До встречи в Ленинграде

Глава 1

«Здравствуй».

Написав на желтоватой бумаге огрызком карандаша одно слово, механик-водитель танка Т-34 гвардии младший сержант 69 Танковой бригады Алдан Алиев словно споткнулся об это приветствие. Его сослуживцы пишут в письмах домой «Здравствуй, родная… любимая… дорогая моя…». Все эти эпитеты не годились для той женщины, которой писал письма он.

Алдан задумчиво уставился в окно хаты, где их расквартировали. Свет из окна выхватывал в холодной зимней ночи только сугроб под окном и беснующуюся круговерть метели. Январь 1943 года был суров к солдатам обеих армий, столкнувшихся здесь у крупного железнодорожного узла – поселка Касторное Курской области.

Убавив пламя коптящей керосинки и плотнее запахнув шинель, Алдан продолжил:

«У меня все нормально. Командованием поставлена задача – окружить вторую немецкую армию, - подумав, уточнил: - (12 дивизий). Наступление планируем начать из под Касторной».

Он опять остановился. Крутил в заскорузлых пропахших соляркой пальцах карандаш и думал: «Ей это не интересно. Это не надо…». А про что тогда писать? Про то, что освобожденный район больше полугода находился в оккупации? О том, как касторенские девчонки-комсомольцы Шура Шмыкова и Наташа Лемберг собирали сведения о численности и нахождении немецких частей, артскладов, устраивали диверсии? Что Наташу вместе с её семьей немцы угнали в плен, а Шуру замучили прямо здесь? О том, как заживо зарыли в землю председателя Мелавского колхоза? Про то, что творилось в концлагере у поселка Олымский?

«Это тоже не надо. Ни к чему… «Здравствуй»… плохо получилось. Некрасиво». По правде сказать, ласковых слов он никогда не знал и не говорил. Просто хотелось дотянуться до своей «спутницы жизни», утешить, согреть что ли. Их невероятно долгая жизнь, о которой слагали легенды воины Темной и Светлой сторон, теперь могла оборваться в любой момент. А он ей так вот сухо: «Здравствуй».

«Проходят столетия, а я все не знаю, как её называть», - думал он каждый раз, начиная письмо. В их случае слово «столетия» не было метафорой.

За окном все завывала метель. И если прислушаться к ней, отбросив тиканье ходиков в избе и посапыванье спящих товарищей, может показаться, что это вовсе не вьюга, а вздохи прибоя. И станет по-особому тепло, как в тот летний день, когда он в первый раз её увидел.

Чайки кружились над водой, и солнце почти закатилось… У венецианской пристани недалеко от площади Сан Марко мерно покачивались длинные узкие гондолы с загнутыми кверху носами.

Шел тысяча шестьсот… ах, вспомнить бы, какой год от Рождества Христова.

Перед новоиспеченным Инквизитором Ла Серениссима Республика братом Даниэлем и палачом Венецианской Инквизиции стояла очередная подозреваемая в колдовстве.

Палач смерил женщину взглядом, и, с видом знатока, прицокнул языком:

- Славянка…

На итальянский манер её звали Паолина. И следующие несколько лет она провела в темнице под кампаниллой - колокольней Святого Марка.

В итоге Постановлением Суда Высших Сфер Инквизитор брат Даниэль и секретный агент под кодовым именем «Кампанилла» «за выдающиеся заслуги, веру и верность» были награждены «долгими летами, правом свободного передвижения и выбора занимаемой должности в Департаментах Стражей всего Света».

Стражи Псы Господни – благородные оборотни издавна вели борьбу с демонами: «карателями», «помощниками», прорывавшимися на землю «палачами», колдунами и ведьмами, а также всеми другими лукавыми порождениями тьмы. Даниэль не был урожденным Стражем и превращениями в крылатого пса его не наградили. Полине, как бывшей подданной Преисподней Державы, этой привилегии тем более не полагалось. Зато пожалованные им обоим «долгие лета» оказались бесконечно долгими, так результативно работал их тандем. Годы не оставляли следов на их вечно молодых телах.

Они отправились путешествовать. Даниэль побывал на своей родине в монгольских степях, где обрел родственников и настоящее имя – Алдан. Посетили и родные для Полины берега Днепра. Ведомства Стражей, наслышанные об этой паре специалистов по истреблению нечисти, наперебой звали их к себе. Но, после долгих странствий, Даниэль и Кампанилла избрали своим домом молодую столицу Российской Империи город Санкт-Петербург. Возможно потому, что своими бесчисленными каналами он напоминал им Венецию.

Здесь они пережили разлуку Первой мировой, революцию, гражданскую войну. И вот их страну постигла новая беда – вторжение гитлеровских войск.

Еще с приходом советской власти отношения между Церковью и правительством стали крайне сложными. Стражей еще больше засекретили, и теперь каждый помимо своей основной деятельности по розыску и поимке демонов был должен работать «в миру», то есть на светских предприятиях для прикрытия.

К возмущению Стражей, на фронт их не пустили, а тех, кто вопреки распоряжению Департаментов уходил самовольно, строго наказывали. В тылу им тоже хватало работы, особенно на оккупированных и осажденных территориях. 8 сентября 1941 года германская армия полностью перерезала сухопутное сообщение Ленинграда со страной. Полина в это время работала по специальности – врачом психиатрической клиники. Отоварив карточки, и заботливо укутав скудный провиант в пуховый платок, чтобы не остыл, она спешила на Кировский завод. Алдан дневал и ночевал у станка под бесконечными артобстрелами и бомбардировками. Завод снабжал фронт тяжелыми танками серий КВ и ИС, самоходными артиллерийскими установками и многим другим, но все равно, вынужденные «отсиживаться в тылу» Стражи негодовали.

И вот в декабре 1941 года произошло настоящее чудо – по приказу Сталина на самолете «Дуглас» был сделан облет Москвы с Тихвинской иконой Пресвятой Богородицы. Это могло означать лишь одно - между советским правительством и Ведомством Высших Сфер было установлено перемирие.

Департаментами Стражей незамедлительно были даны распоряжения о призыве в ряды Красной армии. Полине, как опытному психологу, Ленинградским Департаментом было поручено написать вдохновляющую речь для уходящих на фронт. Та была не в восторге от задания, но все же написала речь, которую никто толком не запомнил. Кажется, там говорилось, что всем братьям-Стражам суждено подняться и уверовать в свой карающий меч.

В последний раз Алдан взглянул на Полину, покидая их квартиру на втором этаже дома старинной планировки с просторными лестничными пролетами и перилами узорной ковки.

Она стояла на пороге исхудавшая, измученная. Зеленоватые с золотыми лучиками глаза потускнели, в них поселилась мрачная тревога.

- Пиши мне, - коротко сказала она вместо прощания.

Глава 2

Устало «клюнув носом», Алдан проснулся. Сдвинул ушанку на затылок, поскреб начавшую обрастать голову. Это еще ничего. Вот летом в части завелись какие-то неуловимые насекомые. Все тело покрывалось красными точками укусов и неумолимо зудело. Полевые бани не всегда поспевали во время.

«Керосин перевожу, - подумал он. - Надо дописать. Она ждет».

А вдруг уже не ждет? Страх всколыхнулся в глубинах души, где прятался, прикрываемый повседневными заботами и бедами. Блокада Ленинграда до сих пор не прорвана. Недавно дошли слухи о том, что фашисты расстреливают пациентов психиатрических клиник и интернатов на захваченных территориях. За жизни врачей тоже никто не мог поручиться.

Если Стражи присоединились к красноармейцам не сразу, то демоны свирепствовали на этой войне с самых первых минут. Без счета демонов-карателей в человеческой форме подавали пример жестокости и безнаказанности настоящим людям. Демоны-помощники соблазняли отчаявшихся и губили души сотнями. Даже бесплотные нечистые духи нашептывали всем и каждому нечестивые мысли, плодили трусов, мародеров, насильников и предателей.

Стражи всегда были в меньшинстве по сравнению с темными силами. Демоны вылавливали их особо, как среди мирного населения, так и в бою.

Земского Стража, приписанного к Мелавскому колхозу и служившего там председателем, зарыли живьем. Зверствам венгерских карателей под Воронежем не было числа – мирных жителей нещадно грабили насиловали и расстреливали, пойманным партизанам вырезали на руках и спинах пятиконечные звезды, выжигали глаза и бросали умирать в ямы, придавливая лошадиными трупами и засыпая землей. Приказ генерала Ватутина: «Венгров в плен не брать» разнесся по советским частям молниеносно, и с венграми поступали соответственно.

Будучи Инквизитором, Даниэль и сам выносил смертные приговоры. Но только после тщательного расследования и ни разу не ошибся – все осужденные были демонами.

Не ошибся благодаря «Кампанилле». Осужденная на смерть и выдающая своих подельников одного за другим, она предоставляла все новые и новые показания, раскрывала все новые схемы интриг и преступных связей, все говорила и говорила… Допросы превратились в беседы. Выросший в аскетичном одиночестве Даниэль питался этими разговорами, её голосом, жестами, мимикой, выразительными взглядами. Ему самому почти не приходилось говорить – она понимала все и так. Время проведенное в темнице под колокольней, оставляло в нем чувство наполненности, тепла и уверенности в своих силах. Год проходил за годом, а Даниэль все не подписывал её смертного приговора. Ведь может завтра, она расскажет еще что-нибудь ценное.

Историю о Шахерезаде он узнал значительно позднее…

За долгое время службы их союз оброс былями и небылицами. Стражи не святые. Ничто человеческое им не чуждо. Например, желание перемыть косточки сослуживцам. Над Алданом с Кампаниллой посмеивались и за глаза строили версии одну скабрезнее другой, почему они, живя вместе, не имеют детей и даже не регистрируют брак.

А разгадка проста – никакого брака не было. Веками они жили бок о бок, но в разных комнатах, не нарушая пространство друг друга. Возможно, на них повлияла ниспосланная благодать долголетия или же сама Полина, сведущая в психологии, так выстроила их общение. Иногда вечерами, беседуя на кухне или в гостиной, они держались за руки или она опускала голову ему на плечо. Но не более.

Если беседовать было не о чем, они читали друг другу вслух, сидя на полу прислонясь спиной к спине. Как же ему не хватало тепла её спины теперь! Как нарастал и кипел в груди гнев на врага, из-за которого он с ней в разлуке.

Задыхаясь от пороховых газов, сходя с ума от скрежета стали и грохота двигателя в танке, замерзая в землянках, жестоко страдая от голода и усталости, он чувствовал, как разгоралась в нем ярость, проходя через все тело несгибаемым раскаленным добела стальным стержнем – тем самым карающим мечом, в который он уверовал теперь. Алдан верил - каждый бой приближает долгожданную встречу. Они встретятся и снова будут чайки кружить над водой, теперь уже ленинградских каналов.

Сначала их переписка шла очень живо. Однополчане завистливо качали головами, видя, как их механик, угрюмый и молчаливый казах распечатывает очередной треугольник из дома. Но вот уже несколько месяцев он писал в пустоту. Провожал встревоженным взглядом фронтовых почтальонов. Теперь, получая письма, сослуживцы прятали глаза, а некоторые даже норовили сочувственно похлопать по плечу. Но он не верил. Не хотел верить. И продолжал писать.

Она просила отправлять письма как можно чаще. Наверное, хотела поддерживать то, что их связало изначально – долгую беседу. В письмах была многословна, задавала много вопросов. Он отвечал коротко, зато писал ей часто.

Еще она просила, чтобы он очень подробно описывал происходящее с ним, называл ощущения и чувства: холодно – жарко, страшно – интересно, грустно – весело. «Чтобы эмоции не застаивались внутри, а выходили. Так ты будешь более устойчив к трудностям». Но Алдан прекрасно знал, что причина не только в выходе эмоций. Она хотела точно представлять, что он пережил, чтобы составить «историю болезни». Чтобы понимать, как общаться с ним, когда он вернется, как помочь адаптироваться к мирной жизни после «длительной травмирующей ситуации». Потому что она – психиатр. До мозга костей.

«Ну да, сейчас! – подумал Алдан. – Нашла дурака. Так я тебе все и расписал. Хитришь? Ну вот тебе за это!».

Он продолжил письмо:

«Вчера была прекрасная погода. Мороз и безветрие. Солнце яркое и чистое. Слепило глаза. Небо очень высокое и голубое. Дышалось легко. Много нетронутого снега. Сверху лежали рыхлые плоские хлопья и отражали солнце, - он на несколько мгновений задумался, - как крохотные зеркальца. Когда солнце почти закатилось, тени от предметов стали сине-фиолетовые. Вышел за деревню на луг к замерзшей речке, а там тишина. Везде тишина. Вокруг. Оглушительная. Снял шапку и слушал, стоял. И не слышал ничего. Совсем. Очень странно было. Небом высоким, как крышкой накрыли. И тишиной. И все вокруг неподвижно. Совсем.

Такой был хороший день.

А так все нормально. Скоро отобьем станцию Касторную».

Алдан снова «споткнулся». Как закончить? «Жди меня»? Он никогда не выпрашивал её верность. «Обещаю вернуться»? Он не мог обещать то, в чем не был уверен. Поэтому просто подписал внизу страницы:

«До встречи в Ленинграде».