Добро пожаловать в АД

Глава 1

«Сны – лишь божественная причуда, им нужно внимать, стараться понять, но никак не бояться», – приговаривала бабушка каждый раз, когда в детстве меня настигали кошмары. Эта «книжная» цитата (либо её собственная выдумка – уж не знаю), несмотря на тот факт, что понять её я был не в силах, всегда успокаивала меня, словно долгожданный лифт возвращала мою душу из мрачных грёз в мир реальный, расслабляла охваченные судорогой мышцы. Сопровождалась она её неестественно нежными, едва улавливаемыми поглаживаниями моих непослушных волос, нередко мокрых от пота и страха. Пара-тройка минут подобной трансовой терапии, – и от беспокойства не оставалось следа. Я поворачивался на другой бок, без каких-либо усилий закрывал глаза, хоть минуту назад это казалось невозможным, и крепко засыпал, не вспоминая пережитое… не вспоминая, по крайней мере, той же ночью.

Но отчего-то даже ей, единственному человеку, с которым мы словно были связаны неведомой нитью, отличной от связующей со всеми остальными родными, и который действительно мог меня успокоить, я не рассказывал об истинных причинах моих переживаний. Возможно, потому, что до определённого момента я и сам не особо их понимал в силу множества факторов: незрелости, неумения говорить с самим собой, масштабного ужаса, проникающего вглубь с каждым новым кошмарным сном, извлечь который не представлялось возможным ни в моменте, ни впоследствии. Осознав же, то ли в силу возраста, то ли надуманной мудрости, я, вероятно, решил, что такое лучше оставлять при себе и никому, даже бабушке, не рассказывать. Если бы я не был таким глупцом, у меня наверняка было больше шансов понять то, с чем мне приходится иметь дело сейчас. Наверняка у меня был бы шанс чувствовать что-то помимо безудержного ужаса и неуёмного страха…

Вокруг была кромешная тьма. Настолько чёрная, что порой на её фоне возникали фантазийные образы жутких, неописуемых существ и фигур, вряд ли когда-либо представленных на страницах книг. Я подумал, что это игра, ибо подобного рода картинки, явления обычно возникают, если сильно надавить на глаза. А потому страх, скопившийся в районе кадыка, так и не сумел вырваться наружу. Я оставил его внутри, а затем проглотил, ещё не понимая, где оказался и что меня ждёт.

Фокус с крепко запертыми на минуту глазами не сработал: открыв их, предварительно с усилием протерев, надеясь, что ночная червоточина рассосётся и явит мне силуэт комнаты, я не увидел ровным счётом ничего. Означало это только одно: я нахожусь во сне, и, судя по мрачному нарративу и ширящемуся чувству опасности, сон был далеко не сладким. Ясно понимая, что затея – пустышка, я всё же попытался осознать себя, проснуться, но, как и предполагалось, у меня ничего не вышло. Уже тогда, не ведая, что откроется глазам уже спустя пару минут, среди сотен мыслей, кружащихся в голове и вызывающих разрозненный спектр эмоций, я заприметил одну, отсылающую меня в глубокое прошлое. Кошмарное прошлое, которое я не хотел вспоминать и тем более проживать заново.

Когда надо мной, издав предупредительный гул, включилась лампочка, всё встало на свои места. Мир вокруг, словно очнувшись от долгого сна, принялся оживать прямо на моих глазах: некогда бежевые, а ныне выцветшие, покрытые грязью и сажей стены довольно затрещали при виде гостя, в щелях, трещинах, по всей длине сопровождающих коридор, зашуршали черви, а прогнившие половые доски, в которых, – я чувствовал, – копошились мокрицы, будто только сейчас заметившие меня, ощутимо просели, буквально на мгновение лишив меня равновесия. Это был тот самый коридор, тот самый, противно жужжащий тусклый свет, та самая бесконечная дорога с бесчисленным множеством дверей, ведущая, вне зависимости от того, какую выбрать, прямиком в ад…

Впереди включилась ещё одна лампочка, осветившая, помимо продолжения злосчастного коридора, первую дверь, располагающуюся по правую руку. Отдалённо припоминая, что произойдёт дальше, я, не дожидаясь, пока первая лампочка начнёт гаснуть, интуитивно двинулся вперёд. Половицы издали протяжный скрип, и дверь, едва я с ней поравнялся, слегка приоткрылась, призывая меня заглянуть. За неимением выбора я притронулся к затёртой бронзовой ручке: «Сны – лишь божественная причуда», всего лишь чёртова причуда…

