Длинною в жизнь
Вступление
Ваш злобный взгляд и манит, и томит!
Ваш жуткий нрав пророс во тьме, как травы.
Кто стерпит боль... немыслимой отравы?
И как давно в сердцах та злоба спит?
И пусть тела лежат, но разум жив!
Обломки вам опорой станут, чёрной
Нитью, созданной угрюмой Норной.
И лопнет старый угольный нарыв!
Взгляните вы на бледный лик кометы,
Под нею люди — бледные личины,
В руинах прошлое тревожат без причины,
И не исправят это воды Леты...
Восстанет тот, кто был другим убит:
Кто был один, при жизни брошен в яму...
Кого при жизни приравняли к хламу...
Пусть тлеет боль внежизненных обид!
Глава 1: Галерея
Пусть тлеет боль внежизненных обид!
Та боль обид, и ненависть утраты...
Итог такой ублюдошной токкаты
В ветрах тоски уныло шелестит.
Гремучих змей терзающий клубок
Картину ядом гнусным пропитает.
Та дрянь из гноя сердца выползает,
И твой удел — лишь горестный урок.
Иняс очнулся от сильнейшей боли в затылке. «Боже, опять давление поднялось…» — сквозь дрёму произнёс герой. Глаза с болью открылись, когда он услышал, что его голос раздался странным эхом. Картинка ещё долгое время не могла сфокусироваться, с каждым болезненным ударом в виски всё вокруг сильнее размывалось на мутные лоскуты. Хотя это не помешало встать на ноги. Сквозь пульсирующую пелену было понятно, что герой находится на каком-то складе. Сначала в голову залезла мысль, что это всего лишь чья-то шутка, но чем дольше он тут находился, тем яснее становилась голова, а с этим подступала и тревога. Но в какой-то момент пробудившийся разум вынес свой вердикт: «Комната пуста… Никого нет… Помощи ждать неоткуда…» Только тихо стоящие ящики и лёгкое постукивание, словно в общественном транспорте, когда тот едет по неровной дороге.
Посреди склада лежало ещё шесть ящиков, но более крупных, примерно два на один метр. «На удивление тёплые. Греет что-то изнутри?» — подумал Иняс, осматривая место своего пробуждения. Его взгляд упал на углы склада, кои были заставлены кучами более мелких коробок до самого потолка. Но вот в небольшой щели показался уличный свет — это окно. Вот и способ разобраться в происходящем. Иняс выстроил пирамиду из ящичков и забрался до окна по импровизированной лестнице. Вот только увиденное вряд ли могло обрадовать…
Ржавое небо застилало собой красную землю, изъязвлённую глубокими трещинами, и только редкие обгоревшие деревья служили тихим напоминанием о былой жизни. Увидев это, герой в страхе отскочил от окна. Тело громко покатилось вниз, прямо к подножию тяжёлой двери, что всё это время отделяла затхлое помещение от улицы. Иняс с трудом встал, ему пришлось приложить усилие, чтобы толстая железная пластина неохотно открылась. Она скрывала страшное зрелище: огромный поезд, мчащийся по пустоши. А то, что герой принял за склад, — на деле всего лишь замыкающий вагон этой конструкции. Именно конструкции, потому что сам поезд сложно было назвать таковым — это инфернальное нечто, гротескный готический замок из чёрного камня. Он весь трясся, разваливаясь на глазах, а вагоны еле держались на тяжёлых чугунных цепях. Общей абсурдности добавляли хрупкие стеклянные мосты — словно чей-то воспалённый разум, додумавшийся поставить замок на колёса, посчитал забавным скрепить его тонкими пластинами из голубого стекла, по которым ещё нужно ходить.
Иняс долго колебался, стоя у перил, его руки крепко вцепились в железный шест. В голове всплывали образы того, как стекло в самый важный момент покрывается трещинами и рассыпается в пыль. Но его словно что-то подтолкнуло, и он сделал первый шаг дрожащей ногой. Потом ещё один, и ещё. Каждый толчок моста заставлял сжиматься его сердце всё сильнее, костяшки рук побелели от напряжения, а ноги преодолевали всё меньшее расстояние. Так, спустя час, он перебрался на следующий вагон. Здесь стояла маленькая деревянная дверь, над ней надпись «Affiches et arrière-plans».
Открыв её, герой увидел крупное помещение, которое уходило глубоко вниз. Тут же были и деревянные ступени, по ним, видимо, и нужно было спускаться. «Ну хотя бы лестница человеческая», — подумал Иняс, идя по ним. Попутно герой рассматривал картины, подвешенные тут и там. Какие-то побольше, какие-то меньше. На всех изображены одни и те же вещи: фрукты в вазе, люди в свадебных нарядах, католические церкви и вечерние бульвары. В самом же низу мастерской за мольбертом сидел владелец этой комнаты. А рядом — старый заводной граммофон.
Высокий человек, хмуро мыча, смотрел странного вида эскиз, в бесконечных попытках выводя человекоподобные фигуры. Из его спины торчало несколько стрел, в голову вбиты ржавые гвозди, из локтей и колен торчала арматура. Странный человек носил грязный чёрный пиджак, в котором невооружённым глазом были видны дыры, словно какие-то места просто-напросто прожгли насквозь. «Всё не то», — прохрипел обитатель вагона, перечёркивая эскиз. В углу он начертил надпись: «Une vie heureuse». Четыре фигуры: отец, мать и их сыновья. Все вроде улыбаются, но ломаная линия карандаша перечеркнула эту идиллию. Сам автор холста, держа в кривых пальцах карандаш, что-то злобно причитал себе под нос.
— Нет. Не подходит. Нужен… другой ракурс? А если поменять состав? Нет! А тень неправильно ложится? Что не так?
— Сэр! — робко произнёс герой.
— Что? Кто это?
— Я не хотел вас отвлекать, но мне нужна помощь. Я…
Не успел герой договорить, как художник перебил его:
— Помощь? Вздор! Я занят. Сделать фон синим? Холодный цвет. Не подходит! Уходи! Мешаешь… Сильно мешаешь!
— Простите меня, но вы можете мне хотя бы подсказать, что это за место? Я не помню ничего.
— Место? Стыдно не знать. Даже я знаю! — Владелец мастерской резким движением повернулся лицом к герою. — Место. Некорректно. Место — тот угол? Локомотив поезда? Крыша? Или вагон… Вагон 16:37. Место работы. Моё место. Пишу плакаты.
— Благодарю вас, хотя это и не очень помогло, — грустно вздохнул Иняс и начал осматриваться вокруг. — Неужели это все ваши работы?
— Видишь подписи? Подпись — Жиль. Моё имя. Мои картины, — продолжал бурчать Жиль, пока не повернулся обратно к полотну.
— Странные они какие-то… — тихо размышлял герой.
— Что?! Что сказал?!
— Но, возможно, я в этом ничего не смыслю. — Герой устремил взгляд в потолок, полностью закрытый разного размера полотнами. — Они безвкусны. В них нет чего-то индивидуального, чего-то «стоящего». — Герой в удивлении сам закрыл себе рот. Как он мог такое сказать?
— Что?! — воскликнул Жиль.
В этот момент художник сильно переменился в лице. Его лицо было перекошено от гнева, и грозной походкой он направился к герою. Вблизи его тело выглядело ещё более покалеченным. На руках и ногах сквозь костюм проделаны металлические скобы, не дающие рассыпаться хрустящим при движении костям, пальцы покрыты кровоточащими язвами и перемотаны старыми бинтами. На оголённых участках кожи нанесён слой белого грима — отчаянная попытка скрыть увечья. С лицом проделан тот же трюк, только грим скрывал уже не язвы, а огромные шрамы. Под слоем помады виднелись порванные губы, над ними — длинные и тонкие накладные усы. Общий вид дополняла и худоба с высоким ростом существа.
— Кто вы? Кто ВЫ…!? Чтобы критиковать… Критиковать меня! — Жиль грозно ткнул Иняса скрюченным пальцем в грудь. — Вы словно… Нет… Нет… Вы неправы. Ты не прав… Никогда не был прав. Не сломаюсь снова. Я больше не буду… Тряпкой… Я не допущу подобного от… Тебя! Людям понравится! Я напишу то, что им понравится!
И в этот момент он встал в ступор. Попятившись назад, Жиль прижал руки как можно крепче к туловищу. Затем художник на мгновение остановился, завёл рядом стоящий граммофон и встал перед холстом. Пластинка завертелась, и заиграла монотонная органная мелодия, подобная цирковой. Тогда обитатель вагона, протягивая слова в такт музыке, начал выводить линию за линией:
Пусть тлеет боль внежизненных обид!
Та боль обид, и ненависть утраты...
Итог такой ублюдошной токкаты
В ветрах тоски уныло шелестит.
Гремучих змей терзающий клубок
Картину ядом гнусным пропитает.
Та дрянь из гноя сердца выползает,
И твой удел — лишь горестный урок.
И никогда под грузом этой боли
Тебя я не забуду, не смогу...
