Диссоциация

Навей мне сладкий сон

Mr. Sandman, bring me a dream (bung, bung, bung, bung)

Make him the cutest that I've ever seen (bung, bung, bung, bung)

Give him two lips like roses and clover (bung, bung, bung, bung)

Then tell him that his lonesome nights are over.

Sandman, I'm so alone

Don't have nobody to call my own

Please turn on your magic beam

Mr. Sandman, bring me a dream.

Сон первый

Я просыпаюсь не в своей квартире. Окружающие вещи мне совершенно незнакомы. Встаю с постели, прохожу в другую комнату, следом в еще одну и еще. Никак не могу взять в толк, где нахожусь. Раздается звонок; я нахожу телефон, и незнакомый голос в трубке настойчиво просит меня явиться на работу. Из разговора я узнаю свое имя — и оно не мое.

Пейзаж за окном разительно отличается от того, что я привык видеть обычно. Решаю выйти на улицу и немного прогуляться. Там я встречаю человека, который, судя по поведению, прекрасно меня знает. Снова провал в памяти. Пытаюсь осторожно выяснить у прохожих название города. Как оказалось, он расположен совсем недалеко от моего родного. Нащупав в кармане немного денег, я сажусь на автобус и еду домой. Зря — только зря потратил последние гроши. Моего дома нет на той улице, где я жил прежде. Приходится возвращаться в то странное место, где я проснулся сегодня. На улице быстро смеркается. Этот бесконечный день окончательно меня вымотал.

Интересно, найдется ли в этом жилище чистая зубная щетка? В ванной комнате очень чисто и светло. Сам я никогда не отличался особой чистоплотностью. Может быть, здесь живет женщина? Проходя мимо зеркала, я заметил нечто странное. Что-то пугающее в моей собственной внешности. Я долго преодолевал липкий страх, прежде чем взглянуть на свое отражение, но все же смог. Лицо. Это лицо совершенно не было моим. Как, впрочем, и всё остальное вокруг. Небольшая проседь на голове, вокруг карих глаз — несколько отчетливых морщин. На вид мне около сорока, хотя на самом деле — всего двадцать пять. Вы помните тот старый фильм? Где персонажу Шварценеггера стирают память, дабы он забыл, что является суперагентом, сражающимся за свободу Марса. В тот момент я чувствовал с ним некоторую солидарность. Правда, ему хотя бы не меняли внешность до неузнаваемости. Я не знал, что и думать. Винить ли в происходящем спецслужбы или инопланетных пришельцев? Никогда не был фанатом «Секретных материалов», но на всякий случай проверил, закрыта ли входная дверь, и плотно занавесил все окна. На кухне обнаружилась бутылка виски. Я пил прямо из горла, пока окончательно не отрубился.

Сон второй

Меня разбудил резкий звук будильника. Первое, что я почувствовал, — невообразимо густой запах пота. Что-то теплое, тяжелое и мокрое навалилось на меня справа. К своему неописуемому ужасу я обнаружил, что лежу в постели с массивным мужчиной. Вторым шоком стал тот факт, что моим разумом теперь владела женщина. Детальное описание мимолетного осознания изменений моего нового тела было бы слишком пошлым и отвратительным для этого повествования. Единственное, что могу сказать: тело это было весьма симпатичным, хотя и крайне изнуренным. Руки ныли от старых мозолей и недавних мелких ожогов, а спина отзывалась гулкой, скрипучей болью. Подойдя к зеркалу, я рассмотрела себя получше. Следы не смытой вовремя туши лежали грязными пятнами и подтеками на едва заметных морщинках. Теперь мне на вид около тридцати, но по внутренним ощущениям — все пятьдесят.

Я услышала, как он поднялся с кровати и тяжелыми, уверенными шагами направился к ванной. Сильным рывком он распахнул дверь.

— Какого черта ты тут нежишься, шлюха?! Где мой завтрак?! — взревел он. — Ты давно должна была его приготовить. Теперь из-за тебя я опоздаю на работу!

Удар последовал незамедлительно. Мне казалось, что под весом его кулака я сейчас рассыплюсь на мелкие крупинки костной пыли — настолько хрупким казалось это новое тело. От удара я упала на пол, но он не дал мне передышки. Своими жирными волосатыми руками он грубо схватил меня за ворот ночной рубашки и втащил обратно в комнату. Протащив по полу, он вышвырнул меня на лестницу, поднял и с силой подтолкнул к ступеням. Мне потребовались остатки сил, чтобы успеть ухватиться за перила. Я сидела на верхней ступени, слыша за спиной злобный голос новоиспеченного муженька:

— Иди готовь завтрак, иначе дети опоздают в школу. Я не хочу, чтобы меня снова туда вызывали из-за твоей лени.

Я не стала перечить. Собраться с силами и подняться было нелегко, но я все же смогла. Ныла каждая частица существа, а кости будто пели и просились наружу. Холодильник я нашла сразу — слишком силен был отвратительный запах несвежего мяса. Внутри обнаружился кусок окорока, бутылка томатного соуса и остатки кукурузных хлопьев на полке. Я никогда не был отличным поваром, и всё, что умел готовить, — это обычная яичница. Я бы могла справиться с хлопьями, но в доме не было молока. Хотя я сильно сомневаюсь, что этот боров согласился бы на такой завтрак. Придется жарить мясо. К счастью, мне повезло: на днях я смотрел передачу о готовке, где как раз запекали курицу. Пока я возилась со стряпней, кто-то тихо подошел сзади. Обернувшись, я увидела маленького мальчика. Он был болезненного вида, бледный, как Дракула. Я долго ждала, пока он что-нибудь скажет.

— Доброе утро, мама, — выдавил он наконец.

— Доброе, сынок, — я лишь пыталась играть свою роль, лихорадочно прикидывая время для побега.

За ним следом явилось нечто пострашней. Видимо, это была моя дочь. Кольцо в носу размером с крышку унитаза было далеко не единственным, что привлекало внимание в ее облике.

— Доброе утро, дорогая. Будешь курицу? — мне было уже все равно, что нести, главное, чтобы это звучало как можно естественнее.

— Что за хрень ты несешь? Я не буду жрать это дерьмо. Позавтракаю у Грега. Только не смей говорить отцу.

— Грега? А как же школа? Твой отец сказал…

— Дура! Если бы я сейчас собиралась в школу, то не просила бы тебя меня отмазывать перед ним.

— Хорошо, дорогая, — ответила я, мечтая лишь о том, чтобы она поскорее смылась.

Она не успела съязвить мне снова, так как за ней заехал ее дружок. В этот момент я окончательно понял, чем именно хорош Грег: эта малолетка просто отдалась ему за наличие машины.

Я чуть не сожгла курицу, но все-таки сварганила нечто сносное. Как раз в этот момент на кухню спустился боров. Я поставила еду на стол и разложила тарелки — те, что успела хоть немного отмыть.

— Где кетчуп?! — туша тяжело рухнула на один из стульев.

— Сейчас, дорогой.

— Что?! Опять набралась этих словечек от дуры Эллы? Я еще раз повторяю: моя жена не должна общаться с этими снобами. Если не дойдет, я найду на тебя управу… Где хлопья для малого?

— У нас закончилось молоко, — выдавила я, буквально скрежеща зубами от ярости.

— Что ж мне теперь, делиться с ним своей курицей?! В этом доме мясо ест только один мужик. Пусть жрет свои сопли.

Малой ничего не сказал, только пулей выбежал из-за стола. Мне стало искренне жаль парня, и я бросилась было за ним, но дорогу преградила жировая складка мужа.

