стекались к нему измождённые хворями страдальцы — никому не отказывал, всем помогал и делом, и советом, и просто сердобольным взглядом. Странствовал много по свету, видел несправедливости людские и печалился, что даже его подвижнический труд лишь капля в море.

Но кто похвалится, что измерил горе человеческое? Глубже оно самой глубокой бездны. Пришла на землю страшная чума, какой не видывали никогда. Люди мёрли целыми городами. Ещё вечером ты ложился здоровым, а на утро просыпался в кровоточащих язвах и от дикой боли к полудню испускал дух. Вопли страждущих и стенания их родных пропитали, казалось, воздух, и некуда было скрыться от кошмара наяву.

С самых первых признаков поветрия доктор все силы положил на борьбу с ним. Не смыкая глаз, он ухаживал за больными, поил отварами, успевая изучать и сам коварный недуг. После месяца напряжённейших трудов им было найдено верное лекарство. Это было сложное и дорогое зелье, но оно действовало, люди поправлялись. Чувствуя, что силы на исходе, доктор призвал добровольных помощников и передал им рецепт и оставшиеся средства, чтобы немедля отправились они на все стороны, спасая ещё живых. Сам же впал в глубокий обморочный сон.

Через три дня очнувшись, поехал доктор по следам своих посланников — поддержать словом и делом. Но куда бы он ни прибывал, везде видел лишь смерть и запустение. Никто не успел собрать все ингредиенты и сварить достаточное количество эликсира: всех раньше валил безжалостный мор. Только один доктор был как будто заговорённым, хотя сам в спешке и возбуждении не догадался выпить лекарства ни капли. В отчаянии великий лекарь снова бросился в битву с врагом, но и время было упущено, и помощников более не находилось, и запас снадобий совершенно иссяк. Смерть победила.

Стоя посреди груды обезображенных тел, неспособный помочь ползущим к нему последним страдальцам, в ужасе понимая, что подобное происходит в тысячах городов и сёл, куда ему не добраться, доктор громко вскричал, проклиная костлявую старуху, запросившую непомерную цену с человечества, и требуя ответа. И ответ был ему дан.

Явилась перед доктором высокая, поразительно красивая женщина с властным, гордым лицом, представившись смертью. И с такими словами обратилась к нему она:

— Нет-нет, не за тобой пришла, но — к тебе. Давно наблюдаю — и восхищаюсь. Как ловко ты уводишь смертных из-под моей руки! Ты, может, думаешь, что это соперничество, что я забавляюсь, забирая десятерых там, где ты спасаешь одного? Ах, как ты заблуждаешься! — Женщина вздохнула. — Есть у меня сын, единственная любовь моя. Он страшно болен, и нет предела его мучениям. Вот зачем мне нужны живые души — только они ещё смягчают его боль, только ими он жив и иногда улыбается мне. Ах, я бы всё отдала за его счастье, от всего отказалась! Спаси же его, лекарь! — Смерть порывисто сжала доктору руку — и было её касание холодным, крепким и пьянящим. — Излечи моего сына, избавь от страданий, тогда не нужно мне будет лишать людей жизни, отступлю от них навсегда, и станут они здоровы и бессмертны, как заповедано по изначальному закону бытия! Ну же, соглашайся, я знаю — о том твоя тайная вера и надежда.

Поражённый доктор молчал. Велико было искушение, грандиозна награда, но можно ли доверять смерти? Да и справится ли он? Неужели чёрная богиня, похищавшая великих лекарей прошлого, не предлагала им того же? Значит, не сдюжили они, куда там ему! Но ещё раз оглядев горы трупов и корчившиеся тела вокруг, он понял, что не может поступить иначе.

Смерть одним мановением руки подняла его в воздух, и они полетели на запад. Долго летели, пока не прибыли к огромному древнему вулкану. Жерло его вело в самые недра земли, и чем ниже спускались они, тем горячее был ветер снизу, тем оглушительнее непонятный грохот, тем страшнее крики и стоны кругом. Наконец ход раздался, и показалась обширнейшая пещера — вся в кровавых отблесках и жарких огнях. Они продолжили спуск к тому, что лежало в её центре. О, какое чудовищное зрелище открылось ошеломлённому доктору!