Машину, сидя в дьявольском кругу,
Пожравшую крупицы светлой воли.
И не изменят даже сотни лет
Оставленных печатей и узоров,
После звериных и угрюмых взоров...
Даже когда останется скелет.
В процессе художник приложил левую руку к холсту, чем испачкал его чёрной слизью. Затем пошла серия широких мазков кистью и рукой, от этого мерзкая субстанция расползалась по ткани, словно живая, она стремительно впитывалась в холст, меняя его всё сильнее. С каждым взмахом лица персонажей искажались от неестественно натянутых улыбок, а их глаза чернели, как гнилые фрукты. Под конец от старого изображения мало чего осталось. На холсте всё так же четыре человека. Правда, отец уже был в ярости, он держал свою жену за горло. Мать выглядела усталой и озлобленной на старшего сына. Первенец же улыбался со слезами на глазах, на его шее болталась петля, конец которой держала мать. У младшего лицо было закрыто рукой брата, но сам мальчик бил старшего по ногам.
— Наконец-то! — прокричал художник, встав со стула. — Он! Мой шедевр! Вложил свои мысли… Прошлое… «Я»…
— Простите… — проговорил Иняс, но Жиль лишь крикнул ему в ответ:
— Вон! Я хочу один… Наедине с творением.
Жиль замер на месте и, стоя, рассматривая картину, показал кистью на выход и ждал, пока герой не покинет его владения. Мужчине ничего не оставалось: быть может, он найдёт кого-то получше, чем этот человек.
Глава 2: Костюмерная
Даже когда останется скелет,
Не забыть личико светлое твоё…
Знай, что для меня и ты жива ещё!
Я помню даже миленький берет.
Но решила ты давно иначе,
Или забыла всё, что с нами было.
От этого моё нутро и взвыло!
Я не хотел сдаваться неудаче!
Иняс в очередной раз проходил по мосту, его взгляд всё ещё концентрировался на хлипком сооружении. Хотя иногда отрывался, чтобы взглянуть на следующий вагон. Строение было заметно ниже предыдущего, а из его крыши торчало множество труб, испускавших из своего пылающего чрева клубы чёрного пепла. В воздухе при этом стоял стойкий запах горелого пластика. «Что они могут там так сжигать?» — подумал Иняс.
Подойдя ко входу, герой увидел над дверью большую вывеску, окаймлённую множеством жёлтых лампочек. Однако не было ни света от них, ни возможности прочесть надпись. Толстый слой копоти приглушал свечение ламп и полностью закрывал буквы. «Надеюсь, хоть моя одежда останется прежнего цвета», — всплыла случайная мысль. Сама же дверь на этот раз — тонкий лист металла, держащийся на ржавом замке. Последний играл лишь декоративную роль, ибо даже щели для ключа не имел.
Когда Иняс вошёл внутрь, перед ним предстало странное зрелище. Это был средних размеров зал, повсюду разбросаны манекены. Тут же несколько рядов с цветастыми нарядами и аксессуарами. Пола почти не видно, ведь его полностью закрывали разбросанные листки бумаги с набросками одежды или женских лиц. Были и ещё такие, что в полумраке помещения нельзя просто так понять их содержание. Единственным источником света служили тусклые лампочки, которые поставлены вокруг широкого зеркала, встроенного в противоположную от входа стену. Здесь же стоял стол, что, как и зеркало, имел длину от левого до правого угла. На нём разбросаны различные хирургические инструменты: крючки Фолькмана с разным количеством зубчиков, пластинки Фарабефа, зеркала Фритча-Дуайена, зажимы разных размеров, скальпели, шприцы, бинты, иголки с ниткой. К ним же внезапно шли кисти и баночки с краской, помада и тушь. На углу стоял и старый граммофон.
Подойдя ближе к столу, Иняс увидел раскладное кресло. В этот момент его настигла резкая усталость, и он решил присесть на него, чтобы немного восстановить силы. Но когда предмет мебели со скрипом разложился, герой ужаснулся, увидев обширные пятна запёкшейся крови. По коже прошла волна мурашек, а в голове сразу же зародилась мысль: «Нужно бежать… Как можно скорее». Но не успел он найти глазами выход, как из-за одного из рядов одежды послышалось, будто кто-то напевал мелодию себе под нос, параллельно занимаясь другими делами. Иняс тут же спрятался в горах наваленной одежды и бумаги.
Перед зеркалом в тот же момент показалась жутковатая фигура — это было что-то похожее на человека. Из одежды — длинный чёрный фартук, того же цвета резиновые перчатки и улыбающаяся маска. Из спины, прямо через одежду, торчало множество шестерёнок и железных прутьев. Существо то ли прихрамывало, то ли пританцовывало — настолько ломаной была его походка. В руках оно держало женскую голову и расчёсывало ей волосы. Через минуту голова оказалась на столе, и острое лезвие снимало ей скальп. Но что-то не так… Человеческий обрубок шевелится, он пытается кричать, но его рот зашит.
Иняс решил попробовать сбежать, пока мучитель отвлёкся. Герой нерешительно вылез из своего укрытия, а затем перебрался за ряды одежды. Он судорожно осматривал всю комнату, оббежал глазами каждый её закоулок, но нигде не мог найти заветную дверь с надписью «Sortie». Но тут… Вот она! Хлипкая и деревянная, подобная той, что была в вагоне Жиля. «Может, она ведёт наружу?» — думал Иняс. Но существо то и дело шныряло по комнате: оно то брало с вешалок одежду, то поднимало рисунки с пола, чтоб рассматривать их некоторое время, а потом выбросить вновь. Но в один момент герой решился: «Пора!» — и быстро побежал к двери, опрокинув всё, что только можно было. И вот заветный проход, но… о ужас… это не выход… это чулан с несколькими куклами размером с человека.
Мгновенно что-то холодное сковало тело Иняса. Это была длинная и когтистая рука, созданная из длинных прутьев арматуры. Когда герой повернулся, то увидел, что это тот самый механизм на спине твари.
— Так, так, так. Кто же это тут у нас? — ласково протягивал мучитель. — Овечка, ты потерялась?
— Меня зовут Иняс, я здесь по ошибке! — прохрипел герой.
— Оуууу, здесь нет ошибок, ко мне не попадают просто так. Присаживайся в моё кресло. Умоляю, овечка, будь моим гостем.
Пока существо несло Иняса до кресла, герой смог рассмотреть его получше. Оно ходило в белом халате, потрёпанном и запачканном кровью. В карманах фартука лежал всякий мелкий металлолом, а на поясе болтался мешочек с тремя левыми руками.
Мужчина пытался сопротивляться, он ёрзал и извивался как мог, но железная клешня не собиралась его отпускать. Но одна рука смогла немного протиснуться — только кисть всё ещё зажата между железом и собственным телом. Выпяченный от этого локоть случайно ударил владельца вагона по затылку. Тот пошатнулся, и его белоснежная маска упала на грязный пол. Это раскрыло мерзкую образину: на левом глазу огромное бельмо, а правый смотрел в сторону. Из них текла та же чёрная слизь, что и у Жиля. Нос кривой. Зубы поражены кариесом. В голове видны крупные шестерёнки, которые постоянно двигались. А волосы, оставшиеся на голове, были чёрными от грязи.
Мучитель был в шоке от такой дерзости, он весь затрясся. Быстро усадив героя в кресло, маньяк поднял маску и постарался как можно скорее надеть её, но дрожь в руках не давала сделать это быстро. После он в гневе вытащил из кармана лезвие опасной бритвы и подставил его к горлу Иняса.
— Ах! Да как вы посмели! — прикрикнув это, мучитель тут же схватился за свою голову, она начала испускать небольшие искры и издавать треск. Существо старалось дотянуться до затылка, но дикая боль, превратившая мерзкое лицо в кривую гримасу, мешала этому.
И вот… всё закончилось, можно продолжить действие.
— Уууух… Прошу прощения за это. Подобные «инциденты» случаются, если много нервничать. Забыл, кстати, представиться — Амадоер. Вынужден коротать дни на этом поезде, отвечаю за грим, костюмы и прочий хлам для изменения внешности. А как тебя зовут, ты говорил? — человек сел прямо на свой стол лицом к своему пленнику.
— Иняс… Я ничего не помню, ни кем являюсь, ни как сюда попал. Прошу, отпустите…
— Эх, как жаль… Но нет! Ты знаешь, по правилам, я должен был отвести тебя к режиссёру… Он не любит, когда на сцене появляются посторонние и прочий мусор. Но мне так одиноко… Просто сердце кровью обливается от мысли, что из собеседников у меня только «Мисс Святоша», всё время говорящая, как плохо все себя ведут, в следующем вагоне… А позади этот недохудожник. Жалкая тряпка, зацикленная на своём прошлом. Хотя в какой-то степени я его понимаю. Травмированная натура…
— Вы сделаете со мной то же самое? — прервал рассуждение Иняс.