— Пусть удирает, не нужно делать из пацана девку. Может, хоть так мужиком станет. Или ты хочешь, чтобы он тоже продавал себя каждому богатому извращенцу за пару баксов?

Я решил, что пока не буду ничего предпринимать. Позже. Между тем я понял, что зверски голоден. Даже эта пережаренная курица показалась мне в тот момент верхом кулинарии. Как же к нему обратиться?

— Милый, мне бы тоже хотелось откусить хоть кусочек.

— Что я сказал по поводу выражений этих снобов?! Не заслужила ты и куска, шлюха. Я опаздываю на работу, да еще и руку об тебя отбил. Теперь не знаю, смогу ли нормально встать за станок. Ладно, разберусь с тобой вечером.

Он наконец-то ушел. Пора принимать меры, но сначала нужно найти мальчонку. Я прошелся по дому, затем вышел во двор.

— Эй, Дора! Привет!

Кажется, это та самая соседка Элла.

— Да! Привет!

— Ты Стэнли ищешь? Так я его еще утром отправила на школьном автобусе. Не бойся, он не остался голодным, я дала ему с собой несколько бутербродов.

Отлично, малого сплавили. Теперь нужно как-то отвязаться от соседки и бежать.

— Эдди снова не в себе? — спросила она.

— Мой муж?

— Да. Ему так тяжело после того сокращения на заводе. Мне так жаль его.

— Жаль? Он избил меня сегодня утром до полусмерти, а тебе его жаль?

— Ну что ты, что ты? О, я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Но ты ведь знаешь Эдди лучше меня… это сокращение, да еще Джуди (видимо, так звали дочь) вечно хамит.

Меня одолела холодная ярость. Почему я так слаба в этом теле?

— Да ты же просто спишь с ним!

— Дора, ну что ты, я… Да как ты могла такое подумать?! Он мне, конечно, нравится, но исключительно как человек…

— Не вешай мне лапшу на уши, Элла.

Всё, мне смертельно надоел этот бессмысленный разговор. Давно пора было уходить. Я развернулась и пустилась трусцой прочь. Бежать. Но куда именно? Она кричала мне вслед:

— Дора! Дора, не делай глупостей, мы же подруги! Куда ты бежишь?

Я вбежала обратно в дом. Нужно было срочно найти хоть какие-то деньги. Мне необходимо было лишь найти место для ночлега; я был уверен, что завтра всё снова изменится. Дешевый мотель — вот мой выход. Где этот боров мог держать заначку? Деньги и какая-нибудь теплая одежда. В шкафу среди женского тряпья я нашла старое драповое пальто. Дело осталось за малым. Где же они? Где обычно храню деньги я? С другой стороны, я — это не он. Я перерыла всё, даже ящики в комоде с его грязным и потным нижним бельем. Нигде ничего. Я не могла больше выносить этот запах и эту жизнь, но бежать без гроша было бессмысленно. В конце концов, мне пришлось остаться. Выбора не было.

Первым из школы вернулся Стэнли. Мне было невыносимо жалко его, тем более наступило время обеда. Пришлось вернуться к Элле. Я постучала в ее дверь. Послышались спешные шаги.

— Элла, мне действительно очень жаль, что я так сегодня сорвалась на тебе. Мы ведь все еще подруги, верно? — когда я произносила это, мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

— О, конечно, дорогуша. Вы просто в очередной раз повздорили с Эдди. Я всё прекрасно понимаю, — и она ехидно, понимающе улыбнулась.

— Ты знаешь, у нас совсем закончилось молоко…

— Конечно, конечно, сейчас вынесу.

Она захлопнула дверь, но через пару минут вернулась с полным пакетом молока.

— Спасибо, милая.

Я взяла молоко и ушла. Больше мне нечего было ей говорить. Я накормила Стэнли остатками хлопьев. Возможно, мне просто показалось, но я заметил на его губах мимолетную улыбку. И на душе стало немного легче.

Муж вернулся в сумерках. Стэнли убежал наверх в свою комнату, как только услышал его шаги у двери. Эдди с грохотом поставил на стол ящик дешевого пива и тушу неощипанной курицы. Видимо, прихватил по дороге — может, хотел сделать домашним любимцем, но ненароком придушил в своих «нежных» объятьях. Я невольно ухмыльнулся про себя.

— Почему в доме не убрано? Что ты делала весь день, я тебя спрашиваю, шлюха?! — зарычал он. — Живо приготовь птицу и прибери здесь всё. Сейчас придут парни, будем смотреть футбол. И только посмей пикнуть кому-нибудь из них или пожаловаться. Ты отлично знаешь, что я с тобой сделаю.

Я провернул с курицей тот же кулинарный фокус. Получилось гораздо быстрее, чем утром. Когда я принялась за уборку, в дом ввалилось стадо, явно забытое пастухом. Двое или трое из них грубо шлепнули меня по заднице, на что боров Эдди только довольно ухмылялся. Видимо, его это забавляло. Через некоторое время я понял, что убирать в доме нет никакого смысла: эти ублюдки бросали кости от курицы прямо на пол, а дешевое пиво лилось по их тройным подбородкам прямо на изъеденный молью ковер.

Однако я успела на время отлынуть от роли официантки и утащить одну куриную ножку. Вкус был так себе, но все же еда. Хотя уже через секунду я осознала, что малому это нужнее, и отнесла мясо наверх. В принципе, из-за криков и шума никто из гостей так и не заметил моего отсутствия.

Дочь вернулась домой глубоко за полночь. Обливаясь слезами, она сразу убежала к себе. В тот момент мне было абсолютно все равно, что именно с ней произошло. Где-то около часа ночи гости наконец разошлись, и все уснули. Я смогла подняться в спальню и лечь, надеясь на покой.

Но не тут-то было — в туше Эдди внезапно проснулись гормоны. Он ввалился в комнату с какими-то нелепыми извинениями и в процессе своей короткой речи пытался на ходу снять штаны. Этого я уже никак не мог стерпеть. Я схватила первое, что попалось под руку, — кажется, это была тяжелая настольная лампа. Повезло, что деревянная подставка была достаточно тонкой и поместилась в мою хрупкую женскую ладонь. Но радикальных мер не потребовалось: боров по кличке Эдди просто рухнул на кровать и мгновенно захрапел на весь дом.

Сон третий

Снова очнулся. Когда же это безумие закончится? Я смертельно устал. Ну и кто я теперь? Хм, двигаться стало как будто легче. Какие короткие руки… Да я ведь совсем маленький ребенок!

— Эй, Майки, посмотри, что тебе привез папа! Гляди, какая большая машинка!

Она и вправду казалась огромной — наверное, потому что сам я ростом был не выше садового гнома. А это, видать, моя новая мамаша. Весьма симпатичная. Но придется довольствоваться лишь материнской любовью. Она нежно чмокнула меня в лоб и взяла на руки. Мы вышли из детской и оказались в просторной прихожей, оформленной в нежных пастельно-голубых тонах. В глиняных вазах на столиках стояли свежие букеты роз.

— А вот и папа вернулся!

— Привет! Как же я по вам скучал, иди-ка ко мне, малыш.

Мужчина в строгой военной форме забрал меня у матери. Легонько прижал к себе и опустил на пол, после чего обнял женщину. Быстро поцеловав ее в губы, он попросил приготовить что-нибудь поесть.

— Пойди поиграй, — любяще сказала мать и легонько подтолкнула меня в сторону комнаты.

