До мостков

Рассказ первый. До мостков

Мне семь лет. Я знаю, что семь, потому что весной бабушка мерила меня у притолоки. Прижала мою макушку к деревяшке, провела пальцем по саже и сказала: «Ну, Лизавета, доросла до метки». Меня зовут Лиза. Лизавета — так бабушка зовёт, когда я разолью молоко. Лиза — так мама зовёт, когда гладит по голове. А Ира зовёт «мелочью». Я не обижаюсь. Я знаю, что я мелочь. Я маленькая, и меня легко спрятать в подоле.

У нас в доме пахнет рыбой. Не свежей, а той, что уже полежала, солёной, въевшейся в половицы. Мама говорит, что это от деда. Дед уходит в море, когда я ещё сплю, и возвращается, когда я уже гоняю палкой сухой репей. Он никогда не разговаривает. Просто кладёт мешок у порога, садится на лавку и смотрит в стену, туда, где висит икона Николая Угодника. Бабушка говорит, что он устал. А я думаю, что он видит что-то, чего не вижу я.

Я видела море только два раза в жизни.

Первый раз, когда мне было пять. Дед взял меня с собой на берег. Не потому, что хотел, а потому, что мама болела, и меня не с кем было оставить. Он нёс меня на руках, а я смотрела через его плечо. Я думала, что море будет как река. Но оно было не как река. Оно было большое. Оно дышало. Оно шло на нас, волна за волной, и не кончалось. Я испугалась. Не сильно. Просто у меня перехватило дыхание, и я вцепилась деду в воротник. Он ничего не сказал. Он просто поставил меня на камень и отошёл на шаг. И я стояла. Смотрела. И думала: вот оно. Вот то, что забирает. Забирает деда. Забирает дни. Забирает всё.

Потом я спросила его: оно злое? Он посмотрел на море. Долго. Потом сказал: оно голодное. И всё. Больше ничего.

«Море голодное. И дед молчит»

Второй раз я видела море в прошлом году. С Ирой. Мы убежали с огорода, пока бабушка полола. Ира бежала впереди, я за ней. Я не успевала. Я спотыкалась о кочки. Но я не отставала. Я знала, что если отстану, она не обернётся. Мы вышли на обрыв. Там было ветрено. Я посмотрела вниз. Море было серое. Не чёрное. Серое. Как небо перед дождём. Ира стояла рядом. Смотрела. Долго. Потом сказала: оно помнит.

Что помнит?

Всё. Что в него упало. Что в него бросили. Что в него сказали. Я не поняла. Я смотрела на волны и думала: как оно может помнить? У него же нет головы. Но я не спросила. Я знала, что Ира всё равно ответит так, что я не пойму.

Дед умеет плести сети. Однажды утром, когда море было тихим, как молоко, он позвал меня в сени. Там пахло дегтем, ворванью и мокрой пенькой. На верстаке лежала иглица, длинная деревянная лопатка с прорезью.

«Крепче держи. Вода жалости не знает».

Садись, - сказал он. Голос у него был такой, будто он говорит из-под воды. Я села на низкую скамеечку. Дед отрезал кусок суровой нитки, отёр руки о фартук и дал мне иглицу. Она была тяжелее, чем я думала.

Смотри, - сказал он. - Это не верёвка. Это память. Если завяжешь узел не так, дыра. В дыру уйдёт не только рыба. Уйдёт имя. Он показал, как накидывать петлю на большой палец левой руки. Его палец был жёлтым от никотина и узлов, кожа на нём была как кора старого дуба. Я попыталась повторить. Нитка скользнула.

Крепче держи, - буркнул дед. - Не жалей. Вода жалости не знает. Если держишь слабо, вода заберёт. Я сжала пальцы так, что они побелели. Дед кивнул. Он взял свою иглицу, и мы начали плести вместе. Его руки летали. Мои спотыкались. Но когда я затягивала первый узел, я почувствовала, как нитка натянулась. Она зазвенела. Тонко, как струна.

Слышишь? - спросил дед, не поворачивая головы.

Да.