Мучитель спрыгнул со стола, встал за спинкой кресла и положил руки на плечи героя, - Нет, нет, нет, нет, нет… Разумеется нет, у меня так долго не было живых людей. Давай хоть немного развлечёмся?
— Не надо, умоляю вас…
— Ну, ты такой молодой, такой красивый… Чёрные волосы, глаза пепельного цвета… А этот аккуратный нос… Интересно, что же у тебя есть ещё? — томно проговаривал Амадоер, пока длинные пальцы, подобно змеям, ползали по телу Иняса.
— Урод! Что я тебе сделал?!? — прокричал герой, дёргающийся словно зверь, попавший в капкан.
Вопль отчаяния раздался эхом в покалеченном разуме. Мучитель давно не слышал этого, но он хорошо помнил, какой человек сказал ему эти слова впервые. На ум приходила та дождливая ночь, одинокая квартира в старом районе Парижа. Её предсмертные хрипы. Амадоер встряхнулся. Он отошёл от Иняса и завёл свой граммофон, так, под звучный аккомпанемент фортепиано мучитель начал работу. Пока играла музыка, существо искало свою цель. И вот оно! Из всех десяти пальцев на руках трое были кривые: безымянный на правой, и средний с мизинцем на левой.
Как вдруг приятная мелодия сменилась яростными ударами по клавишам. Каждый такой звук отдавался в голове маньяка яркими искрами, в разум начали лезть вещи, которые, казалось бы, Амадоер уже забыл. Старые вещи: любовь, желание помочь, красота, предательство, ненависть. Мучитель корчился от боли в такт ударам, но продолжил медленно отрезать кривые пальцы. Обрубки тут же оказались в небольшой белой миске на столе. На коже Иняса выступил холодный пот. Эта картина заставила шевелиться и его воспоминания. Операционный стол. На столе человек со вскрытой грудной клеткой. На противоположной стороне стола толстый мужчина. Он доволен…
Амадоер тихо всхлипнул и нажал на рычаг под креслом. Под ним открылся люк, тогда Иняс услышал металлический скрежет. Кожаное сиденье издало противный скрежет и выпрямилось, сбросив героя вниз. Ничего не понимающая жертва, вопящая от смеси боли и страха. В прошлый раз это принесло мучителю массу удовольствия. Но что-то изменилось… Он развернулся к зеркалу, снял свою маску и прикоснулся к отражению своего лица. Усталый взгляд пронзал лицо, что заставляло каждый день делать других лучше. С губ невольно сорвалось тихое пение:
Даже когда останется скелет,
Не забыть светлое личико твоё…
Знай, что для меня и ты жива ещё!
Я помню даже миленький берет.
Но решила ты давно иначе,
Или забыла всё, что с нами было.
От этого моё нутро и взвыло!
Я не хотел сдаваться неудаче!
Тогда и возжелал убить тебя!
И так в красу пугающую обратил.
Так глина обратилась в гнойный ил.
Тебя красивой делал для себя…
Я оттого с тобой и столь свиреп,
Что тебя такой красивой сделал я!
Теперь, значит, и по праву ты моя!
Как жаль, что я давно во тьме ослеп.
Пока Амадоер шептал свои строки, Иняс падал всё ниже по трубе. Он пытался хоть за что-то схватиться, но безуспешно, от накатывающей паники в глазах всё плыло. В конце концов героя выбросило на улицу. Из трубы послышался негромкий стон. Граммофон замолк, и Амадоер, впервые за долгое время, протёр свой глаз от совсем крохотной человеческой слезинки.
Глава 3: Тексты
Как жаль, что я давно во тьме ослеп…
Не заметив действий сил своей судьбы,
Мысли светлые свои загнал в гробы.
Но разум мой во тьме лишь креп.
Во тьме цветы идей взрастил Эреб,
И те дают не иллюзорные плоды —
Мрачные, жуткие образы судьбы.
Сюжеты эти — мой насущный хлеб.
Иняс вывалился из трубы на холодный пол. Стон колёс огромного поезда заглушил истеричный крик, что вырывался из груди героя при виде собственных рук. Пока они истекали кровью, в сердце бушевала буря из страха, паники, гнева и неприятия происходящего. И вдруг всё стихло. Даже шум инфернального сооружения превратился в оглушительную тишину. На сердце — штиль. Боли нет… «Что здесь вообще происходит?!» — робкий шёпот сорвался с губ. Многочисленные вопросы родились в сбитой с толку голове. Что это за видения? Чьи они? Мои? Или кого-то другого? Что за людей я видел? И прочие… Прочие… Прочие… Все они вызвали лишь бессильную ярость, нашедшую выход в резком ударе руками об пол. «Да что не так с этим поездом!» — кричал герой своему отражению на металлическом покрытии. Жаль, что звук быстро исчез в болоте протяжных скрипов тяжёлых цепей и шестерней.
Герой быстро встал, понимая, что идти ему дальше только вперёд. Он обратил внимание на новый вагон — тот был длиннее предыдущего. Всё равно обходного пути не предвидится. Иняс сделал решительный шаг по новому стеклянному мосту, ведущему к широкой двери. Огромная и каменная, но на удивление она легко открылась. «А я уже думал тут и останусь», — размышлял мужчина, с удивлением смотря на щель дверного проёма. Уверенность в себе сбили два кровавых следа, оставшиеся на монолитном куске камня с резными символами. Взгляд резко упал на дрожащие руки. Кисти снова онемели, кровь текла тоненькими ручьями. Она всё лилась и лилась, пачкая рукава и окрашивая локти. Но ни помутнения сознания, ни общей слабости, ни прочих последствий обильной кровопотери не донимали героя.
Видимо, просто стоит принять все странности этого места и идти дальше. Тем более что за дверью находилось удивительное зрелище: вечернее море, берег, закованный в гранитную плитку, полная луна, мягко освещавшая это место. Прямо по центру находился небольшой каменный причал, уходящий от берега далеко вперёд. На его конце стоял мелкий чайный столик с граммофоном, рядом нежно покачивалось вычурное кресло-качалка. Иняс аккуратно подходил к скрипучей мебели — там, в окружении нескольких белых подушек, сидел человек, укутанный в светло-голубые простыни поверх нежно-розовой ночной рубашки. С края кресла свисала тоненькая рука, кожа сморщенная, с выступающими венами и костяшками. Тонкие пальцы сжимали белую тросточку, которая мелкими толчками раскачивала конструкцию.
Когда Иняс решил подойти ближе, тихий, старческий голос скрипнул ему, - Амадоер разве не дал тебе понять, что не все обитатели поезда доброжелательны к тебе?
Мужчина покраснел от стыда и отшагнул, - О… И не прикасайся к моему креслу, а то дверь ты уже испачкал.
— Да что вы себе позволяете?! — воскликнул герой.
Он обошёл кресло и встал прямо перед старухой. С этого ракурса качалка была больше похожа на кровать с широкой спинкой, только редкий скрип да лёгкое движение напоминали о её истинной природе. Теперь внимание перешло на лицо обитательницы вагона. Глаза, нос, уши — всё это покрывал странный колпак. Открытыми остались только морщинистые рот и щёки, где прямо по коже ползли буквы, складывавшиеся в разные слова. В этом месиве можно было различить «Avale mes couilles», «Crève la gueule ouverte!», «Abruti», «Baise moi mor». Старуха самозабвенно сидела, закинув голову кверху, казалось, она вообще не дышит.
— А как вы… — не успел договорить герой, как его тут же перебили.
— Не нарушай тихий сон этого места. Твои мысли и так звучат громче, чем того хочется. И прекрати тщетные попытки вспомнить что-то. Эти обрывки отдаются неприятнейшим звоном, свербящим в ушах, — казалось, обитательница вагона почти не шевелит губами.
— Неужели, имея возможность слышать чужие умы, вы мне не поможете? Вы же видите, что там нет ничего, кроме желания найти себя и вернуться домой! Тогда вы можете прояснить ситуацию. Вы же можете?
— Я не сказала, что не помогу, — ехидно прошептала старуха. — Тебе многое знать и не нужно. Я составила сценарий так, чтобы ты вспомнил всё после встречи с дамой в красном.
— Что?! Что ещё за дама? Это очередная тварь вроде тех, что встречались в прошлых вагонах?
— Тварь? Твари… Ха-х… Сам-то ты сильно от них отличаешься? — старуха презрительно ткнула тростью в грудь Иняса.
— Что вы имеете в виду?
— А чем ты от твари отличаешься?
— Я похож на человека, как и вы…
— Ну не сказала бы… Вот режиссёр раньше хотел, чтобы у всех нас росли цветы на теле. У Амадоера должны были жёлтые розы, у Жиля — орхидеи. У меня на кресле и простынях росли бы чудесные ирисы. У девушки из следующего вагона — гвоздики, а у последнего почему-то режиссёр хотел сделать петуньи.
— Простите меня, конечно… Но к чему такие подробности?