Я не стал идти играть. Меня до сих пор мутило от тяжелой пищи из прошлого сна, и я нагло направился прямиком за ней на кухню. Она обернулась и хотела было снова меня прогнать, но я выразительно показал пальцем на свой рот.

— Ты тоже проголодался? — улыбнулась она.

Я молча кивнул.

— Тогда пойдем, заодно поможешь мне приготовить папе очень и очень вкусный обед.

Мне было абсолютно все равно, что делать, лишь бы наконец нормально поесть. Меня накормили детской кашей; я не наелся, но больше просить не стал. В кухню вошел отец. Он молча сел за стол и стал ждать. Мать очень быстро подала ему обед и на несколько секунд буквально присосалась поцелуем к его голове. Ему, в отличие от меня, достался здоровенный, сочный кусок телятины. Я разочарованно ушел в детскую.

Решил заполнить время просмотром телевизора. С кухни доносился заразительный смех, но только женский. Я же лениво переключал каналы, не задерживаясь ни на одном дольше пары секунд, пока не наткнулся на баскетбольный матч. Сел на диван и начал смотреть. Через некоторое время мать вернулась из кухни и решительно выключила телевизор.

— Поиграй в игрушки, — повторила она.

В тот миг я возненавидел и эту женщину, и этот дом, в котором находился. Позже, когда остыл, я понял, что это всё же куда лучше, чем быть затравленной домохозяйкой Эдди. Вышел на улицу, во двор — она была не против. Минут двадцать я просто сидел на детских качелях. Особо ни о чем не думал; мучил только один вопрос: «Как долго этот марафон будет продолжаться?»

Вернулся в дом. Занялся тем, что долго рассматривал их семейные фотографии. Всё было слишком совершенно. Слишком красиво. Слишком идеально, чтобы быть правдой.

Родители ушли наверх в спальню. Я наконец-то смог включить телевизор и найти новости — это было именно то, что нужно. Хм, судя по диктору, сейчас 1998 год, а ведь я в последний раз ложился спать в своей квартире в 1990-м. Значит, я стал чем-то вроде путешественника во времени. Всё это до боли напоминало мне сериал «Квантовый скачок».

Наступил вечер. Женщина собиралась на вечеринку по случаю дня рождения подруги, отец тоже был приглашен. Меня сначала хотели оставить с няней, но мужчина отказался, ссылаясь на огромную усталость. Она, конечно, попыталась затеять скандал, но быстро примирилась с тем, что пойдет одна. Я остался в доме с отцом.

«Другая» женщина пришла спустя совсем немного времени после ухода матери. От нее за версту разило дешевыми духами и спиртным. На лице было слишком много косметики, а юбка едва прикрывала нижнее белье. Она даже не пыталась притворяться, будто не замечает меня. Мужчина быстро захлопнул входную дверь, подхватил любовницу на руки и понес прямиком в спальню.

Они кричали так громко, будто были болельщиками на футбольном поле. Даже находясь на первом этаже, я никак не мог заснуть. И продолжалось это непозволительно долго. Ровно до того момента, пока не вернулась мать. К этому времени любовники уже немного стихли, но того, как она вошла в дом, они не слышали. Женщина была пьяна и поднималась по лестнице медленно, пошатываясь. Я пошел следом за ней — меня буквально пожирал интерес.

Они не ожидали. Она не знала. И никто не мог предположить такого финала. Мать моего нового тела в ярости напала на соперницу. Мужчина попытался оттолкнуть жену от любовницы, но явно не рассчитал сил. Она упала, с силой ударившись виском об угол ночного столика. Больше она не поднималась, а пастельно-голубые стены спальни быстро окрасились в грязно-алый. Любовница в ужасе выбежала из комнаты, наполовину раздетая. Спустя время приехала полиция, вызванная соседкой, услышавшей шум борьбы. Отца забрали в участок для выяснения всех обстоятельств. Территория дома была оцеплена, а меня в сопровождении офицера полиции направили в центр детской психологической помощи, где я, наконец, смог забыться сном.

Сон четвертый

Я спал глубоко, без сновидений. Проснулся от жуткого, пронизывающего до самых костей холода. Рукой наткнулся на что-то липкое и неприятное. Приоткрыл глаза: лежу прямо на улице, на куске картона и каком-то старом тряпье рядом с металлическим бочонком. С трудом поднялся; угли в бочке уже давно погасли. Интересно, кто я на этот раз? Знаю точно, что мужчина — по крайней мере, я это чувствую. На мне надеты грязные, вонючие лохмотья. Видимо, я бездомный. Оглядываюсь по сторонам, но в густой темноте никого не вижу.

— Эй, Эрл! — кто-то хрипло окликнул меня из тени. Возможно, это имя принадлежит мне. Я обернулся. Да, обращались именно ко мне.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Эрл, это Карл. Ты достал мне ту дурь, о которой я просил?

Отлично, просто замечательно. Теперь я еще и мелкий наркоторговец.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Кто ты такой?

— Паршивый ниггер, решил прикинуться психом? — прорычал он. — Я тебе не лох какой-то. Либо гони мою дурь, либо возвращай бабло прямо сейчас.

— Я, право, не знаю…

— Ты сам напросился.

Карл выхватил бейсбольную биту. Я не успел увернуться. Ну почему почти каждый мой новый сон оборачивается жуткой физической болью? Он бил меня до тех пор, пока я не рухнул на землю. Затем они вместе с подельником обшарили мои карманы и, видимо, нашли то, что искали.

— Отличный кокс, Эрл, спасибо. Без обид, чувак, это просто бизнес. Чаки, кинь ему двадцатку.

Я оставался в сознании, но долго не мог подняться. Прошло много времени, прежде чем боль немного отступила и я смог встать на ноги. Подобрав купюру, я медленно побрел вдоль темного закоулка. Я не ел, кажется, дня два. Оставалась слабая надежда, что на этой улице найдется хоть какая-нибудь дешевая закусочная, и что там согласятся обслужить такого, как я. Только бы хватило сил добраться.

У редких прохожих я не смел даже спрашивать дорогу — достаточно было тех брезгливых взглядов, которые они на меня бросали. В конце концов, я набрел на бистро. Поначалу меня не хотели впускать, но вскоре выяснилось, что одна из официанток меня знает. Тучная женщина, местная «Мать Тереза», посадила меня в самом конце зала. Через пару минут она принесла горячий кофе, булку и тарелку супа. Этого было чертовски мало, но денег хватило только на это. Моего скупого «спасибо» ей тоже явно не доставало.

— Эх, Эрл, заканчивал бы ты со своим коксом, — вздохнула она.

— С чего ты взяла, что я как-то с этим связан? — я попытался уйти от темы.

— Да у тебя на лице всё написано — вот здесь, прямо под новым синяком и кровоподтеком. Снова приходил Карл со своими цепными псами?

— Что мне тебе говорить, ты и так всё знаешь.

— Пропащая ты душа.

Она развернулась и ушла, забрав мои последние и единственные деньги. Я решил пойти и посмотреть на свою новую физиономию. В мужском туалете подошел к зеркалу. Вот черт, я и вправду оказался негром. Не успел я обдумать это, как получил оглушительный удар по голове сзади. Кровь мгновенно залила глаза. Последним, что я услышал, было злобное: «Грязный ниггер, мочить вас всех надо!»