Перед ним громоздилось человекоподобное существо невероятных размеров — саженей десяти длиной. Его голову венчали мощные кривые рога, лес тонких острых шипов рос на руках и груди. Но самое страшное было то, что всё тело покрывали чудовищные струпья и язвы, где копошились омерзительные черви толщиной с ногу человека. Ручьями сочилась сукровица и пузырился гной, целые куски плоти отваливались и повисали на полусгнивших жилах. Существо неестественно шевелилось, смердело и издавало леденившие душу протяжные стоны.

— Да это же дьявол… — белыми губами прошептал доктор.

— Мой сынок! — заблестели глаза смерти. — Мой бедненький!

И столько было любви и нежности в её голосе, столько страсти и теплоты во взгляде, что доктор, хотевший было решительно отказаться от её предложения, считавший неприемлемым для себя врачевать инфернальное зло, прикусил язык. Когда же он увидел, как смерть распахнула чёрные одежды, обнажила идеальной формы груди и оттуда полился млечный поток проглоченных душ… как он достиг отвратительной щели, что была ртом дьявола, и тот совсем по-младенчески захныкал, зачмокал ртом, почуяв мать и пищу, а с ней временное избавление от страданий… — тогда доктор воскликнул:

— Пусть мне придётся выходить хоть легион бесов, это всяко будет правильнее, чем то, что творится сейчас! Смерть, я готов, не щадя живота, лечить твое исчадие, насколько хватит знаний и сил. Ты же предоставь мне всемерную помощь и поддержку, да смотри, соблюди уговор, коль удача улыбнётся мне!

— Будет тебе помощь и поддержка, какая только пожелаешь, — с дрожью в голосе отвечала женщина, — а от своего слова я никогда не отказываюсь!

Хлопнула она в ладони, и тотчас изо всех углов и щелей полезли черти и бесенята, до того доктором невидимые. Кто-то торопливо прятал за спиной карты, кто-то хватал крюки и начинал стаскивать с дьяволова тела извивавшихся червей, изображая, как примерно он трудится, но от спешки попадая крюком чаще в самого сатану, исходившего воплем, — да что с тех бесов было взять, смерть давно уже махнула на них рукой! Только с появлением доктора изменилось всё.

Начал доктор с того, что построил вокруг дьяволовой туши крепкие помосты, приладил лебёдки и отвесы, дабы к любой части иметь удобный подход. Заказал смерти горы всевозможных химикалий: селитру, серу, сурьму, натрон, поташ, киноварь, ярь-медянку, глауберову и каменную соль, лауданум, «железную тинктуру» и прочая; бочки уксуса, спирта и вина; тюки трав со всего света. Всё это бродило, варилось, выпаривалось и настаивалось в огромных котлах и чанах, благо огня вокруг было вдоволь. Каждому чёрту и бесу нашлось своё место и занятие — сперва невзлюбили они такой порядок, огрызались, лодырничали, но потом ничего, привыкли, даже как-то втянулись, при деле себя почуяли, при смысле.

Конечно, врачевание поначалу продвигалось тяжело, со скрипом. Много раз от горьких настоев и едких припарок восставал дьявол, буянил, рушил помосты и опрокидывал чаны — приходилось браться заново. Первые месяцы никаких улучшений заметно не было — всё так же гнил и смердел пациент, всё так же требовал душ и ждал прилёта мамочки. В особенно безрадостные минуты, когда всё валилось из рук и казалось бесполезной затеей, доктор поднимался на высокий уступ пещеры и выслушивал от смерти уже в десятый, наверное, раз её скорбные излияния:

— Неужели ты считаешь, будто я не думала, как покончить с мучениями моего малыша? Может, действительно, лучше ему не страдать, лучше упокоиться в мире на веки-вечные!? Но не получалось. Не могу я дать гибель тому, кого породила, забрать то, что из меня же и вышло. Бывало, вся в слезах надолго улетала я из пещеры, бросив его на произвол судьбы; тогда недуг одолевал его ещё сильнее, и он так кричал, что этот вопль достигал меня в самых отдалённых странах. И я возвращалась снова. А перед тем забирала душ побольше, чтобы хоть как-то поддержать бедняжку. Так по земле прокатывались моровые язвы и мировые войны…

Ничего не отвечал доктор, лишь спешил вниз испробовать новый рецепт, сварить новое снадобье; дорог каждый час, потому что каждый час умирают люди, которые могли бы жить вечно. Всё в его руках…

Бежали годы… Доктор сгорбился, сильно постарел, ослаб. Зато на удивление слаженно и споро трудилась его бесовская команда, так что ему было достаточно нескольких слов, чтобы задать им работу на день и знать, что она будет в точности выполнена. Больной ощутимо шёл на поправку: не стонал, улыбался, мог подниматься и сидеть, осмысленно крутил головой и заигрывал с чертями. Раны затянулись, гниение отступило, смрад исчез. А самое главное — дьявол начал расти, вымахал вдвое прежнего, раздался в плечах. Смерть не нарадовалась на своего детинушку, прилетала много чаще и всё рассыпалась в благодарностях доктору.