— Ну а сам суди. Нам хотели дать цветы на теле. С ними, вместо увечий, мы бы больше располагали к себе? Больше были бы похожи на людей?
— Возможно…
— Вот! Но режиссёр передумал и дал нам то, что ты видишь. Но наша суть не изменилась. Или дай тебе облик, как у Амадоера, перестал бы ты быть человеком?
— Что за бессмыслица? Я хочу лишь найти выход и больше никогда не возвращаться, но вместо этого я получаю какие-то псевдофилософские рассуждения!
— Какие дерзкие речи, — старуха вновь ехидно улыбнулась.
— Так вы поможете мне? Или лучше сразу идти в следующий вагон?
— Ты собираешься избавиться от кошмарных образов. Но можно ли выбраться из горящего дома, не зная, откуда идёт пламя?
— Слушайте, мадам. Я пытался уважительно относиться к каждому из обитателей этого ада. И каждый раз я получал за это чёрт знает что! Просто скажите, куда идти, и можете дальше здесь гнить до конца дней!
— Куда идти? Что делать? Когда я это спрашивала, мне ответили двумя словами… — старуха усмехнулась, и изо рта потекла чёрная слизь.
— И что это были за слова? — с пренебрежением поинтересовался Иняс.
— Пойди… Утопить!
Старуха резко ударила Иняса своей тростью, и тот упал в воду. Герой быстро пошёл ко дну. Его пальто в первые секунды впитало воду и теперь тяжёлым грузом давило на плечи. Сердце наполнил страх, а разум отдавал хаотичные команды рукам и ногам. Белая пена застилала взор. Веки тяжелели. Мир медленно расплывался в черноте.
Последнее, что увидел Иняс, — очередное видение. Тот же операционный стол, те же люди, но знакомый подвал — это лечебница номер 33, здесь он работал. И этот человек, что упаковывает человеческое сердце… Он, кажется, таким знакомым, что он тут делает? Внезапно в комнате вспыхнула яркая вспышка.
Пока мужчина зря тратил силы, старуха тихо наблюдала, как медленно успокаивается водная гладь. Затем был заведён старый граммофон, из него донеслась всё та же музыка: успокаивающая, тихая, монотонная. Тут настала очередь старухи раскрыть свой куплет.
Как жаль, что я давно во тьме ослеп…
Не заметив действий сил своей судьбы,
Мысли светлые свои загнал в гробы.
Но разум мой во тьме лишь креп.
Во тьме цветы идей взрастил Эреб,
И те дают не иллюзорные плоды —
Мрачные, жуткие образы судьбы.
Сюжеты эти — мой насущный хлеб.
Этим хлебом я теперь питаюсь.
Он мой голод утоляет непомерный,
Другая пища стала эфемерной.
Но если спросишь — не раскаюсь.
Пусть неприятен созданный вертеп,
Красота моя в переплетенье бед,
В элегантном сочетании клевет,
В тех, кто при жизни брошен в тёмный склеп.
Музыка стихла. Вода успокоилась. Тяжёлый вздох разнёсся эхом по зеркальной морской глади. В голове мелькало множество тяжёлых слов. Они собирались в фразы. Затем в предложения. А затем наступала оглушительная тишина. «Страдать мне полезно, помучаюсь и напишу красивый сюжет», — успокаивала себя бабушка.
Глава 4: Гримёрная
В тех, кто при жизни брошен в тёмный склеп,
Гнездится боль, как ядовитый след
Богини Ойзис, образующей букет
Провозглашающий вычурный гольтеп!
Стареет кожа, тлеет плоть, о боль!
Уходят люди, ты пришёл, не уходи!
Из недр бездны в душу тянет страхом смоль
Крик одиночества, оставшийся в груди.
Иняс очнулся на берегу моря. Серый песок покрыл мерзким, липким слоем большую часть его одежды. Общая слабость, гул в голове и ноющая боль быстро выкинули из его мозга мысли об отрубленных пальцах. Герой медленно встал, мир плыл в его глазах, расползаясь на множество обрывистых лоскутов. Это продолжалось, пока в голове не возникла мысль: «Продолжай… Твоя судьба ждёт!» Она разогнала всю боль и пробудила дремлющий разум.
В следующее мгновение герой встал на шатающиеся ноги и огляделся. Вокруг — только серый песок да шумное море, опоясывающие подножие гигантских скал. Те представляли из себя чёрную стену, идущую от одного конца горизонта до другого, она уходила вглубь неба, скрывая свои вершины далеко в толще облаков. На фоне этого сильно выделялись вырезанные прямо в камне ворота. На удивление массивные плиты поддались, обнажив уже привычный вид вагонов, соединённых стеклянным мостом. «Чем дальше, тем бессмысленнее!» — подумал герой, и был прав. Бескрайний океан внутри вагона? Что дальше? Полёт в космос? Ладно, сейчас это не имеет значения. На этот раз мужчина нашёл в себе силы поспешить и преодолеть преграду, попав тем самым в новый сегмент.
Вход в новое место был украшен цветущими гвоздиками, а по бокам вращались прожекторы, чей свет пульсировал подобно венам в живом существе. За дверью с надписью «Étoile» расположился длинный коридор, а за ним — пустующий оперный зал. Хотя сначала и могло показаться, что на местах полно зрителей, но стоило только приглядеться, как Иняса бросило в дрожь. Множество силуэтов на зрительных местах оказались желтоватыми мумиями, прикованными к креслам с ярко-красной обивкой. В таком месте это могло произойти только по одной причине… «Десятки? Сотни? Кто же мог это совершить? Что за психопат мог просто заморить голодом столько людей?» — вопросы, что вызывали у героя панику. И ответ не заставил себя долго ждать. На сцене, за красной толстой тканью, уже виднелась чья-то гигантская тень. Как вдруг из динамиков в стенах донеслась фраза: «Rendez-vous! La chanteuse d'Opéra Orabel!!» Иняс поднялся на сцену, и в этот момент занавес с мерзким и протяжным скрежетом поднялся. За ним стояла женщина, одетая в пышное красное платье, украшенное гвоздиками. Она выглядела словно мраморная кукла, местами были видны латунные шестерни, приводившие лицо и руки в движение. Дополняли образ стеклянные глаза и идеально выверенные соотношения плеч, груди и талии. Девушка беспорядочно шевелила каждой своей деталью, то ли пытаясь казаться человеком, то ли действительно думая, что она им являлась. В обоих случаях это выглядело слишком неестественно.
Когда она развела руки в стороны, огромный граммофон, стоявший за её спиной и заменявший собой целый оркестр, начал играть на первый взгляд хаотичный набор звуков. Но чем дольше он играл, тем сильнее прослеживалась в нём задорная мелодия, сумбурная, провозглашающая радость жизни, в ней звучали скрипка, арфа, гитара и флейта. Тем временем Симона начала свой куплет. Её шёлковый голос разносился по всему залу — такой бархатный, такой чарующий, он приковал всё внимание к певице.
В тех, кто при жизни брошен в тёмный склеп,
Гнездится боль, как ядовитый след
Богини Ойзис, образующей букет
Провозглашающий вычурный гольтеп!
Стареет кожа, тлеет плоть, о боль!
Уходят люди, ты пришёл, не уходи!
Из недр бездны в душу тянет страхом смоль
Крик одиночества, оставшийся в груди.
«Виват король!» — гласит эта толпа.
Серой массой ждёт ответа от тебя!
Сгораю я в одиночестве до тла,
До идеала внешность доведя.
Ты вызвал жуткие терзанья!
Ради тебя здесь вся волшба.
Или по твоему идти моя судьба
В гнетущий край забвенья?
В момент пения Симона резко подхватила Иняса своими холодными руками и заключила его в жёсткие объятья. Мрамор сдавил ему кости, и герой не мог сделать даже вдоха. А девушка кружилась в такт музыке, наконец-то её сердце обрело то, чего так долго было лишено. На её мраморном лице, расписанном синими узорами, читалось непередаваемое счастье. Даже стеклянные глаза с латунной радужкой, до этого не выражавшие эмоций, теперь покрылись едва заметной влагой, будто вот-вот из них польются настоящие слёзы.
— Стойте! — воскликнул герой. — Отпустите меня, нечем дышать!
— Тебе не нравится? — певица тут же разжала руки и виновато отошла в сторону.
— Нет, естественно! Кому в здравом уме понравится смерть от удушья?! — Иняс сам не ожидал от себя такой грубости.
Симона виновато сжала руки, - Но это всё было ради тебя… Все эти краски, эта музыка, эти…
— Послушайте! Кто вы? Я на этом поезде недавно, но уже видел некоторых обитателей этого места. И ничего хорошего мне эти встречи не сулили.
— Неужели… и ты меня забыл? А как же твоё обещание? — голос Симоны дрожал всё сильнее.
— Я вас впервые вижу. Я не видел вас ранее, и уж тем более не мог вам чего-то обещать.
— Получается, тогда ты мне наврал? — девушка ещё дальше отстранилась от героя, на её глазах стали появляться мелкие хрустальные шарики, звонко падающие на пол.