Очнулся я уже на больничной койке. Таких, как я, в палате было много. Вошедшая медсестра принесла нечто, отдаленно похожее на кашу, и вскользь уведомила, что надолго меня здесь не оставят. Впрочем, мне было всё равно. Попытался уснуть, но не смог. Все остальные пациенты уже спали. Чуть позже из случайно подслушанного разговора медсестры и медбрата я узнал, что в моих обносках обнаружили пакетик кокаина — как Карл мог его упустить, оставалось загадкой.

Пора было уносить ноги. Я дождался, пока персонал уйдет из коридора, и тихо вышел из палаты. Мои «благодетели» в это время активно сношались в соседнем кабинете. По полутемному коридору я пробрался к лестнице и начал нелегкий спуск. За окном уже слышался нарастающий звук сирены. Попытался выйти через черный ход, но тот был заперт. Оставалось только окно. Это оказалось куда сложнее и болезненнее спуска по лестнице. Взобравшись на подоконник, я попытался вылезти в уже открытую створку, но не удержался и тяжело рухнул на землю. Встать я уже не смог.

Подбежавший полицейский не стал церемониться: на ходу зачитывая мои права, он грубо защелкнул наручники. Меня запихнули в машину, где уже сидело несколько человек. Было настолько тесно, что меня буквально прижали к стенке. В участке долго допрашивали, но ни на один из вопросов я не знал ответа. В камеру меня бросили уже под утро, но и там не удалось сомкнуть глаз.

— Эй, чувак, есть сигареты? — спросил пацан лет пятнадцати. — Говорят, ты торгуешь отличной дурью?

— Я не курю и ничего не продаю, — отрезал я.

— Жаль. Очень жаль.

— Ты здесь за что оказался?

— Угнал отцовскую тачку. Покататься хотел.

— Молодчина.

— Ты, типа, пошутить вздумал, ниггер? А может, мне над тобой в шутку ножом подшутить? А, что скажешь?

— Можешь не запугивать меня, малолетка. Полиция отобрала всё еще при входе в этот «дворец». Скорее я тебя придушу и, наконец, засну в долгожданной тишине.

— А вот и нет, приятель, кое-что мне всё же удалось припрятать.

Последним, что я почувствовал в этой жизни, был ледяной холод металла, входящего глубоко между моих ребер.

— Эй, охрана! Охрана! Откуда у него нож?! Охрана, сюда! — кричал полицейский, подбегая к двери камеры.

Пробуждение

— Нет! Нет! Только не это!

— Что случилось, малышка? Тебе приснился кошмар? — раздался тихий, заботливый женский голос.

— Мне приснились мои предыдущие жизни, — ответила маленькая девочка, дрожа от страха.

— Тише, милая. Давай мама ляжет рядом с тобой, и ты ей всё-всё расскажешь.

Зеркало

Миллиарды небесных старцев, чьи умы сияли и светят по сей день, в эту ночь освещали рождение нового создания. Едва явившись на свет, оно уже знало ответы на все вопросы человечества; еще будучи ничем — оно уже обладало сокрушительной силой.

Дитя неизвестного гения, оно возникло, чтобы навсегда сохранить этот мир или же окончательно ввергнуть его во тьму.

И вот оно вышло на улицы. Это существо не было человеком, хотя и походило на него внешне. Нет, не инстинктами, не подсознательными порывами, не привычками и не страстями. Это было создание без желаний и, тем более, без потребностей. Но по воле своего творца оно приняло человеческий облик. Лишь глаза могли выдать его истинную сущность. Взгляни в них смертный — и он сошел бы с ума, ибо они хранили в себе все тайны мироздания, неся информацию о сокровенных уголках Вселенной и о тех чудовищах, что прячутся в их тени.

Ступая по каменной мостовой и заглядывая в сумрак, она ищет что-то, ведомое лишь ей одной. Она проходит сквозь мрак своего предначертанного пути. Первым, кто встречается ей, становится человек, чьи помыслы скованы лишь насущным выживанием — целью необходимой, но ничтожной. Она останавливается, затаивается и начинает наблюдение.

Она видит, как он подходит к одному из темных окон. Как приставляет к нему лестницу. Как почти бесшумно пробирается внутрь. Она видит, как он берет вещи, не принадлежащие ему, и как так же тихо покидает чужой дом. Она продолжает следовать за ним, словно тень. Она идет за ним до самого порога его жилища. Она рядом, когда он открывает дверь ключом, когда входит внутрь и прячет награбленное. И в тот самый миг, когда он засыпает в своей постели, она крадет у него руки. После чего, столь же бесшумно, покидает дом и продолжает свой путь сквозь мрак.

Словно призрак, она проносится по улицам, пока не замечает новых актеров этой драмы. Словно стервятник, человек клевал останки своей жертвы. Словно охотник — освежевал добычу. Он забрал всё, вплоть до рваной окровавленной рубахи. Ей стало интересно: что это? Извечная борьба за выживание или доказательство превосходства? Она следит за ним, пока он прячет тело. Она смотрит, как он счищает кровь со своей одежды обрывками рубахи мертвеца. Она идет за ним до его логова. И когда он засыпает, она убивает его. И так же, как он, стирает кровь со своего тела, продолжая шествие через темноту.

Проходя дальше, она видит Его. Идол, символ веры, священную реликвию, несущую надежду человечеству. И видит их — тех, кто отвергает или не признает веру. Они наносят удары снова и снова, превращая святыню в пыль, пока не остается ничего, кроме пятен слюны на обломках. А она смотрит. Она наблюдает. Она идет за ними до самого их убежища. И когда они засыпают, она превращает в прах всё, что было им дорого. И так же, как они, она оставляет свой след на останках, уходя в черную глубь улиц.

Следующими на ее пути оказываются те, чья связь была сокрыта от глаз мира. Этой связью они наслаждались, и она наблюдала за тем, как они черпали удовольствие друг в друге. Она смотрела. Она провожала их до самого финала. И когда один из них вернулся домой и лег в постель к своей законной жене, она отняла у него то, что так сильно ему мешало. И продолжила свой путь.

Наконец, она приходит к одному из самых богатых, но при этом самому несчастному из домов. Здесь пировали: ели мясо и рыбу, пили вино, наслаждались плотскими утехами и тонкими интригами. Но были и те, кому эта доля не досталась — по року судьбы или по воле тех, кто услаждал лишь себя. И она смотрела. Она наблюдала, как льется вино и летят кости. И когда пирующие легли на свои ложа, она отняла у них богатство. Отняла еду, шелка и платья, предав их очищающему огню. И пошла дальше.

И вот дорога закончилась. Перед ней возник тупик. Она подошла к своей заветной цели и всмотрелась в холодную преграду. Спустя мгновение она увидела ее. Она была столь же совершенна. Она прошла тот же путь. Она родилась в ту же секунду.

Существо провело рукой по гладкой зеркальной поверхности и тихо произнесло: — Как я хороша.

Он убивал — она смотрела. Он грабил — она смотрела. Они оскверняли идола — она смотрела. Они прелюбодействовали — она смотрела. Они ели, а она… она лишь наблюдала.

Близнец в моих недрах

Грань Сэмюэля

Я открываю глаза.

Холодно. Любимая, обними меня… Где ты? Как странно. Поднявшись, я осознаю, что нахожусь в совершенно чужой квартире. На мне простая хлопковая рубашка и джинсы; куртка висит неподалеку, брошенная на спинку облезлого стула. С потолка медленными, безжизненными хлопьями отслаивается побелка. Обои кусками отходят от стен, склоняясь над почерневшими от влаги пятнами. В воздухе стоит тяжелый запах сырости и гнили, а от полового покрытия осталась лишь труха.

