До сигнала

Глава 1

Мать умерла во вторник, а в пятницу позвонила на автоответчик.

Илья услышал её голос, когда стоял на кухне с мусорным пакетом в одной руке и банкой прошлогоднего варенья в другой.

— Илюша, ты только не пугайся.

Банка выскользнула. Он успел прижать её к животу; жестяная крышка больно врезалась под рёбра. На тумбочке у окна мигала красная двойка.

Старый автоответчик мать не выбрасывала лет двадцать. Серый пластик пожелтел по краям, кнопка PLAY стёрлась до белизны. Телефон рядом был отключён со вчерашнего дня: Илья сам выдернул провод, когда начал разбирать квартиру.

— Завтра придёт женщина из сорок восьмой. Синюю миску принесёт. Возьми, не забудь.

Щёлкнуло. Мать пошевелилась возле трубки — Илья различил шорох её домашней кофты, той, с костяными пуговицами.

— И в маленькую комнату не заходи.

Прозвучал короткий сигнал. Автоответчик замолчал.

Илья поставил банку на стол и посмотрел на аппарат. Первое сообщение он слышал утром: рекламный робот предлагал поверку счётчиков. Второго тогда не было.

Он нажал PLAY.

— Илюша, ты только не пугайся.

После длинной фразы мать чуть втянула воздух. В последние месяцы она так и говорила: будто перед каждым следующим предложением приходилось сперва решить, стоит ли оно воздуха.

На дисплее появилась дата: «16:43. ПТ.»

Сегодня.

Телефонный шнур лежал на полу. Илья поднял его, повертел в пальцах, затем выдернул из стены питание автоответчика. Двойка погасла.

В коридоре пахло пылью и мазью для суставов. Он открывал окна ещё вчера, но октябрьский воздух только остужал запах. Мать втирала мазь перед сном, сидя здесь, на кухне, и ставила босые ступни на нижнюю перекладину стула. На полу остались две вытертые полосы.

Илья завязал мусорный пакет.

Маленькая комната находилась в конце коридора. Когда-то была его детской. Теперь мать держала там коробки с обувью, сломанный пылесос, швейную машинку и отцовские инструменты. При последнем её звонке оттуда доносился стук. Илья ещё спросил, не затеяла ли она ремонт. «Да коробка упала», — ответила мать.

Дверь была закрыта. Он прошёл мимо, не дотронувшись до ручки.

До вечера разобрал два шкафа. Несколько раз возвращался на кухню, но аппарат не включал. К ночи решил, что утром просто не заметил двойку. Дата сбилась. Мать звонила когда-то давно.

Про миску она могла говорить каждую неделю.

* * *

В субботу в половине одиннадцатого позвонили в дверь.

Илья проснулся на диване, с затёкшей шеей. Пока шёл открывать, растирал щёку, на которой отпечатался шов подушки.

За дверью стояла грузная женщина в малиновом халате под пальто. В руках держала синюю эмалированную миску. На боку белел скол размером с ноготь.

— Вы Илья? Сорок восьмая квартира. Я у Тамары Петровны брала, ещё летом. Всё вернуть собиралась…

Она замолчала, глядя на его футболку, потом сказала:

— Соболезную.

Илья принял миску обеими руками.

— Мама вас просила принести?

— Нет. Я сама всё собиралась. Вчера вот достала, думаю, сколько можно держать чужое.

— Вчера во сколько?

— Да не помню я. А что?

Он покачал головой. Женщина постояла ещё немного и ушла. Илья закрыл дверь, поставил миску на пол. Потом поднял: мать бы не оставила посуду возле обуви.

На кухне светилась красная единица.

Оба провода лежали там, где он их бросил. Илья прижал палец к дисплею. Красный свет просвечивал сквозь подушечку, аппарат был холодным.

Он нажал PLAY.

Мать кашлянула — два коротких звука в кулак.

— Миску поставь в нижний шкаф. Не выбрасывай, хорошая ещё. И деньги мои возьми. Они не в матрасе, не смей смеяться. В зимнем сапоге. Правом.

Илья перестал удерживать край миски. Она стукнулась о стол. Он вспомнил, как перед похоронами вынимал из кошелька матери последние купюры, а потом всю ночь считал расходы в телефоне.

— Илюша…

Он придвинулся к динамику.

— Что бы ты там ни услышал, дверь в маленькую комнату не открывай. Оно сначала просит знакомым голосом.

Из динамика донёсся тихий удар. Мать вдохнула, но следующего слова не было слышно: в конце коридора тоже стукнуло.

Илья нажал STOP.

Постоял, держа палец на кнопке.

Тук.

Буднично, негромко. Как будто внутри сдвинули коробку и упёрли её в дверь.

Он оставил миску на столе, натянул ботинки и вышел из квартиры.

До вечера просидел в кафе через дорогу. Дважды набирал номер друга и оба раза сбрасывал. Написал: «Ты занят?» Получил: «На работе. Что случилось?» Начал писать и удалил ответ, не отправив.

Домой вернулся после девяти. На лестнице пахло жареным луком. За стеной ругали ребёнка за уроки; мальчик что-то возражал сквозь плач. Илья постоял, слушая, и только потом вставил ключ.

В квартире ничего не изменилось. Дверь детской оставалась закрытой.

Он достал с антресоли зимние сапоги матери. В правом лежал свёрнутый пакет. Внутри — пять тысяч рублей, два доллара старого образца и записка:

«НА ПОХОРОНЫ НЕ ТРАТЬ. ЖАЛКО».

Илья сел на пол. Большим пальцем расправил загнутый угол бумаги. Мать обвела слово «НЕ» дважды; во второй раз ручка продавила лист.

Он засмеялся. Попробовал прочесть записку вслух и не смог закончить. Рот оставался растянутым, а воздух входил короткими рывками, царапая горло. Он прижал бумагу ко лбу и просидел так, пока ноги не затекли.

В маленькой комнате провели ногтем по двери.

Один раз, сверху вниз.

Илья убрал деньги обратно в сапог. Поднялся, держась за стену, и придвинул к двери тяжёлый стул. Спинка вошла под ручку. Он надавил, проверяя, не выскользнет ли.

Ночевать лёг на диване, в одежде.

* * *

В воскресенье стул стоял на месте. На автоответчике горела единица.

Илья налил воду в турку. Открыл банку с кофе: на дне осталась коричневая пыль. Он долго скрёб её ложкой, потом высыпал в раковину. Миска всё ещё стояла на столе. Он убрал её в нижний шкаф и только после этого нажал PLAY.

— Ты с Леной поговори. Скажи, чтоб пока не приезжала.

Илья опёрся ладонями на стол. Мать всегда защищала бывшую невестку, даже когда Лена съехала и он целый вечер объяснял по телефону, кто в их семье виноват.

— Не надо с ней ругаться. Она не виновата, что ты такой упёртый.

— Мам…

Слово вырвалось само. В динамике что-то хрустнуло. Илья почувствовал, как заложило правое ухо, и несколько раз сглотнул.

— Слушай до конца, — сказала мать. — Не перебивай. Пока идёт запись, молчи. Что бы ни спросили. Дождись сигнала.

Он отнял руки от стола. На белом пластике динамика остались две серые точки: слюна вылетела, когда он произнёс слово.

— И если позовут из комнаты — не отвечай. Оно повторяет всё, что услышит.

Шум усилился. Сквозь него донеслось:

— Ему надо, чтобы ты…

Мать замолчала. В динамике ещё некоторое время шло дыхание, потом пискнул сигнал.

Илья ткнул пальцем в ухо. Подушечка была влажной. Он понюхал её, вытер о штаны.

Телефон на столе завибрировал. Лена.

Илья дождался, пока вызов прекратится. Через минуту пришло сообщение: «Я завтра заеду. Надо забрать альбомы. Ты их не выбрасывай, пожалуйста».

Он написал: «Не приезжай». Удалил. Набрал: «Я сам привезу».

Отправил.

Из маленькой комнаты сказали:

— Правильно.

Илья выронил телефон. Тот упал экраном вниз; угол стекла сухо треснул.

Он оказался в коридоре раньше, чем успел решить, куда идёт. Стул подпирал ручку. Между спинкой и дверью торчала нитка с обивки.

— Мам?

За дверью что-то приблизилось. Половица скрипнула у самого порога. Илья шагнул назад и задел пяткой плинтус.

— Илюша, убери стул. Мне тяжело.

Так она говорила последние недели, когда просила помочь подняться с кровати. Слово «тяжело» произносила на выдохе и чуть усмехалась, извиняясь за своё тело.

Илья уже протянул руку к спинке. Пальцы легли на знакомую выщербину в лаке. Он отдёрнул их.

— Мне тяжело, — повторили из комнаты.

Он попятился на кухню, нажал ладонями на уши. Через кости челюсти голос слышался отчётливее.

— Я же просила тебя приехать раньше.

Этого мать не говорила. Последний месяц он приезжал раз в неделю, иногда реже. Работа, встречи, пробки. Она каждый раз отвечала: «Не тащи себя через весь город, я не развалюсь».

А потом развалилась.

— Я одна была, Илюш.

Он ударил кулаком по столу. Боль отдала до локтя. За дверью засмеялись; воздух должен был кончиться, но смех тянулся дальше, становясь всё тоньше.

Илья схватил куртку. В прихожей оглянулся: из-под двери медленно выползала нитка. Длинная, с комочком стульной обивки на конце. Он дождался, пока нитка перестанет двигаться, и вышел.

На этот раз снял номер в гостинице. Сидел на краю кровати, не разуваясь. В правом ухе пульсировало. Когда он прижимал к нему ладонь, пальцы пахли сырой тряпкой.

К вечеру решил больше не возвращаться. Позвонил агенту, которого советовала Лена, но в воскресенье тот не ответил. Илья написал про продажу квартиры, положил телефон на тумбочку и лёг поверх покрывала.

Проснулся уже в понедельник от звонка соседки.

— Илья, вы дома?

— Нет.

— А кто тогда ходит? Всю ночь. И стул ваш по полу таскают. У нас же всё слышно.

Он сел. В номере пахло разогретым в коридоре завтраком.

— У вас там телевизор оставлен? Тамара Петровна как будто…

Женщина оборвала фразу.

— Илья?

Он отключился и набрал такси.

* * *

Входная дверь была заперта. Замок цел.

Стул лежал в коридоре на боку. На паркете от него тянулись две светлые борозды. Маленькая комната была приоткрыта на толщину пальца.

Илья не переступил порог квартиры. Повернул ключ обратно, собираясь закрыть дверь.

На кухне щёлкнул автоответчик.

— Илюша, ты только не пугайся.

Он удерживал дверь локтем. В голове ещё стояло решение не входить. Потом мать закашлялась — долго, с влажным надрывом. Такого кашля он ещё не слышал.

— Воды бы, — сказала она.

Илья отпустил дверь.

На тумбочке горела единица. Он остановился у кухонного стола; оба провода валялись на полу. Динамик потрескивал, мать пыталась отдышаться.

— Я всё думаю, как тебе сказать. Ты будешь злиться.

Илья полез в карман за телефоном. Рука не слушалась: он вытащил вместе с ним гостиничный ключ и уронил на пол. Экран высветил время — 11:18. От Лены ничего не пришло. Он сунул телефон обратно; гостиничный ключ остался на полу.

— Ты ведь давно мои сообщения не слушал. Звонил сразу на мобильный. Я тебе оставляла, оставляла…

Он помнил. На рабочем телефоне месяцами висели непрослушанные записи. Мать звонила туда, когда он не брал личный: «Может, ты хоть возле стола сидишь».

— Эти сообщения были здесь раньше. До больницы ещё. Я их слушала. Миску велели забрать. Деньги убрать. Я делала.

Илья смотрел на дверцу нижнего шкафа.

— А в последнем был твой голос.

Пауза. Короткий скрежет, словно трубку проволокли по столу.

— Ты плакал. Просил открыть маленькую комнату. Я говорю: ты же на работе. А ты оттуда: «Мам, открой». Маленький совсем, как тогда, когда я в ванной закрывалась.

Илья почувствовал, как язык прижался к нёбу. Он вспомнил мать с полотенцем на плечах, запах краски для волос и собственный кулак на запертой двери.

— Я открыла.

Он ждал сигнала. Вместо него мать сказала:

— Ты на похоронах справа стоял. Лена тебе платок давала. Ты не взял. Зачем ты так с ней?

Илья отступил от тумбочки.

— Нет.

— Да, — ответил динамик.

В правом ухе лопнуло что-то маленькое. Он согнулся, прижимая ладонь к голове. Боль прошла под скулой и спустилась в шею. Во рту появился вкус железа.

— Ты всё неправильно понял, Илюша.

Он ударил по STOP. Голос оборвался посреди слова. Илья стоял над аппаратом, не убирая пальца. Из-под ногтя выступала кровь: кнопка треснула и защемила кожу.

Слово закончилось у него за спиной.

Илья смотрел в чёрное стекло микроволновки над столом. В отражении у кухонной двери стояла мать. На ней было похоронное платье. Ворот сидел криво: перед закрытием гроба Илья сам поправлял его, но край всё равно завернулся внутрь.

Она держала руку у губ. Палец прижимал нижнюю губу к зубам, слишком сильно, до белой полосы. Потом рука опустилась и указала в коридор.

Из маленькой комнаты донеслось:

— Мам, открой.

Илья зажмурился. Его голос. Лет десяти. С тем коротким всхлипом, который он старался проглотить, чтобы мать не слышала, что плачет.

— Я боюсь.

Сзади пахнуло влажной шерстью. Что-то коснулось его затылка. Кожа на шее собралась в мелкие складки под холодным пальцем.

— Не отвечай, — шепнула мать.

В стекле её губы не двигались.

Илья сжал зубы и пошёл к выходу. Сначала боком, цепляясь пальцами за столешницу. Отражение повернулось следом, но запоздало: его плечо уже было в дверях, а материнская рука ещё тянулась к прежнему месту.

Он увидел, как она опустилась. Медленно, не находя затылка.

В коридоре горел свет. Входная дверь оказалась закрыта. Илья ухватился за ручку, дёрнул. Полотно отошло на ладонь и встало.

Цепочка.

Он её не накидывал.

С площадки донёсся голос Лены:

— Илья? Открой, это я.

Он увидел её через щель. Серая куртка, красный ремешок сумки. Она наклонилась, пытаясь разглядеть его лицо.

— Отойди, — сказал он.

Из кухни повторили:

— Отойди.

Его голосом.

Лена выпрямилась. Илья рванул цепочку. Палец попал между звеном и пазом; сорванная у кнопки кожа зацепилась за металл. Он потянул ещё и почувствовал, как ноготь отделяется от мяса.

Лена что-то говорила. Он не разбирал слов. Чужое дыхание стало слышно в его собственном горле: каждый раз, когда он пытался вдохнуть, кто-то рядом тоже втягивал воздух, на долю секунды раньше.

— Беги, — выдавил Илья.

Из коридора у самого плеча сказали:

— Беги.

Цепочка выскочила. Дверь ударилась о стену.

Погас свет.

Илья протянул руку к красному ремешку. Пальцы прошли по холодной пряжке. Он сжал её, но в ту же секунду его взяли поперёк рёбер, под обе руки. На грудь легли пальцы; они встретились у грудины, хотя ладони упирались ему в спину.

Воздух вышел весь сразу. Илья открыл рот, не сумев вдохнуть снова. Пряжка выскользнула. Сквозь открытую дверь было видно прямоугольное окно лестницы.

Потом окно качнулось и ушло в сторону.

Где-то впереди Лена вскрикнула.

— Бежим, — сказал Илья.

Он не почувствовал, как шевельнулись губы.

* * *

Лена спускалась, держась за перила. В темноте она ударилась виском о его подбородок; теперь возле уха щипало, туда стекало что-то тёплое. Илья бежал рядом. На первом пролёте он схватил её за локоть так сильно, что она выругалась.

— Отпусти.

Пальцы разжались не сразу.

На втором этаже горела лампа. Лена остановилась под ней, прижавшись спиной к стене. Илья тянул её дальше.

— Что там было?

— Не знаю. Пойдём.

Она вгляделась в него. На щеке тянулась красная полоса, воротник куртки завернулся внутрь. Он дышал ртом. От дыхания пахло сыростью, как от шарфа, который долго сушили в закрытой комнате.

— У тебя мама там стояла.

— Она умерла.

— Я её видела.

Он поднял руку, собираясь взять её за плечо. Лена отшатнулась. Илья остановил ладонь в воздухе.

— Платок, — сказал он.

Она не поняла.

— Ты давала мне платок на похоронах. Я не взял.

Лена смотрела на него. Бумажная пачка до сих пор лежала в её сумке: она достала её в четверг возле гроба и сунула обратно. Потом дома убирала из сумки пропуск, чеки, мокрые перчатки, а пачку оставила.

Сверху скрипнула дверь.

Лена взяла его за рукав.

На улицу они вышли вместе. До машины оставалось метров двадцать. Никто не бежал следом, но Лена никак не могла попасть ключом в замок; наконец вспомнила про кнопку на брелоке. Илья сел рядом и захлопнул дверь. Она заблокировала замки.

В машине было холодно. Лена включила печку, но на руки ещё дул ледяной воздух. Она потёрла висок. На пальцах осталось немного крови.

— Я же написал, чтоб ты не ехала, — сказал Илья.

— Телефон в машине оставила. Вчера договаривались, я и приехала.

Она достала его из подстаканника. На экране стояли непрочитанные сообщения.

— Ты когда приехал?

— Только что.

Илья смотрел на дверь подъезда. Пальцы его левой руки лежали на колене. Правую он держал под бедром.

— Покажи руку.

— Потом.

— Ты мне куртку кровью измазал.

Он вытащил кисть. Указательный палец был цел. Лена перевела взгляд на красные мазки возле своего локтя.

— Другую.

На левой руке тоже не было раны. Под ногтями сидело что-то тёмное.

— Носом, наверное, — сказал он и провёл ладонью под носом. — Поехали.

Лена завела двигатель. Они отъехали от дома и остановились на выезде со двора. Нужно было пропустить автобус. Она смотрела на его жёлтый бок и ждала, когда откроется дорога.

Телефон в подстаканнике завибрировал.

Илья.

Она повернулась к пассажиру. Он глядел вперёд.

— У тебя где телефон?

Он похлопал по карманам.

— В квартире остался. Не бери.

Вызов кончился. Лена выехала на дорогу. Через несколько секунд пришло голосовое сообщение.

— Не слушай, — сказал он.

Лена убрала ногу с газа. Справа показалась пустая остановка. Она свернула к бордюру и остановилась, не выключая двигатель.

— Что происходит?

— Лен.

Пассажир наклонился к ее телефону. Она взяла его первой, опустила ближе к двери. Двенадцать лет они прожили вместе. Илья умел врать с обидой: сперва отворачивался, потом начинал объяснять, почему она не имела права спрашивать. Сейчас он просто сидел, чуть подавшись вперёд, и следил за её большим пальцем.

Она нажала на сообщение.

Сначала был шорох. Потом тяжёлое дыхание и два глухих удара. Голос Ильи звучал сдавленно; ему приходилось выталкивать слова по одному.

— Лен. Не верь ему. Это не я рядом с тобой.

Она подняла глаза. Пассажир покачал головой.

— Ты же слышала, там всё повторяется.

Лена вспомнила тёмный коридор и два одинаковых «Отойди». Большой палец лёг на значок паузы.

В записи что-то заскребло. Илья застонал, зажал звук и сказал:

— Палец. Правый указательный. Я цепочкой…

Пассажир убрал обе руки с колен.

Лена отодвинулась до упора. Дверная ручка впилась ей в бедро. Она взялась за неё, но дверь была заблокирована; кнопку замка под пальцами не удавалось найти.

Запись ещё шла. Слышно было, как кто-то дышит возле самой трубки. На шкале оставалось пять секунд.

— Лена, — сказал пассажир. — Посмотри на меня.

Она смотрела на экран. Четыре секунды. Три.

Его ладонь легла на телефон. Сверху, закрыв динамик. Под ногтями оказалась мелкая серая крошка с блестящими волокнами.

— Выключи.

Она держала телефон обеими руками. Звук проходил сквозь его ладонь, и кожа у основания большого пальца мелко дрожала.

Пискнул короткий сигнал.

Лена вспомнила: такой же звучал в конце сообщений Тамары Петровны. После её «Ну, целую» всегда надо было подождать: она могла ещё вспомнить про шарф или таблетки.

Шкала дошла до конца. Пассажир начал отнимать руку.

Из-под ладони прошептали:

— Я ещё внутри.