— Постойте, а не вы ли та самая дама в красном, о которой говорила старуха из прошлого вагона? Вы же можете прояснить ситуацию?
— И ты хочешь попросить у меня о помощи? Ты, отвергший мою любовь и разбивший хрупкое сердце? — в этот момент Симона резко схватилась руками за грудь, на красном как кровь платье образовалось огромное чёрное пятно.
— Но вы же действительно можете это сделать, разве нет? Разве не таков сюжет по словам старухи?
— Вы все одинаковы! Как только вам что-то нужно, вы прибегаете и просите о помощи, а потом забываете обо мне как о страшном сне! Прочь отсюда, не хочу тебя видеть!
Девушка громко завыла, подобно раненой волчице, что уже не в силах терпеть боль, и своим истошным звуком пытается привлечь хоть чью-то помощь. После крика тела, неподвижно сидевшие в зале, начали двигаться. Они резкими движениями срывали с себя ремни и, подобно армии пауков, поползли в сторону Иняса. Трупы побежали за героем, в то время как он сам начал в панике искать выход из вагона, дрожь пронзала всё тело. Забежав за кулисы, он увидел дверь с надписью «Sortie». Скрывшись за ней, мужчина подпёр её собой, думая, как бы перекрыть проход окончательно. А нежить по ту сторону с силой врезалась в железную преграду. Они все разом сделали яростный удар, затем ещё один. Иняс просто окаменел от страха и не смог отпустить единственное препятствие между ним и этими созданиями. Но затем произошло нечто странное. Удары прекратились. Минута, две… Ничего… С облегчением герой сполз на пол, чтобы перевести дыхание и хоть немного прийти в чувства. Но в какой-то момент, сквозь инфернальный шум поезда, до его уха донёсся плач Симоны, в нём было что-то болезненно знакомое. Он уже его слышал.
Иняс медленно приоткрыл дверь и как можно тише старался вновь выйти к сцене. Там певица сидела в чёрном кресле и просто рыдала, прижав руки к лицу. Из глаз сыпались всё те же хрустальные камешки, а вокруг собралась толпа нежити, безуспешно пытавшаяся утешить свою хозяйку. В голове всплыла чёткая картина. В одной из палат находилась девочка лет шестнадцати. Впоследствии она пострадала в пожаре, Иняс провёл множество часов в операционной, чтобы хоть как-то сохранить её лицо. Она действительно привязалась к нему. В этот момент разум посетило озарение. Все персонажи встали на свои места. Вот то просветление, о котором говорила старуха. Разрозненные куски собрались в единую картину. Имена получили своё значение. И, кажется, появилось понимание, кто всему виной. И видимо, этот человек уже ждёт героя дальше по пути.
Глава 5: Реквизит
В гнетущий край забвенья
Устремился взор мой, полный мук.
Там люди, что на грани иждевенья,
Так родичи скрывали свой позор.
От них избавились уже давно,
Те, кто своим рожденьем им обязан.
С незапамятных времён так суждено,
Коль наследием ты с ним повязан.
Иняс в гневе шёл к очередному вагону. В его голове кружился целый рой мыслей. Он был одновременно разъярён и разочарован. Пламя его праведного гнева готово было поглотить всё вокруг, достаточно было только дать ему волю. От злости тяжёлые шаги сотрясали всё вокруг и даже создавали небольшие трещины на стеклянном мосту. Но герою было не до этого. Он перебирал все те слова, что выскажет ему при встрече. Выплеснет весь этот гнев в лицо изуродованной твари. По мере того как воспоминания медленно возвращались и встраивали полную картину, в голове появлялся только один вопрос: «Как? Неужели я настолько был слеп? Или он так хорошо всё скрывал?»
Бурный поток гнева прервался при виде ветхой двери со стеклянным окном. Надпись сверху гласила: «Poupées». Преграда тут же с громким хлопком распахнулась. По ту сторону скрывалась бескрайняя серость, в которой утопали нагромождения гигантских тумбочек, шкафов, разбитых окон и прочих посеревших от старости деревянных изделий. Ближе к центру всё это образовывало круг, в центре которого на множестве тонких лесок висела гигантская площадка. Эти лески образовывали своеобразный канатный мост, соединяющий импровизированную операционную с остальной конструкцией. Путь шатался и разваливался на куски, лески с оглушительным визгом рвались, но и это не остановило Иняса — он всё продолжал своё шествие в убежище того мерзкого гада, что и стал причиной всех его страданий.
Перед героем высился гадский операционный стол, а рядом расположились столь же огромный стул и пара ног в кожаных туфлях и чёрных брюках. По углам расположились такие же огромные ящики с выдвижными шкафчиками, длинными лесками и стёклами. Но на этот раз местами лежало свежее мясо, где-то стояли огромные колбы с консервированными органами и заспиртованными неведомыми существами. Всё это нагромождение так и шептало, так и шептало: «Нормальной дороги наверх не предвидится». Тяжело вздохнув, Иняс начал карабкаться. Ухватившись крепко за выступ одного из ящиков, он начал свой путь. По дороге он слышал лёгкий напев, доносившийся, видимо, от самого будущего собеседника, разглядывал неведомых существ, похожих на смесь козла, ворона, петуха и змеи, расшифровывал странные записи, что были разбросаны тут и там. Гигантские листы изображали чернилами человеческий мозг, нервную систему целиком, а иногда только глаза. На каждом были нечленораздельные каракули, только одно предложение можно было доходчиво разобрать: «Il faut trouver un moyen d'évincer la conscience et de laisser l'inconscient».
Поднимаясь всё выше, герой замечал висящие на крюках плюшевые игрушки, все испачканы кровью, у некоторых были лишние руки, у кого-то ноги, у других головы. Попадались и те, у которых, наоборот, конечностей недоставало, или они были пришиты не к тем местам. С каждым шагом вверх отчётливей становился и звук граммофона — на этот раз он издавал монотонную органную мелодию, по ритму напоминавшую тиканье часов.
Когда Иняс вскарабкался до самой вершины, перед ним предстал огромный операционный стол. Над ним склонилось громадное чудовище. Тучное и угловатое, словно старый комод, завернутый в лоскутное одеяло из разноцветных рубашек. Из двух длинных рукавов тянулись десятки лесок. Они расползались вверху, создавая хитрый на вид механизм, перевозящий кукол и разные инструменты на острых крюках. Управлялась эта система движением крошечных трёхпалых рук, растущих из головы существа. Та была спрятана под гротескной маской, сшитой из разных по размеру лоскутов человеческой кожи. Кривая физиономия с ухмылкой посмотрела на героя, обнажая острые ржавые шурупы, заменявшие зубы этому созданию. Из отверстия для рта, как из глаз, ушей и носа, текла всё та же зловонная жижа. Она копилась на лице вязкой чёрной массой и жирными каплями падала в стеклянную чашу с потрохами, что стояла прямо на столе.
Гигант с протяжным стоном потянул своей крошечной рукой за одну из лесок. Механизм со скрипом пришёл в движение, система воротов и блоков задребезжала, и из бесконечной серости операционной выехала костлявая кисть руки, вся в гвоздях и швах. Она зависла над героем. Затем вторая недоразвитая культя снова дёрнула за леску, кисть дрогнула, спустилась вниз, подцепила Иняса и поставила его на стол.
Когда мужчина поднялся на ноги, он увидел, как над его головой несколько таких же рук вынимают потроха из очередной куклы и кидают их в чашу.
— Вас что-то беспокоит? Мы можем вам помочь… — бурчал обитатель вагона. Его голос словно состоял из нескольких разных по величине и тону.
— Ты, мерзкая, отвратительная тварь! Как ты мог? Ты жестоко и цинично использовал меня?!? Я считал тебя своим наставником, а ты лишь пользовался моей добротой и искал собственную выгоду! — кричал Иняс, указывая пальцем на ухмыляющуюся голову.
— Какие дерзкие речи. А ведь я не сделал ничего такого. Или, по-твоему, это не так?
— Ты ещё спрашиваешь? Сколько ты успел наворовать органов, пока промышлял этим? Сколько людей по итогу недосчитались собственных внутренностей? А сколько даже не догадывается об этом?
— Иня, мальчик мой… Я лишь оказывал услугу. При нашем последнем разговоре ты цитировал своего отца. Так давай теперь я процитирую своего: «В большом и ужасном мире либо найдёшь свой способ выживания, либо станешь пищей для других». — С этими словами кукла, висевшая наверху, резко упала перед героем.
— Да как ты смеешь? Ты погубил столько жизней, причинил столько зла! Чёртов урод!
— Ты так говоришь, будто тебе не всё равно. Но ведь мы оба знаем, что и твои руки по локоть в крови.
— Что ты имеешь в виду?
— Как бы тебе сказать… — чудовище игриво наклонило голову в сторону. — Что говорит тебе фраза: «Классический метод создания замешательства — нарушение ожиданий»?