Я несколько раз обошел помещение. Из живых здесь не было никого, кроме тараканов. Но среди общей разрухи некоторые вещи казались пугающе знакомыми. Ее платье висело в шкафу — чистое, почти как новое. Ботинки у кровати — мои. На комоде несколько фото в рамках и ее старый плюшевый заяц. Возможно, было что-то еще, но в тот момент я не смог заставить себя смотреть. Схватив куртку, я выбежал прочь. Вниз по лестнице, мимо неработающего лифта, через холл — во двор. К своему изумлению, я обнаружил, что стою на площади прямо перед своим домом.

За изгородью, у детской площадки, послышался лай. Чарли? Да, это был он. Я подошел ближе: — Что же ты лаешь, друг? Я потянулся, чтобы погладить его, но пес внезапно оскалился и попытался меня укусить. Он никогда не был агрессивным. Всё это было слишком странно. Что это за квартира? Где Джоди? Что вообще произошло? Память была пуста, как выжженное поле. Последнее, что я помнил — нашу поездку за город. Она улыбалась и говорила о «Rain Boon», на ней был тот самый зеленый свитер, мой подарок на Рождество. Где ты теперь?

Я проверил карманы — пусто. Найдя неподалеку телефон-автомат, я выпросил монетку у прохожего. Нужно было позвонить ее родителям. Монетка со звоном провалилась в прорезь. Гудок… еще один. — Да? — раздался в трубке голос ее матери. — Здравствуйте… Я попал в затруднительную ситуацию и, кажется, разминулся с Джоди. — Зачем ты снова звонишь сюда? — голос сорвался на рыдания. — Не мучай меня, не звони! Моя девочка… моя маленькая девочка… Короткие гудки ударили по ушам.

В голову лезли страшные мысли, которые я отчаянно отрицал, хотя сердце уже знало правду. Внезапный приступ боли прервал мои раздумья. Мигрень накатывала волнами, становясь невыносимой. Когда я начал терять сознание, это показалось мне почти избавлением.

Я очнулся на местном кладбище. Потребовалось время, чтобы осознать: я лежу у могилы собственной жены. Не помню, сколько я простоял там на коленях, закрыв лицо руками и громко рыдая. В моей жизни не осталось ничего — ни любви, ни чувств, ни смысла. Я не знал, что за монстр отнял ее у меня, не знал, кому мстить. Разум, удрученный потерей, отказывался воспринимать реальность.

Я долго брел в никуда, пока не оказался на остановке. Изможденный, я уснул прямо на скамье под фанерной крышей. А проснувшись, обнаружил себя в той самой запущенной комнате, где начался этот кошмар. И снова боль — та самая преграда в голове, которая мешала потоку воспоминаний, начала трещать.

На комоде стояло фото: наша помолвка. Джоди в пышном белом платье, ослепительно красивая. Новая вспышка боли — на этот раз прозрачной, ледяной, пронизывающей до костей. Я заметил, что стекло на рамке разбито. Очистив портрет от осколков, я случайно обнаружил за ним еще один снимок. УЗИ. Черно-белые контуры крошечного человека: ручки, ножки… На обороте ее почерком было выведено: «Скоро я скажу ему о тебе». — Нет! — закричал я в пустоту. — Этого не может быть! Тело свело в конвульсиях, голова взорвалась болью, и я снова провалился в небытие.

На этот раз я пришел в себя на лавке у районной больницы. Ноги сами повели меня внутрь. Словно слепец, ведомый невидимой рукой, я шел по темным коридорам, пока не замер у двери рентген-кабинета. Единственным светом здесь было электронное табло с негативами.

Три глубокие трещины на изображении черепной коробки. Я непроизвольно ощупал свой затылок. Неужели?.. Всё, что происходило со мной, было попыткой правды пробиться наружу. — Что вы здесь делаете? — голос медсестры заставил меня вздрогнуть. — Где врач, который делал эти снимки? Доктор Линч? — У него был инсульт. Он на третьем этаже, но к нему не пускают… Я не дослушал. Лифт, третий этаж, безуспешные попытки ворваться в палату. Информации о недавних пациентах не давали — все будто сговорились. Я ушел ни с чем.

Проходя мимо городской свалки, я спросил охранника про свой старый «Ягуар». Я нашел машину через пару минут. Задняя часть была разворочена в хлам. Охранник подтвердил: грузовик, водитель уснул за рулем. Обычный несчастный случай, стерший с лица земли мою семью. И я позвал ее. Я звал боль, и она пришла.

Очнулся я уже на диване. — Как вы, Сэм? — Я не Сэм. Я Эдвард, — ответил я, озираясь. Комната была полна цветов и мягкого света. Напротив сидел человек, чье лицо было в тени жалюзи. — Вы Сэм Питерсон. Вам 32 года, вы живете на Мэдисон-сквер. Примиритесь с этим.

Голова заболела в последний раз, но теперь грань рухнула окончательно. Я вспомнил всё. Свое имя, аварию, похороны… и человека напротив. — Я вспомнил. Доктор Лектор, расскажите мне всё. — Чтобы забыть трагедию, вы создали личность Эдварда, — спокойно ответил врач. — Но правда Сэма начала проникать в его жизнь. Личность Эдварда оказалась сильнее, чем я предполагал, она довлела над вами, мешая лечению. Но теперь вы здесь. Нам осталось обсудить лишь один вопрос. — Какой? — Вы примирились со смертью? — Я не знаю… — я закрыл глаза. — Мне все еще слишком тяжело. — Тогда, — доктор поправил очки, — мы продолжим наш сеанс.

Итог:

Этот рассказ — глубокое погружение в посттравматическое расстройство. Главный герой проходит через циклы «просыпаний», которые являются этапами его психотерапии под гипнозом. Каждое видение — это ключ к правде об аварии и потере семьи, которую его мозг заблокировал, создав альтер-эго Эдварда. Финал оставляет героя на пороге окончательного принятия реальности.

Воспоминания о будущем (сценарий)

Синопсис: 7 июляПерсонажи

Мим — альтер-эго главного героя. Это подсознательная часть Итона, которая осознает истинную природу происходящего и пытается достучаться до его сознания через символы и перформанс.Семь смертных грехов (люди, погибающие в петле времени):Сладострастие — проститутка, просыпающаяся в постели героя.Гнев — сосед со взрывным характером.Лень — молодой хиппи, играющий на гитаре в переулке.Чревоугодие — болезненно тучный мужчина из закусочной.Гордыня — статусная девушка, игнорирующая героя на улице.Зависть — девочка с детской площадки, жаждущая чужих игрушек.Алчность — коррумпированный полицейский.День первый

Сцена первая: КвартираИтон просыпается и осматривается. Поднявшись на кровати, он протирает глаза и видит спящую рядом девушку (Сладострастие). Встав с постели, он наступает в разлитую на полу липкую жидкость. Итон задумывается, ругается, но оставляет всё как есть. На стене висит календарь; он срывает лист: «6 июля».

Обернувшись от окна к постели, Итон замирает: из-под одеяла приподнимается Мим и весело машет ему рукой. Парень снова протирает глаза — галлюцинация исчезает, на кровати по-прежнему спит только девушка. Умывшись в ванной и почистив гнилые зубы, Итон заходит на пустую кухню. Вернувшись, он застает гостью за одеванием. Она молча протягивает руку. Осознав, что это плата за услуги, Итон выгребает из карманов джинсов всю мелочь. Проститутка забирает деньги и грациозно уходит. Итон смотрит мультфильм о Тасманском дьяволе, затем достает заначку из шкафа, собирает пустые бутылки в пакет и выходит на улицу.

Сцена вторая: УлицаУ подъезда Итон сталкивается с соседом (Гнев). Он наблюдает, как тот яростно ругается с женой, после чего наносит ей удар и вталкивает в квартиру. Выбросив мусор, Итон идет к главной улице. В витрине одного из магазинов он замечает Мима, развлекающего толпу фокусами. Задумавшись на мгновение, герой встряхивает головой и продолжает путь к центру.

Сцена третья: КафеНа входе Итон встречает тучного парня (Чревоугодие). Тот застревает в дверях, роняя поднос с едой. Пока несчастный, тяжело сопя, собирает остатки обеда с пола, Итон безразлично наблюдает, а затем проходит внутрь. Заказав кофе, он выходит на веранду и садится поодаль от жирдяя, который с остервенением поглощает свой завтрак.

Сцена четвертая: УлицаНа обочине сидит хиппи (Лень), поигрывая на гитаре и затягиваясь косяком. Он ловит Итона за край брюк, приглашая сесть рядом, но тот отрицательно мотает головой и уходит.

Сцена пятая и шестая: Кинотеатр и ПаркКупив пиво, Итон садится в парке и изучает рекламную листовку кинотеатра. Подойдя к зданию, он видит красивую девушку (Гордыня). Его попытка заговорить натыкается на стену ледяного игнорирования. Девушка уходит, и раздосадованный Итон возвращается в парк. Там к нему подходит человек в форме (Алчность). Угрожая задержанием за распитие, полицейский дважды берет с героя деньги, после чего отпускает его плечо и удаляется.

Сцена седьмая и восьмая: Двор и СтарухаВернувшись во двор, Итон пьет пиво на лавке, наблюдая за детьми. Маленькая накрашенная девочка (Зависть) пытается вклиниться в чужую игру, но, получив отпор, затевает драку. Вечером у подъезда Итона ловит странная старуха, увешанная крестами. Несмотря на сопротивление героя, она вешает ему на шею крест и всучивает две баночки с краской — черной и белой.

Сцена девятая: КвартираВернувшись домой, Итон бросает крест и краски в ящик комода. Он ужинает печеньем под порнофильм и засыпает, не выключая телевизор.

День второй

Сцена первая: КвартираИтон просыпается и обнаруживает под одеялом изуродованное тело проститутки с перерезанным горлом. В ужасе он забивается в угол, покусывая пальцы. Придя в себя, он понимает, что звонить в полицию нельзя. Проверив дверь, Итон заворачивает труп и окровавленное белье в ковер. Выходя из дома, он сталкивается с соседом, выдавливает улыбку и сообщает, что выносит старые вещи.

Сцена вторая и третья: Улица и СтройкаНа улице Итона накрывает приступ страха, сопровождаемый галлюцинацией — боем барабанов. Он бежит, падает, роняя ковер, из которого показывается окровавленная плоть. Мимо проходит девочка (Зависть). Итон пытается оправдаться, но та лишь смеется и убегает. Добравшись до заброшенной стройки, герой видит, как из ковра вываливаются гнилые яблоки. Моргнув, он избавляется от видения и сбрасывает тело в затопленную траншею.

Сцена четвертая: КвартираВернувшись, Итон запирает дверь и фанатично отмывает комнату от крови. Закончив, он нервно курит и засыпает. На календаре всё еще «6 июля».

День третий

Сцена первая и вторая: Кафе и ЗамокИтон снова просыпается с живой проституткой в постели. Начинается скандал; он швыряет ей деньги, и она уходит с оскорблениями. В подъезде он молча выслушивает ругань соседа. Понимая, что день повторяется, Итон ищет Мима у магазина, но того там нет. Герой пытается объясниться с соседом, но получает удар в живот. Проходя мимо кафе, он видит ажиотаж. Обжора (Чревоугодие) лежит мертвый на веранде, изо рта идет пена. В его руке зажат гамбургер с ярко-зеленым надкусом. Итон решает сменить замок в квартире. Оплатив работу слесаря, он запирается дома.

День четвертый

Сцена первая: Трагедия во двореНесмотря на новый замок, шлюха снова в кровати, а на календаре — «6 июля». Итон бежит к кафе, трясет Толстяка за плечи и орет, пытаясь его спасти. Перепуганный обжора убегает, роняя еду. Возвращаясь домой, Итон находит в песочнице мертвую девочку (Зависть). Появляются люди в масках. В своей квартире Итон застает Сутенера. Тот избивает героя и разбивает об его голову бутылку.

День пятый

Итон решает не выходить из дома. Он заранее платит шлюхе, выставляет её за дверь и запирается на все засовы. Около четырех часов дня он слышит крики снизу. Вбежав в квартиру соседа, он находит его тело в ванной с кровью (Гнев). Жена соседа рыдает у него на плече. Вернувшись к себе, Итон занавешивает окна и забивается в угол, боясь сомкнуть глаза.

День шестой

Сцена первая: БегствоПетля возвращается. Итон решает уехать из города. Он берет палатку и вызывает такси. В центре города — пробка. Выйдя из машины, он видит расстрелянного полицейского (Алчность). Итон добирается до леса, разбивает лагерь у костра.

Сцена вторая: Ночной сонИтону снится, что он бежит сквозь тьму леса к маленькой двери в стволе дерева. Дверь захлопывается перед его носом. Появляется Мим с гитарой; он улыбается и указывает пальцем на героя.

День седьмой

Итон просыпается дома и идет к хиппи (Лень). Он садится рядом, надеясь предотвратить смерть. Хиппи предлагает ему шприц с наркотиком. Итон отказывается. Хиппи делает инъекцию и мгновенно умирает. Герой понимает: он просто позволил смерти случиться. Вечером Старуха отдает ему игрушечный мотоцикл.

День восьмой: Последняя жертва

Итон бежит к кинотеатру, но здание оказывается в руинах. В пустом зале на экране начинается фильм: Итон видит тело девушки (Гордыня) в подворотне и клоуна, совершающего над ней насилие. После фильма герой идет по коридору, стены которого покрыты черной и белой краской. Подняв баночки с пола, он видит, как мир вокруг него растворяется.

День первый. 7 июля. Последний.

Итон оказывается в кафе, заполненном всеми погибшими жертвами. Они улыбаются ему. Из-за занавеса выходит Мим и начинает стремительно убивать всех присутствующих теми же способами, что и в петле. Мим подходит к Итону, пытается что-то сказать, но внезапно хватается за сердце и падает замертво.

В ту же секунду Итон просыпается в своей квартире. Он зеркально повторяет жест Мима — хватается за сердце и умирает. В финальном кадре камера фокусируется на рассыпанных у кровати таблетках.

Твой эскейп

Глава 1: Ржавчина и Глина

Лопата не была для Славика инструментом — она была продолжением позвоночника. Когда он шел по городу, её стальное лезвие, побитое о камни и изъеденное рыжими пятнами ржавчины, возвышалось над его головой, словно знамя забытого войска. Прохожие в чистых пальто обходили его стороной, морщась от запаха сырости и застарелого перегноя, который, казалось, источал каждый шов его охотничьего костюма. Славик этого не замечал. Он чувствовал землю кожей.

В тот понедельник июльское солнце нещадно палило затылок. Славик стоял в стойле верблюда по кличке Барон. Животное смотрело на него свысока, медленно пережевывая колючку, а Славик привычными движениями откидывал тяжелый, влажный навоз.