Это она дышит. Пока звенит, держит. Как только пискнет, рубишь. Сжигаешь. Иначе она сама тебя свяжет. Я плела до обеда. Пальцы ныли, на подушечках остались красные вмятины. Но я сплела ячею. Ровную. Дед посмотрел на неё, хмыкнул в усы и отрезал мою нитку.

Спрячь, - сказал он. - Под половицу. Это твой счёт. Пока узел твой держит, ты стоишь. Я спрятала ячею под половицу в горнице. И каждый вечер, засыпая, я слушала, как дом дышит, и мне казалось, что под полом тихо звенит моя нитка.

Сегодня он пришёл раньше. Солнце ещё не село за ельник, оно висело над лесом, как расплавленная медь. Я стояла у окна и смотрела, как он идёт по тропе. Он шёл медленно, как будто нёс на плечах бревно. Но в руках у него ничего не было. Только сеть, перекинутая через плечо. Она была пустая. Я знаю, что пустая, потому что сети, когда в них рыба, тяжело шлёпают по спине, бьют по лопаткам. А эта висела тихо. Как тряпка.

Он вошёл в дом. Не сказал ни слова. Снял сапоги, поставил их у порога. Они были мокрые, с них капало на крашеный пол. Вода собиралась в маленькую лужицу. Я смотрела на эту лужу и думала: если я наступлю в неё босиком, будет так холодно, что зубы сведёт. Но я не стала наступать. Я знала, что за это будет.

Бабушка сидела у печи. Она не обернулась. Просто сказала: опять? Дед не ответил. Он сел на лавку, упёрся ладонями в колени и стал смотреть в стену. Прямо в глаза Николаю Угоднику. Я не понимала, что значит «опять». Я думала, это про рыбу. Что он опять не принёс. Но потом я увидела, как бабушка встала. Она подошла к нему. Положила руку ему на плечо. Он не отстранился. Он просто сидел. А она стояла. И я видела, как её пальцы дрожат. Не сильно. Чуть-чуть. Но я это заметила. Я всегда замечаю, когда бабушка боится. Она не показывает, но пальцы у неё всегда дрожат, когда она думает, что её никто не видит.

Я вышла во двор. Там было тепло. Солнце ещё держалось за верхушки ёлок. Я села на завалинку и стала ждать. Я не знала, чего. Просто ждала. Потом пришла Ира. Она старше меня на два года. Она всегда приходит, когда я одна. Говорит: ты чего тут сидишь, как сыч? А я не знаю, что сказать. Я просто сижу. Она садится рядом. Болтает ногами. Она всегда болтает ногами, когда молчит. Я тоже болтаю, но у меня ноги до земли не достают. А у неё достают. Она выше. У неё уже колени острые.

Дед сегодня пришёл пустой, - сказала я. Ира посмотрела на меня. У неё были строгие глаза. Как у мамы. Она всегда смотрела так, будто знала больше, чем я. Может, и знала.

Не пустой, - сказала она. - Он воду принёс.

Какую воду?

Морскую. Она в нём. Он её принёс, а она не ушла. Она в его сапогах. В его руках. В его глазах. Она теперь здесь. Я не поняла. Я редко понимала Иру. Она говорила странно. Как бабушка. Как будто они знали что-то, чего я ещё не знала.

Почему она не уходит? - спросила я. Ира перестала болтать ногами. Посмотрела на меня. Долго.

Потому что он её держит. А она держит его. Пока держишь, она не отпустит. Пока не отдашь.

Что отдашь?

Долг.

Какой долг? Ира пожала плечами. Она смотрела на лес. Там было темно. Даже днём. Я не любила смотреть на лес. Мне казалось, что оттуда кто-то смотрит.

Вода не прощает, - сказала она тихо. - Она забирает. Всегда. Рано или поздно. Она берёт то, что ей нужно. А если не берёт, значит, ждёт.

Чего ждёт?

Пока ты отдашь. Или пока она сама возьмёт. Я не поняла. Я была маленькая. Я думала, что вода это просто вода. Она мокрая. Она холодная. В ней рыба. Что она может не прощать? Но я не спросила. Я знала, что Ира всё равно ответит так, что я не пойму.

Вечером мама позвала нас есть. Мы сели за стол. Дед сидел во главе. Он не ел. Он смотрел в тарелку. Там лежала варёная картошка. Я смотрела на него. Я хотела спросить, почему он не ест. Но не спросила. Я знала, что нельзя. За столом нельзя говорить, если старшие молчат. Это правило. Я его знала. Бабушка налила ему чаю. Он взял кружку. Держал её обеими руками. Долго. Так долго, что пар перестал идти. Потом поставил. Не выпил. Я смотрела на его руки. Они лежали на столе, как две доски.

Ночью я не спала. Я лежала на печи и слушала. Печь была тёплая. Бабушка всегда топит её на ночь. Говорит, чтобы дом не остыл. Я слушала, как внизу ходят. Дед ходил. Тяжело. Как будто нёс на спине мешок с камнями. Я приподнялась на локтях и посмотрела вниз. Он стоял у окна. Смотрел на море. Я знала, что это море, потому что окно выходит на него. Оно было чёрное. Как дёготь. Как вода в колодце, в которую уронили камень. Я видела, как дед поднял руку и приложил ладонь к стеклу. Долго. Потом опустил. И пошёл к двери. Я слышала, как скрипнули сени. Как хлопнула дверь. Я знала, что он ушёл. Куда? Я не знала. Но я знала, что он вернётся. Он всегда возвращался. Даже когда не приносил рыбу.

Утром я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это была Ира. Её пальцы были ледяные.

Вставай, - сказала она. - Пойдём на мостки. Я не хотела. Я хотела спать. Но она не отставала. Она стащила меня с печи. Сунула в руки мою лошадку. Ту самую, с отломанным ухом. Я не знаю, почему оно отломилось. Может, я её уронила. Может, Ира. Но ухо отломилось, и теперь у лошадки была только одна сторона. Я её всё равно любила. Она была моя. Я зажала её в кулаке.

Зачем на мостки? - спросила я.

Надо, - сказала Ира. - Дед просил. Я не поверила. Дед никогда ничего не просил. Он вообще не разговаривал. Но я пошла. Потому что Ира редко зовёт. Обычно она уходит одна, и её не догонишь. А тут позвала. Я пошла.

На улице было сыро. Солнце только вставало. Оно было белое. Не жёлтое. Белое. Как будто кто-то затянул его дымом от пожара. Я посмотрела на небо. Там не было птиц. Только орлан. Он сидел на сухой сосне и смотрел вниз. Я помахала ему рукой. Он не пошевелился. Я подумала: может, он неживой. А потом он повернул голову. Медленно. Так медленно, что у меня свело шею от наблюдения. И посмотрел прямо на меня. Я испугалась. Не сильно. Просто стало холодно, как в погребе. Я взяла Иру за руку. Она не отняла.

«Свидетель. Ему положено»

Мы пришли на мостки. Там было тихо. Вода стояла высоко. Она была чёрная. Не как море. Море серое, оно дышит. А эта чёрная. Как стекло. Я смотрела на неё и думала: если я упаду, я утону. Я не умела плавать. Меня никто не учил. Я спросила Иру: а если я упаду? Она посмотрела на меня. Долго. Так, что мне захотелось спрятаться за её спину.

Не упадёшь.

А если?

Не упадёшь, - повторила она. - Я держу. Она не держала. Она стояла рядом, но её рука не касалась моего плеча. Но я поверила. Я всегда верила Ире. Даже когда она говорила странное. Даже когда она молчала.

Мы стояли на мостках долго. Я смотрела на воду. Ира смотрела на лес. Я не знала, что она там видит. Может, деда. Может, кого-то ещё. Я не спрашивала. Я просто стояла. У меня затекли ноги. Я начала переминаться. Доски под нами скрипнули. И в этот момент вода внизу издала звук. Не плеск. Глухой, утробный вздох. Как будто кто-то огромный перевернулся во сне. Ира схватила меня за руку. Сжала так, что пальцы побелели.

Тише, - прошептала она. - Она слушает.

Потом она сказала: пора. И мы пошли обратно. Я не знала, куда мы ходили. Зачем. Я не спрашивала. Я просто шла за ней. И держала лошадку в кулаке. Ухо я потеряла где-то по дороге, но лошадка была со мной. И это было главное.

Дома бабушка пекла хлеб. Пахло так, что у меня закружилась голова. Я села на лавку и стала смотреть, как она месит тесто. Она месила долго. Руки у неё были сухие. Как земля в засуху. Она не смотрела на меня. Но потом сказала: Лиза. Я подняла голову.

Что?

Ты сегодня на мостки ходила? Я не знала, что сказать. Я не хотела врать. Но и правды не хотела. Я промолчала. Она подошла ко мне. Взяла меня за подбородок. Пальцы у неё были горячие. Посмотрела в глаза. Долго. Потом сказала: не ходи туда больше.

Почему?

Потому что вода не прощает. Она забирает своё. А ты её. Я не поняла. Я не знала, что такое «не прощает». Я была маленькая. Я думала, что вода это просто вода. Она мокрая. Она холодная. В ней рыба. Что она может не прощать? Но я кивнула. Я всегда кивала, когда бабушка говорила. Даже если не понимала. Это было проще, чем спрашивать.

А потом был день, когда Ира не пришла. Я ждала её на завалинке. Долго. Солнце прошло от одного края окна до другого. Она не пришла. Я пошла к её дому. Она жила через дорогу, у тети. Дверь была закрыта на щеколду. Я постучала. Никто не открыл.Я постояла. Потом пошла обратно. Я не знала, что случилось. Я думала, что она заболела. Или уехала. Но она не уехала. Она была там. За дверью. Она просто не вышла.

А потом был день, когда дед пришёл и сказал: пора. Он сказал это не мне. Он сказал это маме. Мама заплакала. Она закрыла лицо фартуком. Я не знала, почему. Я смотрела на них и не понимала. А потом дед взял меня за руку. Я не хотела идти. Но он держал крепко. Не больно, но так, что не вырвешься. И я пошла. Мы шли к мосткам. Я не знала, зачем. Я думала, что мы будем ловить рыбу. Или смотреть на море. Но мы пришли к лодке.

Лодка была старая. Деревянная. Она стояла у мостков, привязанная цепью. В ней было сухо. Пахло смолой, дегтем и мокрым деревом, тем самым запахом из сеней, где дед учил меня плести. Дед посадил меня на корму. Я не хотела. Я сказала: я не хочу. Он не ответил. Он просто дал мне лошадку. Ту самую. С отломанным ухом. И сказал: жди. Я не знала, чего ждать. Я посмотрела на него. Он смотрел не на меня. Он смотрел на воду. Я посмотрела туда же. Вода была чёрная. Она стояла высоко. И она шла. Медленно. Я видела, как она подходит к лодке. Как она касается борта. Я хотела встать. Хотела выйти. Но не могла. Ноги не слушались. Я смотрела на лошадку. Она была тёплая. Я держала её крепко. И ждала.

Я не знала, что Ира стоит на берегу. Я не видела её. Я не знала, что она смотрит. Что она хочет, чтобы меня не было. Я этого не знала. Я была маленькая. Я просто ждала. Как велел дед.

И вода пришла.

Она не плеснула. Она начала пить лодку. Тихо. Сначала щиколотки. Потом колени. Она была ледяная, и от неё пахло не только солью, но и тем самым дегтем, которым дед смолил днище. Я не закричала. Я знала, что кричать нельзя. Я посмотрела на деда. Он стоял на мостках. Он смотрел на меня. И он кивнул. Один раз. Медленно.

Я разжала кулак. Лодка качнулась. Лошадка выскользнула из пальцев. Она не упала. Она просто ушла вниз. Тихо. Без всплеска. Как камень.

«И вода пришла»

Вода дошла до горла. Я вдохнула. В нос ударила соль. И запах рыбы. Той, что уже полежала. Я закрыла глаза.

Когда я открыла их, я сидела на печи. Было утро. Пахло хлебом. Рядом сидела Ира. Она не смотрела на меня. Она смотрела на свои колени.

Ты долго, - сказала она. - Я держала. Я посмотрела на свои руки. Они были пустые. Лошадки не было. Только на ладони остался белый след от соли. И я знала, что дед больше не придёт.

А под половицей, там, где я спрятала свою первую ячею, нитка всё ещё звенела. Но теперь она звенела по-другому. Глухо. Как под пустотой.