От сказанного у героя прошла дрожь по всему телу.
— Ты, мерзкий, поганый ублюдок. Строишь из себя джентльмена, а на деле хуже подзаборного быдла!
— Я могу сказать тебе больше. В системе ценностей большинства я значительно хуже какого-нибудь недавно казнённого Анри Ландрю. Но никто об этом уже не узнает…
— Узнают, поверь мне! Я добьюсь того, чтобы ты попал за решётку, чего бы это ни стоило. Обещаю, что ты ответишь за всё, что натворил…
— Иня, мне кажется, ты сильно переоцениваешь свои текущие возможности. Даже если ты сбежишь, то что ты скажешь общественности? Человек с провалами в памяти, занимавшийся незаконной хирургией, выкрикивает возмутительные обвинения против потомственного врача и уважаемого человека. Мальчик мой, даже я тебе не верю.
— Я найду выход… А потом изыщу способ предать тебя справедливому суду… — полушёпотом говорил Иняс, смотря в пол.
— Как пожелаешь. Так и будет, — в этот момент одна из когтистых рук схватила героя.
В гнетущий край забвенья
Устремился взор мой, полный мук.
Там люди, что на грани иждевенья,
Так родичи скрывали свой позор.
От них избавились уже давно,
Те, кто своим рожденьем им обязан.
С незапамятных времён так суждено,
Коль наследием ты с ним повязан.
Я так бродил, борясь за жизни кусок,
Но мне добыть бы пропитанья на денёк.
И в забытьи я отыскал свой сок.
Таков мой путеводный огонёк.
И видя, как они для нас вкусны,
Тогда спросила у меня луна:
«Мне интересно, видят ли те сны?
И помнят ли они имена?»
Иняс медленно приходил в себя. Одна из его ног стала деревянным протезом, обе руки тоже, область, в которой было сердце, теперь была набита ватой. Герой забился в судорогах от страха. Он окончательно перестал понимать, что же с ним происходит.
— Твой путь уже подходит к концу. И твоё тело не имеет значения. Впрочем, как и моё, — с грустью констатировало чудовище и повесило свою жертву на один из крюков. Дальше ожидал только локомотив, что задавал тон всему произошедшему, параллельно смотря своим бесчувственным взглядом на опустошённые им же земли.
Глава 6: Прототип сценария
Сегодня прекрасный день. За окном осеннее небо, затянутое тучами. Холода подходили всё ближе, а отопления всё нет. Медленная смена времён года сказалась и на клиентке 33. Это и само по себе было скверное место. Когда-то обычная психоневрологическая лечебница теперь славилась как «Кладбище забытых вещей», куда люди ссылали ненужных или просто надоевших родственников. О ней ходили странные слухи, и неудивительно, что местные горожане боялись сами туда попасть на старости лет.
Дегэйр, тучный человек на вид лет шестидесяти, как всегда патрулировал коридоры лечебницы. В последнее время слишком многое пошло не так, и лишний раз перепроверить, всё ли хорошо, явно лишним не будет. Тем более в памяти ещё жива память о том, как сначала один из хирургов свёл счёты с жизнью, потом были пожары в операционной и на складе лекарств. Флёр дурной репутации накладывает определённые... кадровые ограничения. И если так пойдёт и дальше, то численное преимущество пациентов станет ещё сильнее. «Нужно что-то делать. Надо срочно менять место промысла», — размышлял мужчина.
— Сэр, пришли люди, о которых вы говорили, — заявила медсестра, проходившая мимо.
— Отлично, передайте им, чтобы ждали в моём кабинете, — с доброй улыбкой произнёс Дегэйр.
Он похлопал работницу по плечу и пошёл дальше, проходя мимо палат с недавно записанными пациентами. Симона Роберт: девочка шестнадцати лет, до прибытия испытывала патологическую ревность к матери, боролась за внимание отца. Жиль Бодлер: мужчина тридцати лет, исписывающий стены палаты своими же испражнениями. Критика со стороны знаменитого отца, видимо, его добила. Амадоер Буше: молодой человек, в прошлом пластический хирург. По крайней мере был им, пока не выпотрошил свою пациентку. Апполин Пети: старушка за семьдесят. Как приехала, тут же начала придумывать странные сплетни о своих соседях. Все в списке, по бумагам оформлены и готовы к сегодняшней процедуре. Начать, наверное, стоит со старушки. Из родственников — единственный сын, и тот сам посоветовал мне найти какой-нибудь способ заткнуть ей рот. Мол, это в моих интересах.
Продолжая прогулку по коридору, он встретил Иняса — молодого джентльмена, новенького в лечебнице. Богатенький принц, устроившийся сюда по просьбе родителей. С другой стороны, он неоднократно доказал свою полезность... как ассистент. Пока Дегэйр жив, этот слащавый идеалист никогда не будет здесь самостоятельно проводить хоть что-то. Он вызывает раздражение каждым своим движением, даже сейчас.
Перед мужчиной разыгралась сцена, от приторности которой он едва не начал ощущать развивающийся на зубах кариес. Иняс общался с Симоной. Они так мило общались, что хотелось сегодня же выписать последней пару доз эликсира Ле Морта, чтобы она перестала ему отвечать.
— А если я пообещаю тебе, что не забуду о тебе? Полегчает? — вопрошал Иняс, сидя напротив девочки.
— Честно-честно?
— Честно-честно!
— Спасибо вам большое! Я тоже вас никогда не забуду! — девочка крепко обняла мужчину.
— Ладно, мне пора к другим пациентам. Я уйду, а вечером снова к тебе вернусь.
— Я буду ждать вас!
Девочка помахала Инясу вслед, и тот вышел из палаты. Дегэйр, стоявший всё это время за дверью, кинул ему язвительное, - Как трогательно...
— Сэр, вы тоже здесь? Что-то нужно?
— Вижу, ты всё так же сюсюкаешься вокруг пациентов. Не устал ли?
— Нет, отец всегда говорил, что к пациентам нужно относиться с добром, иначе толку не будет от врачебного дела.
— Да, да, я помню это. Когда мы с юным тогда ещё Гийомом учились за одной скамьёй, я от него и не такого слышал.
— Ну ведь он был прав.
— Скажу одно: доброе отношение на хлеб не намажешь.
— Ваша правда.
— Ты сам это потом поймёшь, мой мальчик. Я, кстати, зачем приходил. Хотел напомнить о деле, про которое говорил тебе пару дней назад. — Оба мужчины пошли по коридору.
— Да, я помню, но вы так и не рассказали, что вам от меня нужно.
— Ой, Иня, ничего сложного. Мне просто нужен ассистент для небольшого мероприятия. Я вечером зайду к тебе и всё расскажу.
— Да, конечно... — на этом оба героя разошлись в разные стороны.
Дегэйр свернул к своему кабинету. У того уже стояла пара молодых людей — мужчина и женщина. Они что-то бурно обсуждали.
— Мистер и миссис Апполион? — поинтересовался врач.
— Да... — кивнула девушка.
Дегэйр открыл дверь и жестом пригласил их в кабинет.
— Здравствуйте, доктор... — начал муж. — Мы хотели узнать, всё ли хорошо с моей мамой.
— Да, я буквально пять минут назад был в её палате.
— Я просто сам до сих пор не могу понять, что с ней произошло. Она и раньше была большой выдумщицей. Собирала разные слухи и превращала их во что-то... странное... Но теперь это уже какой-то бред.
— Она нас пыталась рассорить! — вмешалась в диалог женщина. — Говорила сначала, что у меня есть другой мужчина. Можно было бы это списать на простую неприязнь ко мне. Но ведь потом её ложь стала проявляться даже в бытовых вещах. Доходило до абсурда, когда она убеждала меня, что в руках у неё вилка, а не ложка.
— А после нашей свадьбы она окончательно потеряла связь с реальностью, — продолжил мужчина. — Мы тогда сразу вам её и отправили.
Дегэйр сделал задумчивое лицо, достал документы и стал перечитывать собственные заметки.
— Патологическая ложь, значит. Скажите, а где ваша мать в прошлом работала?
— Она была репортёром. Это как-то связано?
— Даже не знаю... — произнёс врач, скрывая за бумагами свою ухмылку. — В любом случае мы разберёмся с этим. Для современной медицины нет ничего невозможного.
— Хотелось бы в это верить. Конечно, она не подарок, но ведь матерей не выбирают. Бывало, что я на неё срывался, но я искренне хочу ей помочь, — причитал мужчина, пока врач не перебил его глухим звуком — на стол был поставлен метроном.
— Да, я вас понимаю, поэтому, чтобы развеять все ваши сомнения, я хочу рассказать вам об одном из новейших инструментов неврологии. Его только недавно начали пробовать в больницах — гипноз!
— И как это работает?
Врач вышел из-за стола, одновременно активируя метроном. Тот начал издавать тихое щёлканье, совпадающее с тиканьем часов.
— Обратите внимание на этот инструмент. Присмотритесь к грузику, приводящему его в движение.
