Девятая смена

Часть 1

Алина не помнила, как снова наступила зима. В бесконечной карусели, кидающей то в работу, то в домашние хлопоты, лето промелькнуло приступом лихорадочной жары, осень — дуновением сырости. И снова зима — как темный мешок, наброшенный на голову. Как долгое падение в глубокую темную яму.

Впереди снова была ночная смена. Стоя под единственным на дороге фонарем, Алина успела замерзнуть: подкативший в облаках белого пара автобус снова приехал позже положенного. Повезло, что водитель не пропустил остановку. Здесь на нее не указывало ничего, кроме одинокого знака, на котором, к тому же, уже наросла снежная шапка.

Склад одного известного маркетплейса, в котором работала Алина, находился за городом, и дорога туда занимала чуть больше часа, если не считать того времени, которое девушка тратила, чтобы приехать на окраину — к одной из немногих остановок, мимо которых проходил служебный транспорт. Алина влезла в автобус и села у окна.

Впереди, сквозь синий зимний сумрак, вилась трасса. Она проходила через частный сектор, над которым, как ватное одеяло, висел печной чад, а дальше — через поля и перелески, навевавшие тоску.

Алина сунула наушники в уши и отвернулась к окну. Уже на подъезде к складу, возвышавшемуся рядом с трассой гигантским равносторонним кубом, она заметила что-то среди деревьев. Неясная тень скользила за ними, оставляя в снегу глубокие следы, и вдруг исчезла под звуки песни Петля Пристрастия — Автоматизм.

“Жизнерадостный как саркофаг.

Одушевлен как сервант.

Игривый как статуя”.

Эта песня давно стала девизом Алины. С тех пор, как она не смогла поступить в вуз, несмотря на высокие баллы на ЕГЭ, ее жизнь превратилась в автоматизм. Даже сейчас, увидев нечто в темноте за окном, девушка лишь равнодушно отвернулась: из-за недосыпа и постоянного переутомления ей часто мерещилось всякое, особенно, в слабоосвещенных местах. Размытая фигура, тень, нависающая с немым укором. Все это пугало только в первые разы, но с тех пор Алина к этому привыкла, да и некогда было бояться мнимых монстров.

Днем она подрабатывала курьером, ночами ездила на склад, и пару раз в неделю брала отсыпные, чтобы не рассыпаться на полпути к цели. Ей нужно было как можно быстрее накопить на учебу в медицинском институте и наконец оправдать ожидания родителей. Они и так были разочарованы неидеальными результатами экзаменов, а когда выяснилось, что Алина не смогла пройти на бюджет, в семье случился настоящий траур. Мать не хотела слышать никаких оправданий: ее не волновало, что сейчас почти все бюджетные места заняты льготниками. Каждый раз, вспоминая тот день, Алина невольно сжимает челюсти. Вот и сейчас, выходя из автобуса вместе с другими работниками, она снова ощутила, как на ее лице поверх привычной усталости и нервозности выросла мрачная маска.

Эта маска не была обидой на других или ненавистью к себе. Она была ядовитым разочарованием в том будущем, образ которого много лет светил сквозь неприглядное и серое настоящее, полное давления от родителей и учителей, презрения одноклассников, травли и недовольства собой. Но это будущее так и не сбылось.

Однако у него еще оставался небольшой шанс на существование, в который Алина решила вцепиться и не отпускать до последнего.

Двигаясь среди таких же, как она, людей, закутанных в толстые куртки и шарфы, по дорожке, ведущей ко входу на склад, она как обычно представляла себе грядущую смену, чтобы мысленно подготовиться. Гофры и паллеты, разгрузка товара, наклейка штрихкодов… Сегодня Алина должна была работать на сортировке — предстояло восемь часов возни с картоном, скотчем и кучами товаров. Один из самых сложных этапов.

От мыслей о смене Алину отвлекла темнота — на периферии зрения черный горизонт будто сдвинулся и сполз в сторону. Девушка оглянулась, ища что-то у стен склада, но тотчас отвернулась и пригнула голову. Кто-то из идущих рядом коллег бросил на нее недоумевающий взгляд.

***

Снова перекрытия нависли над затылком, как лезвия гильотины. Высота потолков здесь не помогала. Каждый раз Алина входила под эту крышу с чувством, которое наверняка испытывали Данте и Вергилий, когда спускались в Ад.

Спертый, холодный и сухой воздух, напитанный запахами пластика, пыли и чего-то застарелого, при первом вдохе вызывал удушье. Вид тянущихся далеко вперед стеллажей, абсолютно одинаковых, создавал впечатление лабиринта.

И каждую ночь казалось, что где-то в глубине этого лабиринта притаился Минотавр. Правда выглядел он не как человек с бычьей головой — этот образ был слишком поэтичным и утонченным для такого места, как склад маркетплейса. Здесь Минотавр скрывался под видом старшего смены, который орал на сотрудников за любой мельчайший просчет и лепил штрафы просто так. Или под видом тяжеленных паллетов с товарами. Или под видом рабочего приложения на телефоне, которое выдавало ошибки посреди важных операций или не начисляло оплату за выполненные задания, потому что произошел какой-то “сбой” в системе.

Алина слишком хорошо знала эти “сбои”. Штрафы-то всегда начислялись безошибочно.

Девушка вошла в раздевалку и вместе с остальным женским составом переоделась в одинаковые робы. Все вещи, включая телефон, они оставили в ячейках, прицепили бейджи, вооружились перчатками и отправились на охранный пункт, где, впрочем, снова нужно было раздеваться. Поначалу эта процедура вызывала у Алины стыд и ужас, потом — вгоняла в отчаяние, но теперь девушка уже привыкла и с каменным лицом терпела сальные взгляды охранников и их попытки подшутить или лишний раз ущипнуть ее за оголенные бока.

Так здесь превентивно контролировалось воровство. Перед сменой и после нее каждый сотрудник подвергался позорному шествию через охранный пункт, где его осматривали с ног до головы и обклеивали каждую вещь, включая трусы, стикерами, а после снимали их. Это требовалось, чтобы исключить возможность пронести на себе какую-то вещь. Впрочем, отдельных индивидов это не останавливало — они проносили украденное не на себе, а в себе. На этот случай здесь имелись металлоискатели.

Получив оклеенную стикерами форму, на глазах у охраны и других полуголых сотрудников Алина оделась и сразу же направилась вглубь лабиринта — в блок сортировки, где под режущим глаза светом ламп работники дневной смены уже закрепляли на погрузчике последние коробки.

Там ее встретила Лариса — тучная женщина с волосами, крашенными в морковный цвет. Она отчего-то считала Алину своей подругой и постоянно при пересменке или когда им выпадали общие часы, тащила девушку в курилку или заводила с ней разговоры ни о чем.

— О, а вот и Алинка наша, — ввинтился в ухо сиплый голос Ларисы. — Пойдем покурим, что ли, а то тебе до утра пахать.

— Нет, спасибо. Мне нужно готовить свой квадрат для работы, — отказалась Алина, получая от старшего смены ТСД и прикрепляя его себе на руку.

— Что-то ты в последнее время совсем смурная стала, — Лариса усмехнулась, хотя в ее интонациях слышалась озадаченность. — Смотри совсем не уработайся, девочка. В твои годы нужно по дискотекам прыгать и парней цеплять, тем более, с таким смазливым личиком. А не коробки на складе клеить.

— Мне это неинтересно. Я уже говорила, что у меня другие приоритеты.

Все эти разговоры раздражали. Каждую ночь одно и то же — если не Лариса, то кто-нибудь другой пытался влезть Алине под кожу и выяснить, что же с ней не так, если в двадцать лет она работает здесь, а не занимается тем, чем должна, по общему мнению, заниматься молодежь. Тем более, девушки, которым, как считалось, гораздо проще устроиться в жизни — надо только найти себе богатого жениха, а дальше можно хоть до гробовой доски ничего не делать. Алине даже думать о таком было мерзко. С детства она знала, что ее ждет медицинская карьера, она горела идеей изучать человеческое тело, спасать людей, совершать открытия. Как вообще можно мечтать о том, чтобы сидеть у кого-то на шее?

Приняв равнодушный вид, Алина направилась к стеллажам, где лежали в стопках коробки, которые еще предстояло собрать и проклеить. В спину ей летели слова Ларисы и смешки сортировщиков — любителей погреть уши да перемыть коллегам косточки на перекуре:

— Дался тебе этот универ! И без высшего образования люди хорошо живут. Диплом — это еще не пропуск в богатую жизнь, Алинка.

Девушка лишь фыркнула. “И мне об этом говорит человек, который, прожив полжизни, все еще работает на складах за гроши”, подумала она и щелкнула канцелярским ножом.

Часть 2

Работа шла как обычно. Тяжело и нудно, среди пыхтящих и вздыхающих людей в одинаковой форме. С пола то и дело поднимались облака пыли, кто-то чихал, кашлял и временами отходил, чтобы принять лекарства: у многих здесь уже развилась аллергия на местную грязь. Частицы картонной трухи витали в воздухе.

На перерыве Алина решила взять энергетик: сегодня как-то по-особенному клонило в сон, может быть, из-за того, что настал тот период в году, когда световой день укоротился до нескольких мимолетных часов. В это время Алина как раз отсыпалась и поэтому уже неделю жила в вечной ночи, где из источников света были только фонари, гудящие складские лампы да экран смартфона.

В тесной зоне отдыха, где толпился народ, стояло два старых вендинговых аппарата. Все товары здесь были оверпрайс, но деваться было некуда: либо столовая с ужасной едой, либо автомат — и в обоих случаях контора пыталась в очередной раз нажиться на подчиненных. Алина подошла к одному из автоматов, сделала заказ и, нагнувшись за упавшей банкой, вдруг ощутила впившийся в затылок холод.

Она слишком хорошо знала это чувство. По вечерним курьерским заказам, когда в темных переулках или во дворах приходилось бежать, слыша за собой шаги и мужские голоса. Бежать, сжимая в кармане перцовый баллон и молиться, чтобы не пришлось его применять.

Алина обернулась.

Сквозь толпу она мгновенно перехватила этот взгляд.

Странный мужчина стоял поодаль, опустив руки вдоль тела, и смотрел прямо на нее широко раскрытыми глазами. Что-то в нем было не так. Пожелтевшие белки, слишком узкие зрачки и радужка, почти не имеющая цвета. Его тощее лицо обрамляли пряди сальных белесых волос — не седых, а мышиного цвета. Весь он был мышиного цвета. Даже форма на нем была будто выцветшей.

Алина не выдержала — отвернулась. Но тотчас, поняв свою ошибку, снова принялась выискивать странного типа глазами и не нашла: он растворился среди толпы, сбежал, поняв, что его заметили.

Грудь неприятно сдавило.

Здесь ведь даже нельзя носить с собой перцовку. Здесь ничего нельзя с собой носить, включая телефон. Но вокруг почти всегда много людей, главное — не отходить от них, не блуждать меж стеллажами в одиночку, даже если это нужно, чтобы составить коробки на паллеты или проверить штрихкоды.

По привычке заранее просчитывать все самые неприятные варианты развития событий Алина начала составлять для себя правила поведения. Но почти сразу взяла разбушевавшийся рептильный мозг под контроль.

“Спокойно. Это просто паранойя. Какой-то чел пялился на меня, в этом нет ничего криминального. Пока что нет… Если он приблизится или попытается заговорить, просто пожалуюсь охране или старшему смены”.

Она запила беспокойство энергетиком и поморщилась, пытаясь успокоить параноика в себе.

***

На следующую смену стало понятно, что это был один из тех редких случаев, когда параноик оказался прав.

Когда Алина села в автобус, тот мужик уже был там — серый бесформенный силуэт на заднем ряду сидений, в углу, где темнее всего. Наклонившись к окну, он лишь делал вид, что разглядывает виды снаружи: стоило девушке подняться по двум обледеневшим ступенькам, как ее обожгло этим бесцветным взглядом. Она не поднимала головы, лишь мельком скользнула глазами по пассажирам и торопливо уселась к окну, где ее прижал грузный мужчина в пуховике. На минуту Алина почувствовала себя лучше, но сгорбленная фигура так и маячила в сознании размытым светлым пятном в сумраке.

Он был похож на мотылька, этот человек.

Выпуклые глазные яблоки, припухшие веки. Сизая щетина. Он передвигался бесшумно и никогда не было понятно, чем он занимался. Казалось, просто стоял за углом или среди стеллажей, и никто не обращал на него внимания — как будто он и в самом деле был всего лишь молью или мотыльком, застрявшим в стеклопакете.

Алина радовалась, что работает по графику два на два — не только потому что это позволяло хотя бы немного выспаться, разогнуть спину и вытрясти из легких пыль. С четвертой смены ей начало казаться, что человек-мотылек постепенно приближается к ней. Он и при первой-то встрече находился не так далеко, как хотелось бы — в трех-четырех метрах от девушки — но с тех пор будто бы начал подбираться ближе.

Маленький шаг за раз — не больше. Наверное, он принюхивался, запоминал особенности поведения или просто ждал, когда Алина окажется одна. Но она нарочно держалась поближе к коллегам и порой даже поддерживала разговоры с обсуждением детей, бытовых хлопот, инфляции и политики, лишь бы не отделяться от толпы.

Сталкер ждал и смотрел. Алина запомнила его черты: узкое и длинное лицо, тонкие, почти не заметные губы, уплощенный нос, эти сальные патлы, свисающие по бокам и закрывающие внешнюю половину больших, редко мигающих глаз. Наверное, он был альбиносом или кем-то вроде этого. Однажды Алина попыталась его сфотографировать на выходе из склада, но он куда-то исчез, прежде чем она успела достать телефон.

На восьмую смену терпение лопнуло.

Во время перерыва Алина отыскала старшего смены — в ту ночь это был Рустам Басирович, коренастый и веселый мужичок, говорящий по-русски грамотнее, чем многие работники склада. Он как обычно был в курилке: травил с коллегами анекдоты, обсуждал начальство и попивал кофе, держа сигарету в углу рта.

— Извините… Можно с вами поговорить? — подойдя, негромко спросила девушка.

— Что такое, Алиночка? Хочешь график поменять, нужен отгул? На этой неделе никак, если только полностью переводить тебя на предсортировку, а там у нас тяжести такие — работа совсем не для девочек, — Рустам Басирович даже не взглянул на нее. Отстрелив обойму быстро вылетающих фраз, он тотчас вернулся к сплетням с другими старшими, которые стояли рядом.

— Нет, — Алина сглотнула, понимая, что выбрала не то время и не то место. И, возможно, не того старшего смены. А то и вовсе не ту работу… — У меня проблема. За мной, кажется, кто-то следит. Какой-то мужчина.

— А в чем здесь проблема, Алиночка? — старший изогнул густые черные брови. — Ты девочка симпатичная, много кому нравишься. В наше время люди привыкли знакомиться по интернету, а в реальной жизни не всем так просто подобрать слова. Деточка моя, сделай первый шаг, не заставляй воздыхателя страдать.

Алина скривилась.

— Это не воздыхатель. Это какой-то крип. Он ходит за мной и смотрит, как мотылек — на горящую лампу. Даже в автобусе за мной следит. Рустам Басирович, ну сделайте что-нибудь! Я так не могу.

— А ты не нервничай. Мы, мужчины, такие, — рассуждал Рустам, водя тлеющей сигаретой в воздухе, — Если понравилась какая женщина, то уже не отступимся, даже если мозгов не хватает нормально познакомиться. Так что давай, не выдумывай. Не крип это никакой, а поклонник, Алиночка, твой поклонник. У нас тут много пар уже сложилось, хотя, казалось бы, откуда у людей свободное время берется еще высматривать себе здесь кого-то?

Старшие дружно засмеялись.

— Рустам Басирович… это не смешно, — Алина сглотнула, чувствуя, как краснеет до ушей. — Мне страшно. Пожалуйста, сделайте что-нибудь с этим сталкером. Сообщите охране. Пока со мной что-нибудь не случилось…

— Так, все, — отрубил старший. — Хватит преувеличивать. Насмотрелись своих тру-краймов, а потом видят в каждом встречном сталкера. Иди работай, Алиночка. И чтобы я больше жалоб не слышал. Иначе следующую смену на приемке получит кто-нибудь другой.

Приемка была самым приятным местом на складе: там нужно было только расклеивать штрихкоды, и за смену, если повезет получить побольше дорогих товаров, можно было заработать, как за две или три смены на сортировке, при этом не поднимая тяжестей и не сидя в пыли часами. Конечно же и конкуренция за место на приемке была сумасшедшая, иногда даже доходило до скандалов. Место приходилось выгрызать или получать хитростью. Алина действовала по второму варианту: она дожидалась раннего утра, когда в приложении появлялись новые окна на смены и занимала их первой, пока все остальные отсыпались или уже приступали к работе и не могли пользоваться телефоном.

Униженная и обозленная, Алина ушла в туалет, где просидела на крышке унитаза, обхватив голову руками, до конца перерыва. Все происходящее было омерзительно и страшно. Она просила о помощи, а над ней потешались — точно так же, как когда во время подготовки к ЕГЭ у нее начались регулярные панические атаки и ночные кошмары, а родители, узнав об этом, лишь посмеялись и посоветовали перестать выдумывать глупые оправдания своей лени.

Часть 3

Выйдя из кабинки, Алина ополоснула лицо холодной водой, снова стиснула челюсти и приготовилась отработать остаток смены. Однако, распахнув дверь наружу, не смогла сделать ни шага.

Человек-мотылек стоял прямо у входа в женский туалет. Узкий коридорчик заливал режущий глаза свет, настолько яркий, что все в ним казалось лишенным объема и оттого неправдоподобным. Вот и сталкер в тот момент казался картонной фигурой, обрывком кошмарного сновидения, случайно проникшим в реальность.

Он стоял в шаге от Алины и смотрел ей в лицо. Неподвижная высокая фигура, волосы, свисающие по бокам лица. Остекленевшие глаза, которые не могли принадлежать человеку.

Алина онемела от ужаса, сердце подпрыгнуло в груди до самого горла и застряло, колотясь, казалось, прямо под подбородком. Девушка испугалась, что вот-вот упадет в обморок: изможденное переутомлением тело резко ослабело от испуга и ступора.

Но ничего не произошло. Ничего не происходило долгие секунды.

Алина заметила, как пепельно-бледные губы сталкера чуть шевельнулись. Он медленно, нечеловечески плавно двинулся назад по коридору, все еще повернутый к девушке лицом. А потом исчез за углом и растворился среди одинаковых работников и стеллажей.

***

Это было предупреждение.

Алина поняла это сразу, но не знала, что делать. Человек-мотылек мог поймать ее прямо там: перерыв уже закончился, все сотрудники были на своих станциях, издалека никто бы не услышал криков. Но почему-то он этого не сделал. Решил, видимо, растянуть удовольствие или дожидался более удобного случая. Ясно было одно: он почуял, что жертва уже в капкане и выбраться не сможет. Наверное, подслушал разговор — Алина ведь не позаботилась о том, чтобы отойти с Рустамом Басировичем куда-нибудь в безопасное место.

“Могла бы и догадаться, что все так сложится. Идиотка. Влипла в ситуацию и сама ее усугубила — все как обычно”, думала Алина в дороге на девятую смену. Сегодня она не видела человека-мотылька в автобусе, и от этого ей стало совсем тошно. Она сидела, сжавшись на сидении, и пыталась унять дрожь, которая с каждой минутой все сильнее охватывала ее.

Это было уже не дурное предчувствие, а понимание того, что впереди Алину ждет нечто ужасное. Понимание и — отчасти смирение. Ничего с этим поделать она не могла: на склад нельзя было проносить никаких вещей, кроме прокладок. А прокладкой от сталкера не защитишься. Любимый перцовый баллон — талисман девушки-курьера — останется в куртке.

Сегодня ночью Алина была на приемке. Раньше она радовалась смене на этой станции, но сейчас могла думать лишь о том, что, возможно, ей больше не понадобятся деньги.

На приемке сотрудники были не такие измотанные и мрачные, как, например, на сортировке или сборке. Клеить штрихкоды на товар, только и всего. Но, судя по всему, недавняя беседа с Рустамом Басировичем не прошла даром: едва придя на место, Алина увидела, что все дорогие вещи уже разобраны, а ей досталось обклеивать и упаковывать партию грошового паштета и детских резинок для волос.

Под перешептывание и усмешки коллег — все из которых были старше Алины на полжизни — девушка подошла к стопке неразвернутых коробок, села на нее и заплакала.

Упала та самая последняя капля, переломившая баррикады из стиснутых зубов, непроницаемых масок и уклончивых ответов на вопрос “Как дела?”. Стесняться или бояться было уже нечего: все сорвалось и рухнуло. Алина не плакала, когда не нашла себя в списках поступивших, хотя внутри у нее все оборвалось в тот момент. И сейчас, кажется, те слезы, которые она сдерживала столько времени, все те слезы, которые нужно было выплакать до и после экзаменов, хлынули наружу.

Никто не подошел ее успокоить — такие срывы здесь были в порядке вещей. Кто-то усмехнулся, кто-то осуждающе покачал головой, но большинство равнодушно отвернулось, занявшись работой.

Если старший смены заметит такое поведение Алины, то впаяет ей штраф за то, что прохлаждается на рабочем месте. Если не заметит — ему обязательно кто-нибудь донесет, и штраф придет заочно.

Девушке уже было плевать. Когда слезы закончились, она сгорбилась, опустив руки между колен и сидела, уставившись перед собой, пока удушающая буря внутри не улеглась, оставив только холодный стыд и разочарование в себе.

Резко встав, Алина отряхнулась и собралась уже было тоже взяться за работу, как вдруг снова заметила что-то периферийным зрением. После плача глаза опухли, очертания казались расплывчатыми, и вертикальные линии стеллажей, слегка оплывшие, создавали чувство головокружения. Но проблема была не в них: что-то мелькнуло сбоку — как пролетевший комок пыли.

Или мотылек.

Алина огляделась, но вокруг все было нормально. И тогда она подняла глаза вверх.

Он был там, на потолке.

Серая тень, застывшая на стыке стен, над лабиринтом стеллажей, едва заметная в душном сумраке, частично скрытая силуэтами коробов, составленных на верхних полках. Даже на таком расстоянии Алина видела его неподвижные поблескивающие глаза, глядящие на нее с таким странным выражением, от которого внутри все сжималось, а на языке появлялся железистый привкус.

В этих глазах не было ни ожидания, ни жажды, в них не было зла: они являли собой воплощенное наблюдение, безличное, бессубъектное. Наблюдение без наблюдателя — именно так можно было описать этот взгляд, хотя такое и не укладывается в привычную логику.

Как и то, что это существо смотрело на Алину с потолка, нарушая всякие законы физики.

Она попятилась, наткнулась на кого-то, и ее толкнули в ответ — ноги уже не слушались, и девушка упала как подкошенная. Ей казалось, что если оторвать взгляд, то случится нечто ужасное, поэтому она поползла на локтях.

И тогда человека-мотылька заметили другие.

Часть 4

Вначале на несколько тяжелых мгновений повисла тишина. Было слышно, как на дальних блоках переговариваются и шумят работники, с пиликаньем двигаются меж стеллажей погрузчики. Но этот мерный и привычный гул разбился вдребезги, когда раздался первый крик.

И это была не Алина: она застыла на полу, чувствуя, как безумие медленно вползает в черепную коробку. Завопила женщина, стоявшая рядом, с упаковкой конфет в руках. Человек-мотылек бесшумно метнулся в воздухе, осел у нее на голове серым коконом, и пальцы ее с хрустом сжали конфеты.

Крик оборвался, но женщина не упала, даже когда все вокруг наполнилось оглушительными воплями, люди заметались в пространстве между стеллажами, пытаясь спастись, а существо душило их одного за другим, обвиваясь своим бескостным и бесцветным телом вокруг голов.

От шума Алина пришла в себя и, не думая ни секунды, вползла под ближайший стеллаж. Лежа на спине, она видела, как в метрах от нее разворачивалась бойня — не издавая ни звука, человек-мотылек делал что-то странное с работниками: он не сворачивал им шеи, не отгрызал головы, а лишь прилеплялся к ним на несколько секунд, как белая пиявка, прижимался немигающими глазами к бегающим в панике глазам жертвы и — улетал. А тот, к кому он прикоснулся, оставался стоять, обмякший и безвольный, как подвешенная за веревки марионетка.

Это не было похоже на убийство и потому вызывало не просто страх или отвращение — инфернальный ужас, пробиравший до костей. Алина чувствовала, что наблюдает за чем-то, чего человек не может видеть, за чем-то, чего вообще не должно происходить в этом мире. Она раз за разом видела, как белесые зрачки существа соприкасались с расширенными от адреналина зрачками людей — мерзкое, болезненное слияние чувствительных слизистых оболочек, после которого наступала тьма. Из глаз людей пропадало всякое выражение. В черепной коробке, как в тесной комнатке, будто бы гасили свет — и все системы переставали работать. Ноги шаркали по полу и останавливались, руки бессильно вытягивались вдоль тела, лишь пальцы слегка подрагивали в послесмертной судороге.

Алина глядела в проход между стеллажами и видела, как мечущиеся в панике фигуры превращались в десятки бессмысленно блуждающих истуканов, которые, задрав головы и раззявив рты, тупо глядели куда-то вверх.

Оставаться на месте было нельзя. Алина чувствовала, что ей повезло, и упустить шанс из-за паники или самонадеянности было бы чертовски глупо. Она натерпелась слишком много дерьма, чтобы еще и умереть вот так бесчестно и нелепо, после того, как ей единственной на приемке удалось остаться целой.

Нужно было думать — и думать быстро. Желудок сжимался в рвотных позывах, горло драло от то и дело подкатывающей тошноты, а в голове гудело от резко прилившей крови. Сердце грохотало в ушах так, что не было слышно собственные мысли. Алина зажмурилась на мгновение и поползла — в противоположную сторону от того, что неторопливо рассеивало по складу тишину.

С каждой минутой криков становилось все меньше.

Алина тихо переползала между стеллажами, собирая на себя пыль и мусор, а где-то за ее спиной вспыхивали и тотчас угасали очаги человеческих голосов, полных смятения и страха.

Было слышно, как кто-то бежал в сторону охранного пункта. Один из старших смены громко приказал закрыть все выходы — для чего? Услышав это, Алина сжала челюсти до боли суставах и скорчилась под стеллажом: куда ей теперь ползти? Она надеялась скрыться в блоке предсортировки, где были огромные раздвижные ворота, через которые подъезжали газели с товаром. Там все время было дико холодно из-за того, что под воротами намерзал лед, и они никогда не закрывались полностью — их достаточно было слегка толкнуть, чтобы оказаться снаружи, где уже точно можно было бы скрыться от твари.

Хотя, кто знает. Может, те, кто были снаружи, сейчас уже бродили в снегу так же, задрав голову кверху и пуская слюни.

Опустошенные оболочки. Большая часть работников здесь и раньше были похожи на них, но теперь это не фигура речи, а плохо укладывающаяся в голове реальность.

Со скрежетом начали опускаться главные ворота. Где-то недалеко лязгнули замки. Охрана приготовилась подавлять внутренний бунт — по-видимому, старшие смены определили происходящее именно как восстание рабочих, не разобравшись и не видя ничего дальше собственных носов.

Алина прижалась лбом к полу и обхватила голову руками. Все это казалось пугающе абсурдным и абсурдно страшным кошмарным сном из тех, которые снятся, если лечь измотанным до ломоты в костях. Может быть, чтобы прекратить это, нужно просто заставить себя проснуться?

Девушка зажмурилась и задержала дыхание, прикусила щеку изнутри. Ничего не помогало. Она слышала, как охранники кричали людям успокоиться, как щелкали и дребезжали в воздухе электрошокеры, но все это совсем скоро стихло — растаяло, превратившись в легкое эхо, блуждающее среди потолочных перекрытий.

Не нужно было выглядывать из укрытия, чтобы понять: охраны больше нет, как и старших смены, которые так смело и уверенно приказывали закрыть все выходы. Тишина проглотила их всех и попросила добавки.

***

Вместо новых воплей Алина услышала еле слышные приближающиеся шаги и приготовилась умереть. Ощутив прикосновение к плечу, она вздрогнула всем телом и рванулась куда-то вслепую, ободрав локоть о ножку стеллажа. Однако далеко уползти она не смогла: за штанину потянули.

— Нет! — свистящий шепот вырвался из горла Алины. — Я не могу умереть, не могу!.. Мне нужно поступить…

— Поступишь, куда денешься. Если тупить не будешь, — это был голос Ларисы. Она пряталась под коробкой, которую несла над собой, и от ее смехотворного вида, совсем не вяжущегося с происходящим, у Алины окончательно пошатнулся разум.

Девушка зажала рот ладонями и беззвучно зарыдала, вздрагивая на полу. Лариса сделала шаг к ней и, схватив за робу, рывком вытянула из-под стеллажа, накрыла своей коробкой.

— Тише давай. Не знаю, что это за срань, но если будешь хлюпать, она точно нас найдет, — кроссовок Ларисы несильно пнул Алину под ребра, и та умолкла. — Соберись!

— Что происходит… Я не понимаю, что происходит… Хочу домой, в комнату, спать… — сбивчиво шептала Алина, сворачиваясь клубком на полу. — Я устала, устала, устала…

— Да соберись ты, дура, — зашипела Лариса. — Домой не попадешь, если будешь сопли на кулак наматывать.

— Я вообще туда не попаду… Больше никогда… Оно нас всех найдет и придавит… Украдет наши души… — Алина всхлипнула, но тотчас ощутила, как кроссовок Ларисы снова пинает ее, теперь уже под дых.

— Найдет, если будешь бубнить. Все не так уж плохо. Эти идиоты закрыли основные выходы, но есть еще кладовка и столовая. И курилка, которая, кстати, ближе всего, — Лариса почти не издавала звука, но под коробкой, на расстоянии нескольких сантиметров, Алина разбирала каждое слово. — Туда можно добраться, если пролезть по полкам стеллажей, там, за коробами... Я-то со своей здоровенной задницей вряд ли смогу. А вот ты — тощая, ловкая… Пока оно там занято старшими, которые бегают кругами, как полоумные крысы, пролезешь быстренько в курилку. Вылезешь через окно. И откроешь мне здесь, на станции сортировки, черный ход. Поняла меня?

— Поняла, — ответила Алина, скорее для того, чтобы саму себя убедить в этом. — Ты… так спокойно себя ведешь.

— Я работала вахтой на Колыме. Поверь, видала там вещи и похуже этого, — Лариса осторожно стерла с широкого лба пот. — Давай уже, выбирайся. Тебе нужно влезть на полки. И дальше — в сторону курилки, аккуратно. Как обезьянка.

Прерывисто выдохнув, Алина вылезла из-под коробки и огляделась. Вокруг ничего не происходило — склад казался пустым. Однако, присмотревшись, можно было заметить за стеллажами покачивающиеся и медленно бредущие куда-то фигуры. Рабочие, к которым прикоснулся человек-мотылек, болтались без цели и смысла в лабиринте склада и глухо мычали, время от времени наталкиваясь друг на друга.

Снаружи девушку вновь обуял парализующий страх. Но за спиной была Лариса, и твердость ее слов, все еще звучащих в ушах, внутренне подтолкнула Алину.

Часть 5

Лезть вверх было не так легко, как могло показаться. Полки гигантских складских стеллажей находились на приличном расстоянии друг от друга, частично их занимали паллеты и перемотанные скотчем короба с товаром. Однако Лариса знала, о чем говорила: много где они стояли так, что можно было перелезть с одного ряда на другой, и, аккуратно перебираясь по полке, Алина уже чертила взглядом маршрут до курилки.

Как вдруг заметила человека-мотылька.

Он стоял на одном из стеллажей, под самым потолком, и смотрел вниз, на охранный пункт. Девушка видела лишь его спину, покатые плечи и чуть наклоненную голову с растрепавшимися волосами. С такого ракурса он выглядел как обычный человек, и отчего-то при взгляде на его сутулую фигуру горло Алины сдавила тоска. Мучительная тоска о чем-то несбывшемся, о жизни, которую каждый из тех, кто работал здесь, стремился получить и мысленно уже жил ею, но так и не сумел дотянуться. И в силуэте человека-мотылька — посеревшего, словно покрытого пылью времени — читалась скорбь обо всем недостигнутом. О той искре, которую люди теряют, погрязая в рутине и разочаровании, смиряясь с неудачами. Предпочитая концентрировать мысли на идее невозможности достичь чего-то, а не на том, какие еще остались способы приблизиться к этому.

Всегда гораздо проще сдаться и признать себя жертвой обстоятельств. Это безопасно и понятно, ведь не нужно брать на себя ответственность за совершенные действия и принятые решения, не нужно анализировать ошибки и искать в них новые пути для развития. Не нужно делать ничего. Все, что требуется от жертвы — покорно заглянуть в глаза безнадеге и отдать ей свою душу.

Собравшись с силами, Алина полезла. И через некоторое время увидела, за чем так пристально следило существо.

Передвигаясь на четвереньках, за турникетами полз Рустам Басирович. Наверняка он был уверен, что за ногами слоняющихся туда-сюда охранников, из которых уже вынули всё человеческое, его не видно, и надеялся снова открыть ворота главного входа. Как минимум издалека казалось, что он продвигался к пульту на охранном пункте. Однако прежде, чем что-то успело проясниться, человек-мотылек исчез со стеллажа.

Алина сжалась за коробом на полке, не понимая, куда он делся и уже представляя, как белая тень вот-вот опустится на нее сверху. Но вместо этого раздался сдавленный вскрик Рустама Басировича — когда существо придавило его к полу, он проговорил что-то сквозь зубы на родном языке и, кажется, попытался плюнуть в монстра, но слюна запуталась у него в бороде.

Все произошло за несколько мгновений.

Алина не стала смотреть — отвернулась, с отвращением вслушиваясь в тишину, и полезла дальше. Где-то за спиной медленно, с большими перерывами, двигалась коробка.

Главное было не поспешить. Не облажаться в последний момент, перебираясь из одного стеллажа на другой прямо перед глазами существа. Не позволить руке или ноге соскользнуть, не ошибиться.

Но Алина ошиблась.

Дверь в курилку уже виднелась впереди, по полу до нее было всего метров двадцать. От вида вожделенного прямоугольника, вырезанного в стене, вспотели ладони, и подуспокоившееся сердце снова начало колотиться как бешеное.

Алина поставила ногу на соседнюю полку и ощутила что-то странное, но не обратила на это внимания: ее разум было уже там, в прокуренной каморке с маленьким окном.

Незакрепленная полка задрожала от веса.

Девушка подтянулась.

Полка под ней с грохотом рухнула и смяла короба, стоявшие внизу. Страшное эхо наполнило весь склад, разбивая мертвенное безмолвие на осколки.

Алина сжалась: это был конец, человек-мотылек уже летел к ней, и она не слышала, но ощущала нутром шорох, с которым его невесомое тело прорезало воздух.

***

— Че застыла, дура? БЕГИ!

Это был голос Ларисы — шокирующе громкий в тиши, которая уже стала привычной. Женщина скинула коробку и, резко выпрямившись во весь рост, метнулась в противоположную от Алины сторону. Несмотря на грузность и внешнюю неповоротливость, бегуном она оказалась отменным, разве что издавала слишком много шума: кроссовки со стоптанными подошвами громко шлепали по полу. Но, видимо, такова и была идея.

Алина спрыгнула на пол. Ноги у нее подкосились, на миг она присела, чувствуя, что страх высосал из тела все силы. Конечности стали ватными от длительного напряжения, но нужно было двигаться — использовать тот шанс, который потеряли многие и от которого только что добровольно отказалась Лариса.

Ради чего? Неужели ради смурной девчонки, которая даже сигарету с ней никогда разделить не хотела?

— Иди сюда! Иди сюда и возьми меня, тварь! — в голосе Ларисы слышалось зловещее ликование.

Алина ничего не знала о том, какой была жизнь этой женщины, чем она дышала, какие мечты похоронила в пыли этого склада. А теперь она вдруг жертвовала собой — и с каким удовольствием, с какой гордо поднятой головой.

Алина побежала. На периферии длинную дугу описала бледная тень и спикировала на Ларису, которая, раскинув руки, принимала смерть в объятия. Дверь была уже совсем близко. Алине хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, но вместо этого она обернулась через плечо и заставила себя посмотреть.

Человек-мотылек стоял напротив Ларисы.

— Ну давай, — спокойно произнесла та, опуская руки, — Соси душу или что ты там делаешь.

Но вместо того, чтобы прижаться своим плоским серым лицом к лицу жертвы и соединить влажные зрачки, существо обхватило ладонями голову Ларисы. Белые пальцы зарылись в ее высушенные многочисленными покрасками волосы и сжали череп, как в тисках.

Алина поняла, насколько сильна хватка, по тому, как резко начала краснеть Лариса. В ее глазах не появилось испуга или надежды, она лишь слегка сдвинула брови, раздраженно и даже небрежно, показывая, что ей не нравится происходящее. Секунду спустя человек-мотылек оторвался от пола, взметнувшись по спирали вверх, и до ушей Алины долетел омерзительный звук. Не знакомый по фильмам ужасов хруст, а щелчок, с которым позвонки отделились друг от друга — легко, как щеколда, вышедшая из паза.

Девушка отвернулась и дернула ручку двери.

Вслед за щелчком последовал странный влажный звук, который не сравнить ни с чем. Рвались сухожилия, кожа и мышцы, натягивались и лопались сосуды — голова Ларисы отделилась от тела, свинченная с него, как гайка с болта. Человек-мотылек вспорхнул выше, оставляя под собой гирлянду кровавых брызг.

Туловище Ларисы покачнулось, сделало шаг вперед, будто собиралось последовать за головой, и только после этого рухнуло ничком. Под ним все росла и росла лужа крови, пока существо, зависнув сверху, наблюдало за этим. А потом оно обернулось.

Часть 6

Алина захлопнула за собой дверь и, повернув защелку, заперлась.

Курилка была тесной. Длинная узкая комнатушка с выходом на улицу — не во двор, а на пустырь, где иногда составляли контейнеры с товаром, который приезжал из Китая — чтобы проветрился. Здесь не было ничего, кроме пары простых металлических скамеек, которые будто притащили из какой-то школы, и нескольких урн, во время обеденного перерыва забивающихся обертками от еды так быстро, что туда не успевал попасть ни один окурок. Вместо пепельниц работники пользовались смятыми жестяными банками от энергетиков и газировок, которые продавались в автоматах зоны отдыха.

Дверь наружу, конечно же, была заперта — иного и ожидать не стоило. Начальство так сильно боялось воровства, что не только запрещало сотрудникам брать с собой какие-либо вещи, кроме самых необходимых, но и выходить наружу. Даже на предсортировке, где работникам приходилось сидеть на вечном сквозняке, тянущем из ворот, выходить за порог было нельзя: рядом всегда ходили охранники и следили за этим. Тем, кто по незнанию или невнимательности выходил, мгновенно выписывался штраф. Даже когда грузчики затаскивали внутрь огромные короба, помогать им никто не подходил, все стояли поодаль, сунув руки в карманы роб — боялись штрафов.

Однако в курилке было окошко. Маленькое и без ручки — оно вызывало у Алины тошнотворные воспоминания об аудитории, в которой она писала ЕГЭ. Несмотря на июньскую жару и духоту в кабинете, окна были плотно закрыты, а ручки с рам — сняты.

Ради безопасности.

Сколько еще отвратительных и глупых вещей делается в мире “ради безопасности”?

Дверь за спиной задрожала. Не просто затряслась, будто ее кто-то яростно дергал с той стороны, а задрожала полностью. Со скрипом начали расшатываться дверные петли.

Алина схватила урну и разбила ею окно. Стекло брызнуло под ноги, в лицо хлынул лютый ветер, бросаясь горстями колючего снега. Снаружи, в синей зимней ночи, выл буран.

Рама ощетинилась осколками стекла, мгновенно запотевшими от перепада температур. Алина наспех счистила их там, куда попала урной: в полутьме ничего не было видно, а лампу в курилке девушка не зажгла — не было времени искать переключатель на стене.

Дверь с грохотом рухнула на пол, и человек-мотылек оказался внутри. Его выцветшая роба была покрыта пятнами крови, бледные ладони, выглядывавшие из рукавов, багровели в свете складских ламп, оставшихся за спиной. Он не спешил — ему некуда было спешить.

Алина нырнула в тесное окошко.

С ее худобой и узкими бедрами она пролезла бы туда с легкостью, если бы не одно “но” — оставшиеся в рамке осколки, которые вцепились в живот и бока, разрывая одежду, а вместе с ней и кожу.

Девушка сдавленно вскрикнула. Инстинктивно попыталась пролезть обратно, но ловушка уже захлопнулась: существо было совсем рядом, а стекло причиняло боль при каждом малейшем движении, впиваясь в плоть все глубже. Алина стиснула зубы — в очередной и в последней раз преодолевая себя, делая чуть больше, на что был способен ее организм и психика. Упершись ладонями в ледяные стены снаружи, она потянула себя вперед.

Осколки врезались так глубоко, что, казалось, добирались до внутренностей. Вырывая себя из мертвой хватки склада, Алина чувствовала, как стекла скребли по ребрам, крошились и ломались, оставаясь в ранах. Наконец верхняя половина туловища перевесила, и девушка зарылась руками в сугроб. Оставалось только, чтобы ноги выскользнули наружу, и тогда можно будет выбежать на трассу, а там уже какой-нибудь проезжающий мимо водитель заметит и спасет.

Далеко за деревьями мелькали фары.

Кровь текла по стене вниз и капала на снег, растапливая его. Вверх поднимались струйки едва заметного пара.

Плача от боли и усталости, Алина снова попыталась потянуть себя вперед, но ничего не вышло. Стекло впилось в кости таза и сломать его никак не получалось: то ли не хватало сил, то ли оставшиеся крупные осколки были слишком крепкими.

Алина попыталась еще раз и еще. Замолотила руками по снегу, вопя от ярости и отчаяния до тех пор, пока голос не сорвался, а горло не сдавило удавкой боли.

Тогда девушка втащила себя обратно. Окровавленная, изможденная, изодранная по грудь, она вползла обратно в курилку, выпрямилась на дрожащих и подкашивающихся ногах, обернулась, сжимая онемевшие от холода, мокрые ладони в кулаки.

Человек-мотылек стоял напротив и безмолвно ждал. Он с самого начала знал, что все произойдет именно так, и по его ничего не выражающим выпуклым глазам насекомого Алина поняла это. Она хотела быть, как Лариса, и встретить смерть гордо, но ей не хватило духу: под инфернальным взглядом существа она сникла, по щекам ее покатились слезы, а нижняя челюсть застрялась.

— Пожалуйста… Не надо…

Ей нужно было сказать, что она хочет жить — но язык не повернулся. Алина лишь обняла себя за руки и покачала головой, бессильно плача.

Белая тень взметнулась над ней, и тело человека-мотылька — мягкое и прохладное, как пластилин — обвилось вокруг ее шеи. Белая спираль заключила в себя голову девушки, и всего остального мира не стало. Потом сверху выдвинулась перевернутая голова с отвисшими книзу сальными патлами. Широко распахнутые серые глаза приблизились к наполненным слезами глазам Алины, и их зрачки соприкоснулись.

Боль пронзила глаза, достигла мозга и проросла в него зудящими корнями. Секунда страдания мелькнула и растаяла в бесконечной пустоте.

Алина обмякла. В отличие от остальных жертв, она не осталась стоять, а упала, сложившись пополам. Человек-мотылек бледным коконом прирос к ее голове и некоторое время шевелился, врастая в череп через глазницы. Он сбросил ткань униформы, как змея — кожу, и стал бесформенным комом плоти, который постепенно таял, проникая в девушку и становясь ее частью. Его податливая дебелая плоть заполняла собой раны и сглаживала даже старые шрамы, делая тело идеально ровным, гладким и пластичным.

Потом Алина проснулась. Впервые за долгое время — без усталости, лежащей на груди могильной плитой, без ощущения бессмысленности всего, что предстояло сделать. Она вообще ничего не чувствовала и ни о чем не думала, потому что от Алины осталась одна оболочка — и та переделанная. Прохладная и бесцветная, с немигающими, широко распахнутыми глазами, в которых ничего не отражалось.

Существо без всяких усилий выбралось через окно, осколки в котором были еще чуть теплыми от крови, и направилось в сторону города. Оно легко скользила подошвами кроссовок по снежному насту на сугробах, не проламывая его, и потоки снега струились вслед его невесомым шагам.

Впереди были фабрики, где рабочие умирали от усталости на бесчисленных сменах. Впереди были изможденные кассиры в супермаркетах, вынужденные отвечать на издевательства покупателей вымученной улыбкой и смиренным кивком. Впереди были учителя и воспитатели, измученные грошовой зарплатой и бюрократическим адом, ежедневно лишаемые не только любви к детям и веры в человечество, но и собственного достоинства. Впереди был целый мир, в котором рабский труд и ужасные рабочие условия превращали людей в рабов — в цивилизации, где рабовладельческий строй считался отмененным многие века.

Существо родилось на востоке. Там, где офисы гнездились внутри гигантских небоскребов, на каждом этаже которых вывешивались сетки — для того, чтобы ловить тех, кто от переработок сошел с ума и пытался свести счеты с жизнью. Существо родилось из желания умереть — последнего крика о помощи, который посылает человеческий мозг, изуродованный однообразным каждодневным трудом и бессмысленностью существования.

Там, где один человек использует другого, как инструмент, там, где один человек ставит себя выше другого, там, где гуманизм существует только на словах и только в тех случаях, когда это приносит денежную выгоду — всегда рождаются монстры.

И существо было одним из таких монстров.

Теперь, опустошая город за городом, оно двигалось на запад.

Навстречу сотням и тысячам таких же бледных существ — тихих, как предсмертный крик, который вырывается из груди самоубийцы, выбравшего смерть вместо жизни во всеми одобренном рабстве.