— Ну что, Барон, — хрипло пробасил он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Еще один день в дерьме, и мы свободны. Ты в степь не хочешь, а я — к Сане. У него там, знаешь, синие огни на кухне. Красиво, как в кино.

Верблюд шумно выдохнул, обдав Славика горячим травяным паром. Славик улыбнулся, обнажив гнилые зубы. Животных он понимал лучше, чем людей. Животные не спрашивали, почему он до сих пор живет в квартире без света, и не напоминали о том, что его мать допилась до гроба, так и не дождавшись его свадьбы.

Закончив с верблюдами, он перешел к лошадям. Здесь пахло иначе — сухим овсом и пылью. Раскидывая свежее сено, Славик вдруг услышал странный звук. Не глухой удар о солому, а тонкий металлический «дзинь».

Он наклонился. Среди серых стеблей что-то ярко сверкнуло. Славик потянулся зажатыми в кулак пальцами и извлек на свет крошечный предмет. Это был ключ. Маленький, витиеватый, из какого-то тяжелого желтого металла. Он выглядел так, будто выпал из шкатулки викторианской дамы, а не из кармана работяги в этнопарке.

— Опа... — Славик поднес находку к глазам.

Солнечный зайчик, отразившийся от головки ключа, на мгновение ослепил его. В ту же секунду по руке пробежал странный холодок, не вяжущийся с душным воздухом конюшни. Ключ не был теплым, как металл на солнце. Он был ледяным, как могильный камень в октябре.

Славик сунул его в глубокий карман джинсов. На мгновение ему показалось, что бедро обожгло, но он списал это на усталость. Впереди была касса, расчет и заветный рюкзак, полный прохладного, дурманящего «крепкого».

Глава 2: Синий свет и книжный гений

Вечер застал Славика на пороге типичной панельки. В рюкзаке глухо позвякивало «топливо» — три «полторашки» крепкого, которые должны были заглушить гул одиночества в голове. Дверь открыл Саня. Ему не было и тридцати, он всегда выглядел так, будто только что проснулся после долгой вечеринки: вечно всклокоченные волосы, растянутая футболка и взгляд, устремленный куда-то сквозь собеседника.

— Заходи, искатель древностей, — Саня отступил, пропуская Славика и ловко перехватывая кошку, которая пыталась шмыгнуть в подъезд.

В квартире пахло старой бумагой и дешевым табаком. На кухне вдоль белоснежных фасадов тянулась синяя светодиодная лента. В этом неоновом мареве всё казалось нереальным, словно декорации к фильму, который Слава видел когда-то в детстве.

— Санек, я сегодня в ударе, — Слава с грохотом выставил пиво на стол и полез в холодильник за льдом. — Весь навоз выгреб. Верблюды довольны, кошелек полон.

Саня сел за компьютер, экран которого заливал комнату мерцающим светом. Он считал себя великим писателем, запертым в теле работника книжного склада. — Знаешь, Слава, — Саня пригубил из кружки, не отрывая взгляда от бегающих по экрану пикселей. — Одиночество — это налог на индивидуальность. Мы с тобой — самые богатые налогоплательщики в этом районе.

Слава не понял половины слов, но согласно кивнул. Он любил слушать Саню. В его речах была та сложность, которой Славе не хватало в интернате, где слова были короткими и злыми, как удары хлыста.

Внезапно в кармане Славика что-то кольнуло. Он сунул руку в джинсы и вскрикнул: — Черт! Обжегся!

Он вытащил ключ. В синей полутьме кухни металл не просто блестел — он сиял. Белое, холодное пламя лизало пальцы Славика, но не причиняло боли. Свет был таким ярким, что тени от бутылок на столе вытянулись и задрожали.

Саня медленно повернулся. Его глаза округлились, в них отразилось неоновое сияние ключа. — Ты нашел его... — прошептал писатель. — Слава, ты хоть понимаешь, что это? Это Ключ Эскейпа.

Глава 3: Красные пески чужого Рая

Саня взял ключ осторожно, словно хрупкую бабочку. Он встал посреди тесной кухни, заваленной грязной посудой, и сделал движение рукой в воздухе, будто поворачивал замок в невидимой двери.

Раздался тонкий хрустальный звон. Пространство перед ними пошло рябью, как вода в пруду, и вдруг разошлось. Слава зажмурился от резкого удара сухого жара. Когда он открыл глаза, кухни больше не было.

Перед ними расстилалась пустыня. Но песок в ней был не желтым, а кроваво-красным, мелким, как пудра. Небо над головой сияло густой лазурью, а воздух был таким чистым, что казалось — его можно пить.

— Идем, — позвал Саня.

Они шли по хрустящим барханам к горизонту, где высились металлические постройки, напоминающие футуристические трейлеры. — Это мой мир, Слава, — Саня обвел рукой пустоту. — Моя станция. Здесь никто не просит меня выдавать заказы на «Гарри Поттера». Здесь я — Творец.

Они вошли в один из домиков. Внутри пахло сухим деревом и дорогим виски. Слава присел на край узкой кровати, чувствуя, как хмель смешивается с восторгом. — Санек... так вот ты как это всё видишь? — Слава провел рукой по стальному столу. — Тут же копать — не перекопать. Тут же история под каждым метром!

— Это эскейп, — Саня разлил виски по стаканам. — Выход. Ключ открывает то, что спрятано в твоем подсознании. Если бы его повернул ты, мир был бы другим. Твоим миром.

Они вышли на берег океана, который начинался сразу за грядой скал. Вода лениво лизала красный песок. Слава смотрел на закат и чувствовал, как в груди разгорается зависть — тихая, как шелест волн. Он хотел свой мир. Мир, где нет долгов, нет запаха навоза и нет пустого места на полу в коридоре, где лежал отец.

Глава 4: Возвращение в туннели

Вернувшись в реальность, Слава уже не мог смотреть на синий неон кухни. Ему было тесно. Ему было мало пива. Ключ, который Саня вернул ему с опаской, жег бедро.

— Помни, Слава, — сказал писатель на прощание. — За дверью будет то, что ты хочешь найти. Подсознание не врет.

Слава поднялся на свой восьмой этаж. Лифт не работал, и каждый шаг по темной лестнице отзывался в висках молотом. Он вошел в свою квартиру. Пахло пылью и старым враньем.

Он достал ключ. Тот вспыхнул мгновенно. Слава повернул его в воздухе, ожидая увидеть золотые прииски или конюшни с грациозными кобылами.

Дверь открылась.

Из проема пахнуло не океаном. Оттуда потянуло запахом вскрытой могилы и мокрой глины. Слава, шатаясь от выпитого, шагнул внутрь.

Он оказался в тесном земляном туннеле. С потолка капала склизкая вода. Стены пульсировали, как вены. И тут он услышал их. — Славик... Славочка... пришел...

Из стен начали проступать лица. Желтые, обтянутые пергаментной кожей. По пояс вросшие в землю, к нему тянулись мертвецы. Вот мать — её глаза мутные, как дешевая водка, которую она пила до последнего вздоха. Вот отец — с той самой синюшной кожей, которую Слава видел, когда закидывал его тело на плечо.

— Останься, сынок, — прохрипел отец, хватая Славу за штанину костлявыми пальцами. — Тут холодно. Тут темно. Давай выпьем, Слава...

Это был его настоящий эскейп. Не золотые горы, а бесконечная раскопка собственной боли. Он всю жизнь копал землю, и земля, наконец, решила забрать его.

Слава взвыл. Он бросился назад, но двери в квартиру не было — только бесконечный лабиринт из рук и ртов. Мертвецы умоляли, звали, хватались за его рюкзак. Он бежал, задыхаясь, пока легкие не начало жечь огнем.

В какой-то момент он упал на колени, закрыв голову руками. «Я не хочу этого! — кричал он внутри себя. — Я не хочу этой ямы!»

Внезапно ключ в его кулаке отозвался. Он не просто светился — он вибрировал, разрывая тьму. Слава вслепую ткнул им в пространство перед собой.

Щелчок.

Слава рухнул лицом вниз на твердый, холодный линолеум. В нос ударил запах хлорки и старой пыли. Он открыл глаза.

Он лежал в своем коридоре. Прямо на том месте, где когда-то нашел окоченевшего отца. Во рту был вкус ржавчины и дешевого пива.

Слава медленно поднялся. Его трясло. Он посмотрел на свои руки — они были в реальной, свежей грязи из того мира. Он подошел к раковине, открыл кран (воды не было, но он долго крутил вентиль) и вдруг замер.

На кухонном столе стояла недопитая бутылка. Слава взял её, посмотрел на темную жидкость, в которой, казалось, отражались мутные глаза его матери.

С тихим рыком он размахнулся и швырнул бутылку в стену. Осколки разлетелись со звоном, похожим на тот, что издавал ключ.

Славик сел на пол и заплакал — впервые за двадцать лет. Ключ на столе больше не светился. Он стал просто куском желтого металла. Но Слава знал: самая главная раскопка в его жизни только что закончилась.

Он больше никогда не прикоснется к бутылке. Потому что знал — в его личном аду уже накрыт стол, и его там очень ждут.

Персонаж и его писатель

рославленный автор мистических романов Джеми Чейн сидел в кабинете, монотонно постукивая пальцами по столешнице. Когда ритм начинал раздражать его самого, он прикуривал сигарету и завороженно наблюдал за тем, как та медленно превращается в столбик пепла. На экране компьютера то и дело всплывали уведомления о новых письмах, но Джеми не спешил их открывать. Поклонницы. Десятый роман был только что завершен, и это круглое число стоило бы отметить с друзьями или женщиной мечты, но друзья остались в тумане студенческих лет, а идеал так и не обрел плоть. Был, конечно, Ларри — его менеджер, но заносчивость Ларри и его сомнительный юмор едва ли располагали к празднованию. Чейн решил провести этот июльский полдень в одиночестве, отдыхая от автограф-сессий и навязчивой публичности.

Его уединение нарушила секретарша. — Мистер Чейн, к вам курьер. Разве мы что-то ждали?

В кабинет вошел парень в типичной курьерской униформе: красная футболка, потертые джинсы, бейсболка и распечатанная карта, торчащая из наплечной сумки. — Мистер Чейн, я Дэвид! Ваш преданный читатель. Я прочел всё, что вы написали, — выпалил он с восторгом. — Хорошо, Дэвид, я ценю это. Что у тебя для меня? — Письмо. Запечатанное, — парень протянул конверт дрожащей рукой.

Джеми принял письмо и, заметив волнение юноши, предложил автограф. Он снял с полки не просто свежий тираж, а еще не вышедшее переиздание своего хита — «Шепчущегося в тиши». — О, это моя любимая книга! — воскликнул Дэвид. — Та сцена, где писатель встречает собственного персонажа… Это гениально. Вы когда-нибудь задумывались, что в той книге, которую писал ваш герой, могла быть такая же история? Зеркало в зеркале. — Понимаю тебя, — Джеми натянуто улыбнулся. — Но зачем усложнять? Книга должна быть легкой. В метро никто не станет ломать голову над квантовыми парадоксами. Читателю нужен смысл, который он сможет дополнить своим миром.

Дэвид кивнул, внезапно спохватился, что опаздывает, и, поблагодарив кумира, выбежал из кабинета. Чейн вернулся за стол и вскрыл конверт. Внутри лежал лист рисовой бумаги. Витиеватый почерк, выведенный тушью, гласил:

«Мой милый Джеми. Мы никогда не встречались, но знаем друг друга лучше, чем кто-либо в этом мире. Ты можешь не поверить мне или в гневе порвать это письмо, но молю — не делай этого. Я нуждаюсь в тебе так же остро, как ты во мне. Кто я? Не просто поклонница. Я гораздо ближе, чем безликие сообщения в сети. Ближе, чем кто-либо из ныне живущих. Я открою правду при встрече. Ты узнаешь меня. Жду тебя сегодня в полночь по этому адресу…»

Ниже был указан адрес в пригороде. Джеми вчитывался в строки снова и снова. Любопытство оказалось сильнее усталости. Интрига, так искусно вплетенная в текст незнакомки, выбила его из колеи.

Он запер письмо в ящик стола, накинул твидовый пиджак и покинул офис. По пути к цели Чейн зашел в любимое кафе. Привычный американо за годы бессонных ночей стал невыносим, поэтому он заказал ванильный капучино. Оставив щедрые чаевые, он проигнорировал дежурную улыбку официантки — эта фальшивая любезность раздражала его не меньше горького кофе.

Джеми не любил водить, хотя умел это делать неплохо. Ему нравилось быть наблюдателем, рассматривать мир из окна автобуса или трамвая, не отвлекаясь на дорогу. Путь занял несколько часов: автобус, прогулка через парк, трамвай и, наконец, последний пригородный рейс. В дешевой закусочной на окраине он съел бургер, и тишина вокруг него — отсутствие узнающих взглядов и просьб об автографе — принесла долгожданное облегчение.

К нужному адресу он подобрался ровно в полночь. Перед ним высился трехэтажный частный дом за железной изгородью. На калитке вместо звонка висела записка: «Входи скорее, не заставляй меня ждать».

Джеми вошел. Доспех его благоразумия дал ощутимую трещину. Ночная мгла поглотила бы сад, если бы не тропа из зажженных свечей, ведущая к крыльцу. В доме царил такой же таинственный полумрак. Следуя за огнями, Чейн оказался у камина. На столике под блюдом его ждал увесистый омар и бутылка превосходного красного вина. Записка гласила: «Ты мой гость, восстанови силы после долгой дороги».

Трапеза была отменной. Насладившись вином, Джеми заметил новую дорожку из свечей, уходящую вверх по лестнице. В ванной комнате, наполненной ароматом масел и пены, его ждала еще одна весточка: «Расслабься перед нашей встречей». Омовение странным образом успокоило его, а приготовленная свежая домашняя одежда оказалась удивительно удобной.

Последняя тропа вела на мансарду. Остановившись перед дверью, он прочел: «Входи, я жду».

Джеми помедлил, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно испуганное стадо. Он толкнул дверь. Скрип петель показался ему оглушительным. — Ну же, Чейн, — раздался тихий голос. — Начал — так закончи.

Он вошел. Глаза, привыкшие к темноте, выхватили женский силуэт на стуле. Сердце пропустило удар. Он знал эти черты, этот наклон головы, эти тонкие пальцы. Перед ним сидела она — женщина, которую он сам создал на страницах своих книг. Его персонаж, обретший плоть и дыхание.

— Ты узнал меня? — спросила она. — Да. — Теперь ты будешь счастлив? — Я уже счастлив, — прошептал писатель. — Тогда подойди и обними меня. И скажи мне только одно, Джеми Чейн… — Что? — А что, если ты и сам — всего лишь чей-то персонаж?

Джеми подошел к ней, чувствуя тепло её кожи. — Возможно, так и есть, — ответил он, закрывая глаза. — Но сейчас мне всё равно.