— И что мы должны увидеть? — вопрошала девушка, не сводя глаз с маятника.
Мужчина зашёл им за спину, - Главное во время гипноза — это уметь ввести мозг пациента в замешательство. — За спинами пары зазвучал старый граммофон. — В свою очередь, классический метод создания замешательства... — мужчина резко хлопнул посетителей руками по плечам, — ...это нарушение ожиданий.
Посетители вмиг остолбенели. Их взгляд стал пустым. Казалось, будто они и дышать почти перестали. В этот момент на лице Дегэйра появилась самодовольная улыбка. Он склонился над ушами своих клиентов и язвительно прошептал, - А теперь слушайте мой голос. В вашей голове не должно быть ничего, кроме него.
Пара послушно кивнула.
— Ваша дорогая мама умерла, а её последняя воля — отдать тело науке.
Пара снова кивнула.
— И каждому, кто спросит, вы скажете именно эту легенду. Вы меня поняли?
Пара кивнула.
— Отлично! Мистер и миссис Апполион, свободны! — мужчина остановил маятник, щёлкнул пальцами, и люди пришли в себя.
Через минуту молодые люди окончательно вышли из ступора, затем собрали вещи и вышли из кабинета. Следом за ними вошёл Иняс.
— Что здесь только что было? — недоумевал герой, глядя на ошеломлённую пару.
— Иня, дорогой мой. Сейчас я тебе всё расскажу, — с улыбкой произнёс мужчина, вновь запустив маятник.
***
Вечером того же дня Дегэйр уже вёз на каталке свою очередную жертву. Это была не первая ночь, когда один из пациентов бесследно исчезал, а его родственники даже не вспоминали об этом.
Тело перемещено в подвал. Там же ассистент Иняс уже всё подготовил и послушным истуканом ждал дальнейших указаний. Обычно здесь хранили всякие лекарства, таблетки, жидкости, а также пару коробок с бинтами и ватой. В грудных шкафах лежали истории болезней и документы пациентов. Мужчины переложили тело на стол и начали работу. Пока Дегэйр проводил разрезы, извлекал ненужные лоскуты плоти и оценивал, сколько он может выручить за ту или иную деталь, его иступлённый протеже подносил нужные инструменты и бережно упаковывал более-менее целые органы в специальные контейнеры.
Спустя час процедура была закончена. Товар упакован, и уже завтра он отправится покупателям. Дегэйр посмотрел на пустую оболочку. Вот это куш! Если обычно нужно быть осторожным, вырезать только то, без чего человек сможет протянуть достаточно долго, чтобы никто не подумал на персонал лечебницы, то теперь над этим можно не беспокоиться. А покупатели примут всё что угодно. Те, кто тайно скупает эту требуху, сами находятся в таком отчаянном положении, что готовы отдать любую сумму за сам шанс, что замена изношенного органа на новый продлит их существование. Хотя попадалась парочка индивидов, которым даже это не нужно. Настолько богатых, что они уже не знают, чем себя развлечь. Такие мотивируют покупку «желанием ощутить новый вкус у себя на языке».
Мужчина вздрогнул, представив эту картину. Затем его взгляд случайно перепрыгнул на Иняса. Гипноз всё ещё действовал на него, и тот бессмысленно стоял, склонив голову над столом. От скопившегося внутри отвращения у него невольно вырвалось, - Чего стоишь без дела? Вон, избавься лучше от всей этой макулатуры!
— Как?
— Мне плевать, хоть сожги их! Главное, чтобы их никто не смог найти.
— Как скажете. — Иняс начал послушно собирать бумаги в кучу.
«Мерзавец! Сам и пальцем не ударил. Обучался за границей, да ещё и на деньги богатеньких родителей. Как говорится, родился с серебряной ложкой во рту. Вот родился бы он двенадцатым ребёнком в семье, с матерью, которая сама считает тебя бесполезным куском плоти, и отцом, угодившим за решётку за контрабанду. Вот тогда посмотрим, что бы из тебя выросло. Глаза бы его не видели».
С этими мыслями Дегэйр отвернулся и стал размышлять о деньгах, которые выручит за содержимое контейнеров. Видела бы его мать сейчас. Глава лечебницы, зарабатывающий немало на продаже органов людей, о которых даже не вспомнят. А что братья и сёстры? Кто-то уже лет двадцать гниёт в земле, кто-то ушёл в армию и потерял там несколько конечностей, а кто-то, особо гнилостный, уже сам обзавёлся потомством, которому ничего не может дать кроме дефективного набора генов, множественных побоев и дурного характера. В такие моменты не сомневаешься в правильности выбора собственного пути.
Поток рассуждений прервался звуком зажжённой спички. Затем нос учуял нарастающий запах гари. Мужчина повернул голову: Иняс стоял над быстро горящей стопкой бумаги. "Прекрати!" - в страхе крикнул Дегэйр. Огонь быстро разошёлся, и уже весь подвал оказался в огне, а с ним и больница. Кто-то успел вызвать пожарных, и когда те приехали, здание уже было объято языками пламени, а большая часть пациентов и персонала столпилась на улице, наблюдая за этим событием.
Тем временем Дегэйр лежал в груде обломков. Он абсолютно не чувствовал рук и ног. Глаза медленно смыкались, голова тяжелела, но сердце билось в отчаянии, выдавливая из горла крики о помощи. Как только тьма поглотила всё вокруг, стало так тихо, словно в прихожей старого дома, чьи владельцы уже давно покинули мир живых. Эта пугающая тишина и сплошное ничто. Наступило странное чувство покоя, боль пропала, страха нет. Мужчине казалось, что он уже умер, и это то место, куда попадают души после гибели тела.
— И снова здравствуй! — издалека послышался заискивающий голос. Он был приторно нежным, будто принадлежал самому сатане.
— Это снова ты?! — от страха у Дегэйра открылись глаза, и он попытался медленно повернуться в сторону, откуда шёл голос, но вокруг была лишь тьма.
— Да, мой жалкий, мой изувеченный, мой оплошавшийся друг. Это снова я!
— Прошу, спаси меня! Я тут не протяну!
— Ты сильно преуменьшаешь свои способности к выживанию. Да и я здесь за другим.
— Что? О чём ты говоришь?
— Помнишь ли ты условия нашего договора? Я даю тебе талант и навыки выдающегося гипнотизёра, а ты поставляешь мне сломанные души. Так что считай меня просто фермером, пришедшим собрать урожай, - В этот момент из-под камней начали выползать бледные личинки. Они пробивались сквозь обломки, ползли по телу мужчины и устремлялись куда-то в темноту.
— Стой, я ещё могу быть тебе полезен!
— Правда?! Ты так думаешь?
— Да! Давай заключим новый договор, только спаси меня!
— Как пожелаешь. Так и будет... - рассмеялся собеседник, и из пустоты к Дегэйру выпало маленькое зеркальце.
В гладкой поверхности отражалось изувеченное лицо мужчины: глубокие ожоги, кожа содрана. Это выглядело как издевательство, но делать было нечего. Он замахнулся головой и с болью ударился о стекло, чтобы разбить его вдребезги. В тот же миг всё закончилось. Дегэйр теперь был навеки пленником своего вагона, и его задача — ждать, когда главное действующее лицо окажется на сцене.
Эпилог
Стальной крюк тихо скрипнул и начал движение. Иняс остался наедине со своими мыслями. И всё, что он мог, — это покорно наблюдать за перемещением собственного изувеченного тела и размышлять над своим положением. Над его телом надругались. Его доверие предали. В голове не укладывалось. Столько увечий, но этот обрубок плоти всё ещё живой. Даже деревянные конечности сохранили чувствительность и всё ещё подчинялись воле их владельца. «Что мне делать со всем этим?» — фраза, что колко встала посреди всех мыслей главного героя. Она даже затмила страх от бесконечной пропасти, которая возникла под ногами, когда крюк выехал из последнего вагона. К локомотиву даже не вёл стеклянный мост. Значит, лески с крюками — единственный способ попасть к машинисту? Значит ли это, что и все эти увечья были обязательны? Но старуха говорила, что пишет судьбу. Значит, и все эти страдания — её рук дело? Вопросы быстро сошли на нет, когда крюк наконец-то остановился, прибыв в свою конечную точку.
Само железное сердце поезда представляло из себя титанический зал со стеклянным полом, под которым бурлила река из чёрной зловонной слизи. Она направлялась по трубам в гигантский раскалённый котёл, что стонал и ревел от жара, разрывавшего его изнутри. Посреди всего этого герой увидел человеческий силуэт. Тот сидел в центре этого зала в каком-то кресле. Должно быть, это машинист! Иняс собрал все свои силы в отчаянной попытке снять себя с злополучного крюка. Импровизированный транспорт крепко вцепился в его одежду. Мужчина схватился за него и начал раскачиваться, пытаясь скинуть себя с него. Деревянные культяпки неклюже выполняли все команды, но в конце концов не удержались, из-за чего в самый ответственный момент тело рухнуло на горячую трубу под ним, получив болезненный ожог. Крюк же в отместку полоснул Иняса по спине, оставляя длинную кровавую линию. Мужчина с трудом встал, и только в этот момент он понял, что деревянные обрубки не получают никакого урона от жара этого места. Или, по крайней мере, он их не чувствует. «Хоть что-то хорошее», — подумал Иняс и начал медленно спускаться к человеку.