Открывшаяся мне картина не была пугающей. Осенний вечер, незнакомая улица с рядами старых низкорослых домов, девочка лет шести, одетая, казалось, совсем не по сезону, вприпрыжку следующая за своим молодым отцом. Атмосферу неподдельного уюта, добра и тепла того самого осеннего вечера я будто бы мог ощутить, только протянув руку. Но отчего-то сделать это, пересечь невидимый барьер, установившийся в районе дверного проёма, я не мог. Явившиеся мне люди, не оборачиваясь, следовали вперёд – в противоположную от меня сторону. Вот только разделяющее нас расстояние не увеличивалось, а напротив только уменьшалось, и у меня с каждой секундой появлялось всё больше возможностей разглядеть детали. МНЕ ЭТО НУЖНО! Не помню для чего, но знаю, что они важны. Не прекращая о чём-то увлечённо беседовать, отец и дочь постоянно засматривались на окружающие их дома, заразительно смеялись, находя примечательными свои наблюдения, время от времени беспричинно ускорялись, следуя наперекор мягкому ветру, – и ничего в этой жизни, казалось, не было способно помешать их идиллии. Но эта идиллия, по крайней мере лично для меня, вдребезги разбилась, столкнувшись с одной единственной мыслью, случайно влетевшей мне в голову, в которую я почему-то сразу поверил: этот русоволосый, лет двадцати с небольшим мужчина не был ей отцом…

Перед тем как дверь с оглушительным хлопком закрылась прямо перед моим лицом, я успел заметить, как он, разительно переменившись в лице, силой повёл девочку куда-то на задворки одного из домов, а некогда завораживающее закатное небо почернело в унисон его гадким мыслям.

Времени на то, чтобы обдумать увиденное, у меня практически не было. Как только я вновь оказался в коридоре, единственная лампочка, висевшая надо мной, стала мерцать, а в паре метров от неё загорелась новая, призывающая двигаться дальше. «Как всегда», – пронеслось в голове, но никакого значения этой фразе я не придал, ибо на уме были лишь страх, отвращение, сочувствие. Я поспешил покинуть область, что вот-вот погрузится во тьму, и подошёл ко второй двери. Моё внимание сразу же привлекло то, что она сильно отличалась от первой: серая краска была почти неразличима, её изрезали тысячи трещин разного диаметра, похожих на реки, стелящиеся по карте мира, а в её центре, там, где обычно располагается зрачок, был вырезан символ, напоминающий то ли крест, то ли букву «Т». В этот раз дверь не открылась, но что-то подсказало мне даже не пытаться дёргать за ручку, и я, приблизившись к ней, вслушался.

Где-то там на другой стороне вёлся ожесточённый спор. Два голоса: мужской и женский никак не могли о чём-то договориться, что-то решить. Предмет спора был мне не ясен, голоса, как и многие детали в прошлом видении, долетали до меня словно из какого-то туманного вакуума, в который невозможно было ни всмотреться, ни вслушаться. А потому создавалось впечатление, что говорят они на незнакомом наречии. Порой, не внося ничего примечательного, я слышал отдельные понятные мне слова и словосочетания: «породила», «садист», «высшая цель». Впрочем, спустя минут пять диалога я всё-таки сумел сделать одно предположение: разговор вёлся между матерью и сыном, причём, судя по гулкому басу, не маленьким, но и не совсем взрослым. Затем из-за двери стали доноситься звуки плача, и прежде чем кто-то на той стороне хлопнул дверью, я сумел расслышать чёткую фразу женщины, выкрикнутую навзрыд: «Никогда не думала, что в твоих ангельских голубых глазах буду видеть лишь зло!»

Далее, когда за дверью, словно внезапно прерванная песня, оборвался плач, свет начал меркнуть, и я нерешительно двинулся вперёд. Этот проклятый коридор, уродливый кошмарный сон! Что он меня хочет?! Для чего он показывает мне всё это? Что здесь, мать его, можно внимать, что понимать? А? Бабушка, может, ты ответишь мне на этот вопрос? ИЛИ Я ДОЛЖЕН ВЕЧНО СЛЫШАТЬ ТВОИ СЛОВА, КОТОРЫЕ НЕ МОГУТ ПОМОЧЬ… Но мои мысли, вмиг охваченные леденящим страхом, замерли при виде следующей двери. Свет, как и полагалось, включился ровно в тот момент, как я покинул мерцающую область. Справа вновь была дверь. И её такую же потрескавшуюся от времени серую поверхность покрывали пятна красной краски, вызывающей внутри меня ни на что не похожее оцепенение. Лишь спустя минуту до меня наконец дошло, что на самом деле это далеко не краска, а брызги крови. Сейчас, когда кошмар, помимо странных видений, внедрил в своё повествование новую деталь – свежую кровь, мне стало как никогда не по себе. Если жуткие образы, призраки и прочие потусторонние существа были, скорее, естественной частью моих кошмаров, то кровь, столь натуральная, глубоко-красная, появлялась в них крайне редко, и когда появлялась – непременно вызывала в моём теле бесконтрольный тремор.

Глядя на трясущуюся руку, я стоял напротив двери, переводил взгляд от одного подтёка к другому, понимая, что видеть то, что находится за ней, не желаю. Но сон взамен моей трусости немедленно дал мне ответ: коридор содрогнулся, с потолка посыпалась штукатурка, а единственный источник света на мгновение погас, как бы намекая, что такими темпами я скоро могу лишиться и его, – этого нельзя допустить. Собрав волю в кулак, я, решительно не замечая только образовавшуюся у порога лужу крови, открыл дверь, и яркий свет, льющийся из-за неё, на несколько секунд ослепил меня. Затем, постепенно, в проёме стала вырисовываться картинка, непередаваемо страшная экспозиция убийства…

Уже знакомый мне по первому эпизоду русый мужчина, постаревший на несколько лет, сидел на табурете, склонив голову вниз и впившись окровавленными руками в волосы. Он ёрзал, постоянно заглядывался на руки, иногда будто бы пытался избавиться от них, как бы это ни звучало: он выбрасывал кисти в разные стороны, бился ими о рядом стоящий стол, пронзительно визжа от каждого такого удара. Затем детали окружения стали отчётливыми – и помимо интерьера старенькой, три на три, советской кухни, я заметил причину его истерики. И тогда, на миг поддавшись рвотному порыву, я чуть было не ввалился в эту самую кухню. Именно. Меня и моё видение теперь не разделял невидимый барьер, а потому по чистой случайности я только что мог оказаться лицом к лицу с омерзительным убийцей, совершившим одно из самых страшных деяний. Только что, буквально пару минут назад, эта погань лишила жизни единственную женщину, которой было на него не плевать. И он не просто убил её в порыве гнева, ярости, безумия. Он бесчеловечно её обезглавил!

Сначала, после первого удара кулаком, её тело осело возле подоконника, почти что обмякло, но в нём ещё были силы сопротивляться, кричать. Она попыталась встать, зацепившись за край стола скользкими от крови пальцами, но он, разозлившись ещё сильней, не позволил ей это сделать. Два… Три… И кроме сдавленного стона никакого иного звука она издать уже не могла. Пыталась, но словно отбитые молотком для мяса губы, напоминавшие кровавый мякиш, оказались не в силах раскрыться, а вмиг пересохшее горло попросту не смогло шептать. Но этого её сыну показалось мало. Ни секунды не медля, он обратил свой взор к стойке с ножами. Да, потрёпанными жизнью, порой сточенными практически до основания, но по-прежнему необычайно острыми, ведь всю сознательную жизнь, проведённую в этой хрущёвке, мужчина чуть ли не каждодневно ими занимался. Он точил их, чтобы в этот момент они не имели права его подвести. И они не подвели.

Через несколько минут, когда судьба женщины была решена, и мужчина вновь предстал передо мной в своём начальном, разбитом состоянии, я понял, что ошибся. Почему-то вначале мне показалось, что он раскаивается в содеянном, не может вынести самого себя, совершившего непростительный поступок, боится уготованного для него наказания. Но я даже подумать не мог, что его последующая истерика будет связана совсем с другим фактом. Тем фактом, что процесс первого в его жизни убийства вышел весьма кровавым, а оттого ему отвратительным…

Но что это? Его глаза, до недавнего беспорядочно оглядывающие окровавленные руки, теперь направлены на меня – невидимого, как я считал, наблюдателя его жизни. Он обвёл дверной проём взглядом, лишь на долю секунды остановив его на уровне моей руки, так и не убранной с внутренней части наличника после едва не случившегося падения, и почти равнодушно посмотрел на меня. Почти… Ни удивления, ни страха, ни даже толики непонимания – в его глазах не было ничего, кроме жажды убийства. Скривив лицо до такой степени, что в нём мало что осталось от человеческого, он вскочил, ещё больше ощерился и бросился на меня.

Невиданный всплеск адреналина заставил меня прийти в чувства. Правая рука, ведомая страхом смерти, стремглав перекинулась с наличника на ручку двери и со всей силы дёрнула её на себя. В моменте мне даже казалось, что я слышу скрежет костей и скрип сухожилий, – настолько быстрым и сильным было её движение. Дверь захлопнулась. Ни грохота, ни попыток её открыть с обратной стороны не было, несмотря на то, что убийца по инерции должен был в неё врезаться. Ужасающее видение и его неожиданное продолжение оборвались, как только портал в тот мир закрылся, – именно так я считал первые секунды…

Но затем… затем поблёскивающая бронзовая ручка провернулась. Так естественно, спокойно, что поначалу, пока истинный ужас, и без того бурлящий во мне, окончательно не пробудился, я просто стоял и глядел на неё, позабыв обо всём на свете. Когда же передо мной с кухонным ножом наперевес возник ОН, нагло ухмыляющийся, словно доподлинно сознающий ситуацию, в которой мы с ним очутились, в которой он был охотником, а я беззащитной жертвой, я побежал. А ОН устремился за мной, как и полагает кошмару, ехидно посмеиваясь, что-то крича вслед.

Как только мы устремились дальше – по коридору, несчётное количество лампочек, прежде спящих, разом вспыхнули, осветив путь и множество-множество дверей. В момент, когда я пробегал мимо каждой из них, они распахивались, словно от резвого сквозняка, в попытках показать мне каждое из совершённых им деяний. Деяний, которые в виде маленькой мысли могут прийти далеко не каждому больному разуму. Поистине чёрных деяний, которым ОН посвятил всю свою жизнь.

Я заставал его в совершенно разных ситуациях, случившихся в разные периоды его жизни, в совершенно разных амплуа и маниакальных интерпретациях: от ненасытно жестокого серийного убийцы до каннибала, некрофила, банального по сравнению со всеми остальными ролями садиста, животноненавистника. И что самое страшное, каждая из его версий, заметив меня, покидала свою дверь и жаждала добраться до единственного в этом мире человека, не являющегося им самим.

Я бежал дальше. Из-за топота сотен ног позади вскоре до меня перестали долетать звуки моего собственного хриплого дыхания, окончательно сбившегося, а коридор всё не заканчивался и не заканчивался. Порой гул, состоящий из смешков, криков и презрительных фраз, слившийся в единый поток ненависти, начинал приближаться, я, словно вспоминая для чего бегу, ускорялся, хоть прежде и казалось, что сил на это уже нет. Изо всех сил я боролся, боролся со сном, природа которого мне была неизвестна, боролся с усталостью, отчаянием и ужасом, что одновременно пытался меня сковать и в тот же момент, с каждой секундой этого адского марафона, пробуждал во мне волю к жизни, к настоящей жизни.

Спустя несколько минут моё лицо исказила гримаса радости. Именно гримаса, ибо в единении все чувства и окружающие меня факторы стали похожими на неудачную выпечку, внешне непривлекательную, зато вкусную внутри. Я улыбнулся, а непрекращающийся последние минут двадцать писк в ушах куда-то пропал. Я почувствовал облегчение, ведь на горизонте, всего через десять или двадцать дверей, которые тоже необходимо было преодолеть, виднелся конец коридора. То ли проём, то ли дверь – мне было практически неважно, что ждёт меня там, главное, чтобы этот кошмар кончился, отпустил меня. Последний метр я бежал практически расслабленно, как профессионал-легкоатлет, что постепенно сбавляет темп. Орда, следовавшая за мной по пятам, растворилась, и это было для меня лучшим сигналом: сон подходит к своему логичному завершению. Самая последняя дверь коридора, та, что должна была вернуть меня в реальный мир, разительно отличалась от прочих: не было ни трещин, ни сколов, ни пугающих знаков и отметин.

Не медля, я провернул ручку и дёрнул дверь на себя. Никакого прохода за ней не оказалось. Было лишь… Зеркало. Мрачное, запятнанное временем и грязью зеркало, которое, несмотря на обилие света, хоть и недостаточно яркого, отражало всё неестественно тускло. И мне, столь долго следующему к выходу, столкнувшемуся с самым губительным разочарованием, вероятно, стоило бы тотчас упасть на колени, закричать от ярости, безумия и отчаяния. Стоило бы. Уверен, будь я немного в других обстоятельствах, так и случилось бы. Но моё внимание практически сразу привлёк другой факт, гораздо более пугающий, нежели возможность остаться здесь навсегда. Сквозь потемневшее зеркало проглядывались уже знакомые и оттого ужасающие детали: русые, с небрежными завихрениями волосы, постаревшее, но всё ещё узнаваемое лицо, яркие голубые глаза…

«Сны – лишь божественная причуда, им нужно внимать, стараться понять, но никак не бояться»