Однажды, когда дьявол сумел встать на ноги и сделать несколько неуверенных шагов, смерть, наблюдавшая за этим в компании доктора, порывисто схватила его за руку (совсем как тогда) и поцеловала её. И был тот поцелуй холодным, крепким и пьянящим. Доктора проняло; показалось ему, что сейчас подходящий случай обратиться к смерти с давно лелеемой просьбой.

— Отпусти-ка ты меня, смертушка, на землю, к людям, ненадолго! Давно не видел я человечьих лиц, не слышал детского смеха, хочется мне пройтись под солнцем, подышать хлебным полем, посидеть у ручья… А здесь бесы справятся, вон они у меня какие шустрые, вышколил их, диву даюсь как!

Странно поглядела на него смерть и отвела взгляд.

— Ах, не ко времени твоя просьба, милый лекарь! Нужно мне вскорости отлучиться, на кого же оставлю я сыночка родненького? Бесы без пригляда распоясаются, за старое возьмутся, а вдруг новый приступ? Вдруг обострение, по-вашему, рецидив? Обожди немного, вернусь, тогда и решим…

Пожал плечами доктор, из врождённой интеллигентности не стал спорить, настаивать, нужно так нужно.

Через какое-то время (смерть успела смотаться туда-сюда пару раз) вторично просит он её отпустить на землю — пусть на денёчек-другой! Опять ему отказывают, находя новые уловки.

И в третий раз подходит доктор к смерти, как только возвращается она из своих жутких странствий и милуется с румяным дьяволом. Ах, отмахивается смерть, не сейчас, не сейчас…

Заподозрил доктор неладное, нахмурился, задумался. Решил своего часа дождаться.

Вновь умчалась смерть за следующей жатвой, а у доктора уж всё готово. Растёр и вскипятил он особое зелье, всыпал в разверстую пасть дьявола — что тут началось! Звериный рёв, судороги, пена у рта, точно кончается нечистый! Бесы прыгают кругом, не знают, что делать, орут без толку. Один доктор спокоен — набил трубочку табаком и говорит рассудительно:

— Знаю, знаю такое. Это умбра асини, страшная хворь! Ежели вы, черти, сейчас же не доставите меня на землю, где растёт скипидар-трава, лишится ваш повелитель последнего разума, аки каракатица морская жить будет.

В ужасе запричитали бесы, заплакали:

— Скажи нам, мил человек, где та трава растёт, да какая она, мы мигом обернёмся!

— Дурачьё, не найдёте вы скипидар-траву; неприметная она совсем, только по вкусу я её и определяю. Как же вам вкус-то передать? Короче, несите меня наверх без промедления!

— Да нельзя тебе наверх, хозяйка строго-настрого запретила! — воют бесы.

— Ах так! Ну, посмотрим, что с вами смерть сделает, коли сынок узнавать её перестанет. Да она с вас три шкуры спустит, в свиней обратит и нищим на стол подаст!

Видят бесы, делать нечего, дьявол ревёт-кончается, — охнули, хрюкнули, подхватили доктора и понесли. Вылетели из жерла вулкана, а там ночь — звёздная, красивая. Вдохнул доктор свежий воздух полной грудью — как десяток годов скинул. Куда нести, — бесы спрашивают, — поскорей бы! — А вон к тем огням, — отвечает, — город там, видимо, с него и начнём.

Но чем ближе подлетали они к огням, тем больше подозрений на душе у доктора роилось. Огни те пожарищем оказались — горели дома, смрад стелился по улицам, трупы валялись неубранные и непогребённые. Что такое, думает доктор, война у них тут, что ли? А ну, черти, несите меня в другую сторону, нет тут скипидар-травы.

Полетели в другую. Снова огни — снова пожар, чад, трупы… И ни одной живой души. И в третьей стороне — так же. Недоумевает доктор.

— А ну, черти, говорите, что здесь происходит?

— Так это, — рассеянно отвечают бесы, думая только о том, как бы побыстрее найти траву и вернуться домой раньше хозяйки. — Вестимо, смерти рук дело. Ты же сам видел, растёт наш великий и ужасный, поправляется, всё больше питания требует, вот мамаша и старается. Почитай, всю землю уже и погубила, мало где живые остались, да и тех скоро заберёт — на десерт!

И видя, как ужас застилает глаза доктора и искажает его лицо, простодушно добавляют:

— Да ты не пужайся, подумаешь! На что эти людишки годны-то были, только небо коптили…

Давно уже бесы считали доктора своим, «подземным», потому и отвечали так беспечно, по-свойски.

Но доктор, доктор… Ещё до конца не веря, отказываясь понимать и принимать, утробным рыком погнал он бесов всё выше и выше, под облака, чтобы больше увидеть.

И увидел. Повсюду, куда хватало взора, стелился дым, подсвечиваемый кровавыми отблесками пожарищ; горели деревни, города, страны; горела земля, корчась и умирая в муках. Ад явился на белый свет, и свет стал тьмою. Тогда вскричал доктор, как насмерть раненный лебедь, и вырвался из лап чертей, камнем падая вниз.

Захлопали бесы крыльями, бросаясь вдогонку, поймали было — да разве удержишь того, кому жизнь не мила? Грохнулся оземь доктор, переломал все кости, вытекла кровь из жил, чёрная пелена застила глаза…

— Нет! — послышался грозный нечеловеческий голос; чья-то рука сорвала ту пелену. — Не беру я тебя! Нужен ещё, не до конца выздоровел мой сыночек, ишь, чего удумал! — Смерть наклонилась к посеревшему лицу доктора и поцеловала его в губы, запечатав живую душу внутри мёртвого тела. И был тот поцелуй горячим, крепким и бодрящим…

— А о людях печалиться не резон. Прошло их время. Теперь заменим их новым племенем — да хоть теми же бесами! А что: шустрые, работящие, власть уважают — землёй всяко лучше распорядятся. — Эй, бесы, хватайте-ка лекаря, ставьте все клизмы и примочки, какие есть, и чтоб через месяц ходил как миленький!

— Найдётся на тебя управа, — через силу прошептал доктор. — Бог покарает тебя!

— Бо-о-ог? — насмешливо протянула смерть. — А ты думаешь, кто папаша моего ребёночка? Слишком впечатлительным оказался, не мог смотреть на уродство и мучения нашего малыша, убежал на небо и закрылся там, дабы не слышать его крики, а заодно людские стоны и мольбы. Так и сидит там в запертой башне, тешит себя ангельским пением... Не смог он вылечить сына, а ты смог. Получается, ты настоящий бог, сотворивший чудо, я молиться на тебя буду, лекарь.

— Нет, — отвечал доктор кровавыми губами, — не бог я, но дьявол, сущий дьявол! — И знание моё дьявольское, и дело моё дьявольское, и гордыня моя дьяволова! И место мне в аду, ты права, на веки-вечные, на веки-вечные…

— Что, так и сидит там, внизу? — вздрогнул я, представив мрачные подземелья, инфернальные костры и доктора среди них — почему-то до сих пор с изломанными, искривлёнными руками-ногами, точно паук в углу паутины.

— Так и сидит, — спокойно подтвердил дедушка Велиал, гладя меня по рожкам. — А ты беги, беги, дел, поди, по горло, а солнце-то уже во-о-он как высоко! Затемно не задерживайся, мало ли что. И крылышки в лесном озере не мочи, глупость это всё, не вырастут они скорее!

Я с сожалением оглянулся на свои кожаные перепонки, которые никак не вытянутся настолько, чтобы я мог летать, как настоящие взрослые бесы. Приходится вот бегать, будто детсадовец какой-то, а мне ведь целых девять! Зато бегаю я быстрее всех, даже Люську обгоняю. Люська это старший брат мой, Люцифер, значит.

— Деда, так я побёг? Завтра приду ещё, не скучай! — и я выскочил на залитую солнцем поляну, всю пропахшую мёдом и травами, наполненную жужжанием таинственных насекомых, полную радости и жизни. Эх, как славно жить, а уж как славно будет летать! Может, люди потому злые и бедные были, что летать не умели? Мама говорит, они лодыри были, не умели на земле работать — если я буду лениться, тоже человеком стану. Нет, не хочу человеком быть, ещё попаду в ад! Лучше побегу поскорее, столько нужно успеть. На мельницу наведаться, к кузнецу Вельзевулу за новой подковой заскочить, у тетки Мамоны кабаки поспели… Бес — он же как пчёлка: день-деньской трудится!