Герой прыгал по трубам, монотонно пульсирующим, подобно венам в умирающем организме. В какой-то момент он не совладал со своими конечностями и упал на стеклянный пол, издав тем самым громкий протяжный звук, привлекший внимание машиниста. Незнакомец тут же встал и обернулся: было понятно, что если это человек, то явно очень странный. Он носил длинный выглаженный жилет с золотыми пуговицами, под ним — чёрные брюки в тонкую белую полоску и незаправленная рубашка того же цвета, но полоски были уже красные. Всё это скрывалось длинным клетчатым тонким пледом, надетым поверх крепких плеч. Вокруг этого болезненного вида человека, с бледной кожей, отдающей мертвенной синевой, кружилась лёгкая чёрная дымка. А на лице — безумная, широкая улыбка. Казалось, что зубы у него во рту куда длиннее человеческих, они, как белый конструктор, подходили друг к другу идеально ровно. Губы проходили чёрной линией по контуру этой улыбки, врезаясь в скулы и щёки. А волосы постоянно шевелились, плавно и волнообразно, словно находились под водой.
— Оуууу, у меня гости! — сказал незнакомец сквозь иногда появляющуюся тонкую щель между зубами. Из дымки у себя за спиной он создал трость с набалдашником в виде чайника и направился к герою.
— Я... Я... — пытался выдавить из себя герой.
— Мой дорогой, мой забывчивый, мой потерянный друг! Ты не представляешь, как я давно тебя тут жду! О столь многом надо поговорить. Как дорога? Дегэйр не переборщил? Я уже думал, ты не доберёшься до меня! - маэстро резко оказался сбоку от героя, держа свою руку у него на плече.
— Стойте... — тяжело дыша, выдавил из себя Иняс.
— Да, конечно, не спеши! У нас теперь целая вечность впереди.
— Получается… Вы — причина моего нахождения здесь? Я думал, машинист будет моим билетом домой, а не причиной заточения.
— Я? Помочь? Исключительная мысль… — прошипел маэстро, его взгляд стал ещё более надменным.
— Значит, из-за вас я прошёл через эти муки, из-за вас моё тело изувечено!
— На самом деле даже не совсем из-за меня. Вини лучше во всём Дегэйра. Вот кто-кто, а человек, слишком сильно увлёкшийся материальным, всегда заслуживает осуждения. Знаешь, как сильно меня оскорбил тот факт, что мой дар был использован, чтобы открыть извращённую бакалею? Ты бы на моём месте поступил точно так же…
— Как поступил?
— Ну как… Ты думаешь, это всё просто совпадения? Именно ваша группка не смогла выбраться из здания, в котором пламя набирало силу достаточно долго.
— Хочешь сказать, что ты нас всех убил?
— Я бы не назвал это убийством. Воспринимай это как повод начать наконец-то жить, а не существовать. Недавно хорошую фразу на эту тему слышал: «Обессмертить свою смертность».
Иняс тут же оттолкнул своего собеседника, - О чём вы вообще говорите! Вам хоть самим слышно, что это за бред?!
— А в чём я не прав? Разве вы бы чего-нибудь достигли впечатляющего? Ты знаешь, какой приступ тошноты я испытываю, когда вижу людей, не стремящихся к высокому, к чему-то большему, чем среднее по больнице. Не читающих книги и даже не пытающихся расширять свой кругозор. Как меня воротит, когда очередная парочка плоских умов, без целей, к которым они могли бы стремиться, обзаводятся потомством, плодя тем самым посредственность. Может ли ребёнок из такой семьи стать выдающимся человеком? Нет! Он же навек погрязнет в вашем крабовом менталитете!
— Что, чёрт побери, вы такое мелете…
Маэстро тут же ткнул своей тростью герою в грудь, - О Иняс, ответь же мне… Ты же их лечил. Миллионы лет эволюции дали человеку мозги, руки, ресурсы. Что они с ними сделали, кроме всей этой грязи! — собеседник тут же стукнул тростью о стеклянный пол, от чего жижа под ним ещё сильнее забурлила. — А стоит кому-то сделать что-то выдающееся, как он сразу же будет освистан, как тот же рыбак Чонтвари! Разве нет?
— Ты сам как будто сильно от них отличаешься. Сам придумал правила, которыми оправдываешь свою ненависть к людям. А сам просто садист, что прикрывается искусством.
— Надо же… Гляньте, у кого прорезался голос! Только лучше тебе не дерзить мне. Хотя… — тут же за спиной маэстро появилось кожаное кресло. Он сел в него, сложил руки в замок, и на его лице впервые за весь диалог улыбка скрылась за ровной линией губ. — Продолжай. Излей на меня всё, что накопилось. Мне хочется это послушать.
— Хотите послушать? Ну тогда мне будет что сказать! Мне плевать на вас, на вашу постановку, на вашу философию и замысел! В этом театре абсурда я лишь невольник. И пусть за всю свою жизнь я не прочитал ни единой книги, не относящейся к медицине, это не повод таким высокомерным эгоистам, как вы, распоряжаться моей судьбой. Я требую, чтобы вы освободили меня!
В ответ на последнюю фразу маэстро только ухмыльнулся. Его рот снова преобразовался в улыбку, но на этот раз в ней вместо идеально ровных зубов было множество игл. В этот же миг свет исчез. Героя облепила густая, непроглядная тьма. Она резко сдавила тело героя, от чего оставшиеся кости издали протяжный хруст. Когда глаза стали привыкать к темноте, Иняс увидел справа от себя гигантскую улыбку маэстро - снова с идеально ровными зубами. Она прижалась к нему почти вплотную.
— Прости, меня так поразила твоя заносчивость и дерзость твоего монолога, что в какой-то момент я перестал слушать. Можешь повторить, что ты посмел от меня требовать? - шёлковым голосом шептал рот.
— Простите… - прохрипел Иняс.
После этих слов улыбка исчезла, а справа от героя появилась не менее гигантская трещина рта - кривая, окаймлённая аморфной плотью, с множественными рядами острых игл.
— Го… во… ри! — прорычал рот.
— Прошу вас… отпустите меня…
Тьма вмиг отступила, и Иняс с глухим стоном упал на пол. Его собеседник встал с кресла, с надменной походкой подошёл к герою и одним движением трости поднял того на ноги.
— Так ты хочешь на волю? Ну что тут поделать. Я всего лишь требовательный режиссёр, а не тиран. Я думаю, мы можем тебе такое устроить.— Серьёзно? После стольких испытаний? — радостно переспросил Иняс.
— Да! Правда, ты учти, что твоё тело, к сожалению, на данный момент представляет из себя кучку скверного вида угольков… А может, и что похуже. — Режиссёр громко рассмеялся.
— Эгоцентричный индюк… — от злобы сквозь зубы прошептал герой.
— Я?! Индюк?! А смог бы индюк сделать так! - маэстро ударил тростью об пол. В этот же момент герой ощутил всю боль от собственных увечий и тут же упал на землю.
— Разве твоя жизнь может зависеть от индюка?! А смог бы индюк провести тебя через все эти ужасы? Смог бы индюк расписать все твои действия? А? А так индюк может? — маэстро снова ударил тростью об пол. В этот момент кусок стекла под героем просто исчез. Иняс повис на краю, еле держась своими деревянными руками.
Собеседник надменно склонился над героем, - Ну как тебе? Весело быть чужой куклой? Я здесь режиссёр. Надеюсь, ты усвоишь этот урок. Ты говорил, что я эгоцентрист. Но и это не так: эгоцентрики хотя бы себя любят, - Маэстро с силой ударил тростью о кисть мужчины, и тот с отчаянным криком исчез в массе слизи.
***
Спустя время маэстро прогуливался по крыше локомотива. На нём было его любимое фиолетовое пальто, по которому ползали золотые жуки с драгоценными камнями вместо брюшка. Он с прыгающей походкой вышел на поклон, напевая следующие строки:
Они же помнят имена?
Живёт внутри сердец ли боль свиданий?
Поступков злобных известна череда,
Расскажут ли мне свой путь рыданий?
От смерти здесь бегут туда, где
Гипноз им шепчет вечное забвенье,
Но в каждой нити судьбы их, в узле,
Я вижу красоты одно мгновенье.
Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,
На них глядели из тьмы ежечасно.
Об их страданьях был мой трагичный сказ,
О том, как судьба порой несчастна.
Чтоб не ушли понапрасну в мир загробный,
Мой адский поезд небо здесь колесит,
Где сквозь пространственный эфир
Ваш злобный взор и манит, и томит!
Так закончилась эта история длиною в жизнь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге