Девочка с зонтиком
Глава 1
На улице сегодня будто обнимает холодом…
Уже просыпаясь, я вдруг вспомнила, что ночь была полна дождя… Он шелестел на все лады, касаясь карикатурно мелких и редких листьев, железных облупленных слегка присевших труб-турников на детской площадке и твердолобого асфальта с жалкими ошметками снега вблизи тени от домов. Он касался мира и тот становился реальным. Я слышала голос каждой капли. Я была каждой из них и всеми ними вместе. Это я парила в невесомости прозрачным шариком, разбиваясь о мир бесчисленное количество раз. Дождь был мной… Или я была дождем… Нам это не нравилось, но и не раздражало. Мы просто дышали в такт.
А теперь у меня вздрагивают пальцы, когда я касаюсь серого утра через навязчивый звон будильника. Невольно морщу нос и почти разлепляю левый глаз. Тот видит шерстяной лохматый бок спящего кота, который мелко дергается в такт визгливым трелям. Он будто пытается стряхнуть этот звук с себя. Закрываю глаз обратно. Ну его это утро… Мне слишком хорошо, чтобы пытаться вылезать из-под одеяла…
- Витя, залезь на антресоли! И достань ее зимние ботинки… - звонкий голос бабушки звучит молодо и игриво, заставляя меня проснуться в ту же секунду.
- Фирочка, какие зимние ботинки! На дворе весна! – прокуренный голос дедушки подстегивает меня сесть и потрясти тяжелой сонной головой. Волосы привычно щекочут плечи.
- Доставай, ей сегодня полдня по лужам бегать. В осенних она промокнет и заболеет!
- А в зимних вспотеет!
- Витя!!!
Кот, спящий на боку неожиданно зевает, потягиваясь всеми четырьмя лапами и прижимает уши, вызывая во мне нервный смешок. Протягиваю руку за теплым халатом и, наконец, поднимаюсь на ноги. Из узкого темного коридора тянет дымноватой блинной гарью. Деревянный пол холодит ступни, и от этого приятно щекочет затылок. Выхожу из комнаты и выглядываю на кухню.
- Привет, а вы как тут оказались? Я что, опять забыла закрыть дверь?
- Нет, – бабушка во фланелевом тонком халате, надетом поверх отутюженных брюк и шелковой кофты с перламутровой камеей у самого горла, повернулась ко мне, поправляя правой рукой белоснежные пышные кудри, а левой ловко переворачивая оладья, - Витя сделал дубликат. Сам.
Последнее она произнесла с такой гордостью, что я невольно рассмеялась.
- Понятно. А ботинки зимние мне зачем? Середина апреля же.
- Холодно сегодня будет, – голос бабушки теряет веселые интонации. Она жует губами и смотрит в окно, и я понимаю, что речь не о погоде, - ты умываться иди, сверчок. Торопиться тебе некуда, но…
- Я работаю. У меня смена… - настроение немного портиться. Похоже сегодня всем будет необъяснимо зябко глубоко внутри…
- Да уж знаю я… - бабушка едва качает головой и, отклонившись в сторону коридора, привычно прикрикивает, - Витя!
- Оу! – звонко откликается тот.
- Ты на антресоли залез?
- Ну?
- Захвати варенье с соседней полки!
- Какое?
- А то ты сам не знаешь!!! – фыркает она себе под нос, выливая гнутой ложкой на сковородку овальные островки теста.
Оставляю ее наедине с оладьями, запахом крепкой дедовской сигареты за курение которой на кухне, он явно уже отхватил легкий шлепок полотенцем по бедру и мыслями о холоде внутри людей… Она знает какой сегодня день. И дед тоже. Они потому и пришли…
Коридор хрустит моими тремя шагами до ванной комнаты громко и со вкусом. Старый дом будто напрашивается на движение внутри него – он скучает в собственной тишине, становясь призрачным и блеклым… Таким, какой я стану к сегодняшнему вечеру…
Лампочка нервно мигает пару раз прежде, чем разгореться вовсю и заставить кота стыдливо прикусить язык и приподнять голову от своего хвоста, который он вылизывал, привалившись спиной к все еще работающей батарее. Вид у него становиться на редкость глупым, но Кузька не любит, когда над ним смеются. И поэтому я только наклоняюсь, чтобы погладить его. Тот уворачивается и вспрыгивает на полотенце, прикрывающее стиральную машинку. Показываю ему язык, мельком бросая взгляд в слегка залапанное пастой зеркало. Черты лица кажутся чуточку утрированными. Их будто слегка выделили сочными мазками краски. Я просто не проснулась до конца…
Кузька урчит в басовом регистре, пока я отфыркиваюсь от воды. Он ходит за мной, как привязанный пока я одеваюсь в свежевыстиранные джинсы и простой свитер крупной вязки.
- Ксюша! – Голос дедушки гуляет по квартире ароматом махорки и чуть косолапыми согласными, - я термос принес. Тебе в него чай заварить с собой?
- Угу…
- Нет? Не слышу… А, почему нет-то, Ксюнь, давай заварю… А то как ж ты без чаю-то пойдешь…
Распахиваю дверь, спотыкаясь о кота и выхожу к нему, стоящему в стоптанных тапках. Коричневая вельветовая двойка поверх лимонной рубашки придает дедушке Вите моложавый несколько жесткий вид.
- Я говорю давай заварим, - подхватываю его под руку, разворачивая к кухне, на которой бабушка подпевает приемнику, невольно бросая взгляд на рамку для фотографии висящую на стене. Вместо фотографии там черный прямоугольник, который упрямо смотрит на меня в некоем нетерпении. Вздыхаю. Однажды он изменится. Так произойдет в любом случае. Только вот я не знаю: радостный это будет момент или пугающий.
- Не думай об этом, сверчок, - дедушка берет мою руку в свою большую шершавую, как будто деревянную ладонь. И слегка сжимает, - все идет, как идет.
- Да, я знаю. Я рада, что вы пришли.
На кухне, как всегда, тесно и немного душно. Хочется открыть окно, но я только покорно сажусь за стол, наблюдая, как бабушка, отрезав от батона толстый кусок хлеба сдабривает его маслом и такой огромной ложкой потемневшего от времени клубничного варенья, что, то лениво норовит убежать через край.
- Ешь. - Она протягивает бутерброд мне, облизывая короткие узловатые пальцы с тонкими лепестками длинных ногтей.
- Я что похожа на Винни Пуха? – жалобно интересуюсь я, понимая, что отказаться от этого великолепия все равно не смогу. Даже под наркозом. От острого прохладного аромата ягод внутри все сжимается, а неважное настроение растворяется в моросящем за пока еще голыми окнами, дожде, - ты куда мне такой большущий бутерброд сделала?
Бабушка с сомнением окидывает взглядом мой не самый стройный стан и пожевывает тонкие губы.
- Эфо был философский фопрос, - ревниво заявляю я, едва не пачкаясь не только лицом, но и свитером, - все равно не отдам… И потом мне уже убегать пора…
- Сегодня бессмысленно торопиться, – бабушка кивает пока я наливаю ей чай в кружку похожую на лилию, - ты все равно будешь везде опаздывать в пути, но приходить вовремя. День такой, что поделаешь…
- Да… Сверчков сегодня будет видимо-невидимо… Вот помяни мое слово… - дедушка достает папиросы и отходит к приоткрытой форточке, – на улице такая хмарь с грязью вперемешку, тут кто угодно заноет.
- Ой вот можно подумать ты не помнишь лета 47-го… или 64-го… ну или 79-го. – Бабушка раздраженно взбивает на затылке кудри, - Да тогда такая погода была – живи и радуйся. Да и время хорошее… И что? Шагу ступить спокойно не могли. Сразу кто-то цеплялся с просьбами. Или просто молча подходил и в душу смотрел, как на последнюю надежду…
- Это да… - Дедушка склеивает папиросную бумагу быстрым движением темного языка, - мы с тобой так и познакомились тогда. У фонтана с памятником Сталину. Ты еще тогда косу до попы носила. Я все голову ломал – откуда такие космы в полуголодное время…
Бабушка улыбается ему так, что ее глаза превращаются в щелки за округлыми щеками.
- Вы надолго приехали?
Они не отвечают мне, увлекшись воспоминаниями о жаре, и толстых, но легких как пух бабушкиных косах. А так же, о пятне от мороженного, которое дед уронил на брюки при виде нее… И о сломанном автомате с газ водой… И …
Я чувствую, как их слова растворяются в дожде, что стал моей частью этой ночью. Будто каждый звук что-то неизбежно меняет, делая меня невероятно хрупкой…. И я вглядываюсь в потемневшие вощеные шнуры с остатками прошлогодних петуний, что ползли по ним за окнами, даря маленькой кухне тень и ощущение того, что она находится внутри этакого пряничного домика. Те привязаны неровно – будто настырные побеги паутины, удерживающие наш домишко на месте… Наверно, так выглядел Гулливер, захваченный в плен лилипутами.
Когда я была маленькая, то мечтала стать размером с фасолинку и лазать по этим канатам, обвитым сначала сочными сильными стеблями, а потом сухими шершавыми мумиями цветов, что мы высаживали каждую весну заново….
- Ксюнь, ты на работу-то идешь? – смысл заданного дедом вопроса доходит до меня не сразу. Скорее содержание я осознаю, когда он ставит передо мной крепко закрытый термос с блестящими от мелких царапинок боками.
- Хм… Да… - моргаю, отгоняя морок воспоминаний.
- А-то оставайся… - Бабушка поправляет воротник халата.
- Нет-нет, я пойду… - с улыбкой поднимаюсь на ноги и подхватываю с крючка свою сумку, - я вечером вернусь. У нас будут гости?
- От тебя зависит. – Бабушка Фира окидывает меня кокетливым взглядом, - Термос не забудь. И зонт.
Зонт. Он стоит у входа, залихватски загнув старинную изящную ручку и спрятав блестящий шилоподобный нос в импровизированную подставку сделанную их старого дедова зимнего ботинка. Бордовые паруса его аккуратно перехвачены чиненным ремешком. Каждый раз, когда я беру его в руки, ко мне невольно приходит образ четырнадцатилетней Фиры, стоящей под ливнем в разбитых дырявых ботинках без шнурков и в перешитом платье свой старшей сестры, умершей от голода в начале весны. Сумасшедшее лето серок третьего заливалось ядовитыми слезами химических атак, бомбежек и неукротимой надежды, в свободное будущее. В тот день у мамы Фиры выхвалили талоны на хлеб. Было начало месяца, и она отправилась в рощицу за последним щавелем и одуванчиками. Она вышла из дома и встала под проливным дождем. Покачиваясь от слабости. Равнодушная ко всему, кроме резной неудобной скользкой ручки зонта, врезавшегося в истощенное плечо… И в тот самый бешенный ливень, который казалось вот-вот вобьет ее в землю, как непокорное зерно она вдруг и стала собой. Ощутить себя сверчком, по ее словам, было непросто. Но свобода, согревающая души, абы кого не выбирает.Считается, что в выборе всегда есть смысл. У меня своего мнения на этот счет нет.
Тогда они выжили. И теперь этот зонт перешел ко мне. И уже я, тщательно зашнуровав крепкие теплые ботинки и застегнув пальто, одиноко висящее на вешалке, на большие скользкие пуговицы выхожу из дома, погремев ключами на удачу. Уже закрывая дверь, я бросаю взгляд на одну из бесчисленных фотографий, украшающих коридор. На ней бабушка с дедушкой улыбаются друг другу. Фотография черно-белая, но на ней они одеты так же, как и сегодня. И это вызывает смешанные чувства.
На улице свежо до головокружения и шлепают губами льющиеся с крыши струи. Маленький дворик наш почти утонул, но я весело сбегаю по железным ступенькам со второго этажа вниз и направлюсь к остановке. Зонт довольно маленький – почти детский, но под ним уютно. Мой автобус отходит через 15 минут, а до остановки идти десять так что…
- Извините… Вы… Вы ведь сверчок, да? – жутко неуверенный в себе голос заставляет меня обернуться, и я едва успеваю отскочить от края тротуара, мимо которого на приличной скорости несется машина, подымая целое крыло мутной пузырящейся воды.
- Бога ради простите, вас не облило? Здесь такое движение… А я вас отвлекла….
Я смотрю в ее постное покрытое ранними морщинами лицо, юбку богомолки и газовый платочек на пегих волосенках… Две бородавки – одна у самой губы, а вторая над правой бровью - придают ей до странного нежный вид. Потрескавшиеся губы и увядшие лихорадочно блестящие глаза.
Делаю шаг к ней, даже не вникая в ее иступленное торопливое бормотание, про то что ей очень неудобно, что она меня возможно зря тревожит. Что у нее пьет муж, и сын - школьник связался с кем-то и теперь хамит, а еще она у него в столе прибиралась и нашла клей Момент. И что она не знает, зачем все это мне рассказывает, и что мне стоит выйти из лужи, а то я промокну…
И от ее бормотания в душе моей становится слишком жарко… Но ее саму не жалко… Это хорошо. Я протягиваю ей руку, улыбаясь осторожно, как испуганной ящерице, которую необходимо убрать с дороги, осторожно перенеся в траву и кусты…
Женщина замолкает на полуслове, шумно сопя большим мягким носом, переминаясь с ноги на ногу и стыдливо пряча за спиной дешевую сиротскую клеенчатую сумку.
Ободряюще улыбаюсь ей. С такими проще даже не начинать разговаривать. Надо дать им то, что нужно, и идти дальше. Иначе можно зависнуть на несколько часов. Женщина неуверенно тянет ко мне руку – будто я ядовитая. На задворках сознания появляется совершенно непрошенная и отнюдь не ласковая мысль пнуть эту тетку, чтобы шевелилась поскорее, но я отгоняю ее. Жадничать у сверчков не в почете.
Наконец, потные холодные дрожащие пальцы касаются моих, и тут я вижу ее совсем еще молодой. С букетом диких лекарственных ромашек приколотым к несуразной широкополой пластмассовой шляпе, прикидывающейся соломенной. С рюкзаком за спиной и в полустоптанных кедах. Она хохочет над шутками толстячка-коротышки, у которого в двадцать лет уже залысины. А усы напоминают сапожничью щетку. И она так легка и задорна…
Для меня наваждение заканчивается, а в ее пустых глазах появляется что-то живое и улыбчивое. Киваю сама себе и, отпустив ее руку, продолжаю свой путь. Я знаю, что скорее всего она сейчас стоит, чуть покачивая головой, отрешенная от своих же проблем и чувствует себя немного растерянно.
Забавно, но люди не помнят о том, что душевная теплота есть в них самих. Такие как она, не благодарят нас за напоминание. Я знаю, что сейчас ей очень хочется позвонить тому усатому толстячку и предложить ему выпить кофе. Но она этого никогда не сделает. Ей не нужны перемены в реальности. Только воспоминание о том, что было. Она слишком боится жить… И потому на каждый чих у нее в памяти припрятан отдельный псалом и мудрое изречение из Жития Святых…
- Возьми яблочков, доця… возьми… - бабушкина подружка тетя Паша, которую я лет до тринадцати упорно называла тетей Кашей (из-за ее нездоровой любви к пшенке, которую она по сей день варит постоянно), высовывает застиранный пакетик крошечных пунцовых яблочек дичков мне сквозь грязную рассохшуюся форточку на первом этаже присевшего от старости деревянного дома. Низ окна заставлен банками с пророщенным луком и тряпичными мешками с сухариками. На правой створке доживает свой век полинявшая обтрепанная снежинка, вырезанная из салфетки, - я давеча в погреб ходила. Так последние взяла… Не родит паразитка ничего… Хоть удобряй, а хоть слезами умывай…
Тетя Паша поправляет тоненькую крысиную косу и смотрит сквозь пыльное мутноватое стекло ясными карими глазами.
- Надо будет Семке сказать, чтоб спилил ее к бесам…
- Не надо, теть Паш. Пусть растет. А то летом без ее тени тебе в твоей спальне жарко будет, – я складываю яблоки в сумку. Тете Паше от меня ничего не нужно. Никогда.
- И то верно, доця… - легко соглашается она и отворачивается к плите, чтобы помешать неизменную пшенную кашу.
Сворачиваю в проулок и наконец выруливаю к аптеке, возле которой барабанной дробью голосит пластиковая остановка. Невольно отмечаю, что дождь извлекает из нее на редкость красивый густой звук.
Народу, как не странно, немного. Пара мужчин в плащах с независимым видом мокрых петухов, изображающих горных орлов. Необъятная тетка, завернутая в целлофановый дождевик, как в мусорный мешок. И Тоня.
По привычке машу ей рукой, и она с улыбкой кивает мне в ответ. Про таких как она говорят – не имеет возраста. Ей может быть и тринадцать лет и пятнадцать, и двадцать, и даже тридцать. Детское кукольное личико, хрупкий тоненький костяк и невысокий рост делают ее не просто красивой,гадается. Тоня сверчок.как и я.35. Но никто никогда об этом не догадается.ами на розовых парусахтоящему очаровательной. счастли а по настоящему очаровательной.
Сегодня ее черты будто подведены бликами и красками. А над головой у нее старинный зонтик с шариком вместо ручки и крохотными костяными бабочками на блекло розовых парусах. Я знаю, что на самом деле Тоне за 35. Но никто никогда об этом не догадается. Тоня сверчок. А утром, особенно в дни, когда в нас нуждаются, мы всегда выглядим моложе и привлекательней. По крайней мере, так принято считать. Мне интересно, как видят нас люди. Но я почему-то никогда не решалась выяснить это.
- Привет, - я подхожу к Тоне, и она вежливо делает шаг, впуская меня под бесполезный навес.
- Доброе утро. Ну как тебе погодка? – Она скептически морщит нос, но в ее желтых глазах я вижу веселье.
- Убийственно прекрасная… – Фыркаю я, отбивая носком ботинка мелкую дробь по неглубокой лужице, - Твои приехали?
- А то… - она довольно демонстрирует пакет, в котором лежат штук пять обеденных судочков, - А твои?
- У меня термос на дне сумки я не полезу доставать.
Смеемся.
- Ты сегодня до скольки в своем ломбарде сидишь? – Интересуюсь я, краем глаза отмечая девочку лет 14, которая бежит к остановке размазывая по щекам тушь вперемешку со слезами и дождем.
- До семи. А что? – Тоня тоже поворачивается на всхлипы и критичным взглядом осматривает приближающуюся девчонку-панду с пережженными дешевой краской черными волосами, покрасневшим длинным носом и заляпанной брызгами ярко голубой курточке.
- Да хотела в гости тебя пригласить. Вернее, всю вашу семью. Мои будут рады…
- О, это я с удовольствием. Только раньше половины девятого нас не ждите… - Тоня приветливо кивнула остановившейся рядом с ней девчонке, которая вдруг начала икать от плача, и та несмело начала подходить к ней, - а то пока я приду домой, пока переоденусь, пока бабушка с дедушкой соберутся… пока дойдем….
- Он меня бро-о-о-о-о-оси-и-и-и-и-ил… - неожиданно трубно завыла девчонка, утыкаясь носом в Тоню и пачкая ее плащ потеками косметики. – я его… лю-люблю… а… а … а он… БРО-О-О-О-О-О-О-О-ОСИ-И-И….
Тоня обнимает ее, успокаивающе поглаживая по спине, улыбаясь чуть извиняющейся улыбкой. Тоню любят подростки. Они ее со свою часто принимают. Впрочем, это неудивительно. Мне нет и тридцати, но я выгляжу лет на 10 старше ее.
«Я тебе позвоню…» - она говорит это одними губами, в то время, как девочка постепенно успокаивается. Я вижу, что у Тони сделался пустой стеклянный взгляд и чуть померкли черты лица. Значит, она уже в воспоминаниях, и лучше ей не мешать.
Чуть отхожу в сторону, и вздыхаю. Где же мой автобус? Я вижу, как из-за поворота появляются огни приближающейся маршрутки. Они смешно подпрыгивают и будто переваливаются на полуразбитой дороге. Делаю пару шагов вперед, прищуриваюсь, чтобы разглядеть номер. Но вместо маршрута я вижу…
Он идет, нахлобучив старинный поблекший желтый зонтик с малиновыми розами себе на голову, почти полностью скрыв за его полями лицо. Не разбирая дороги, он шлепает по лужам напоминая голенастого вертлявого щенка, который, однако, пытается стать невидимым. Впрочем, пока ему удается только быть ослепленным краями зонта самому.
- Осторожно!
БАМ!
Он практически всем телом встречается с хлипкой пластиковой боковой стеной остановки, неловко оступается и чуть не валиться в грязь. Я машинально хватаю его за предплечье, утягивая под навес.
- Ненавижу утро… - невнятно бормочет он и складывает зонт. Удивленно моргаю. Молоденький. Лет 17 максимум. На мягких белокожих щеках россыпь воспаленных угрей. Длинные и какие-то лохматые русые ресницы вокруг голубых глаз, маленький рот с пухлыми губами напоминал бы кукольный, если бы не перышки реденьких сероватых усишек. Сверчок.
- Я тоже… - сама не знаю почему улыбаюсь ему. Он меняет меня несколько раздраженным взглядом, явно не понимая, что я такая же.
- И чо? – сварливо интересуется он, неумело складывая зонт, и явно не зная куда его пристроить.
- Да ничего, - пожимаю плечами, - чаю хочешь?
От его вытянувшегося лица я откровенно начинаю смеяться.
- Не отказывайся. Мне его дедушка заваривал. Ты же понимаешь, о чем я… - взглядом указываю на свой зонт.
- О… - он смущенно трет нос пальцами, в то время, как на остановке наконец оказывается моя маршрутка, которая гостеприимно распахивает двери перед пассажирами. Кошусь на нее, но не двигаюсь с места.
- Так… Так ты тоже… - он внимательно всматривается в меня, явно оценивая. И по выражению его глаз понимаю, что впечатления я не произвела.
Маршрутка мигает огнями, отъезжая, и на заднем сидении ее, я вижу Тоню, которая лезет в сумку за кошельком.
- Да.
- Странно, а мне дед говорил, что девушки-сверчки красивые…. – Он явно не знает куда девать свой зонт. Шмыгает носом. Краснеет.
- Это он просто меня еще не встречал… Ему повезло, – откровенно веселюсь, пожимая плечами.
- Извини. Я просто первый раз… я никогда раньше не был таким…
-Это заметно… - Лезу в сумку за чаем. Хорошо, что у термоса двойная крышка и можно пить сразу вдвоем. Отвинчиваю ее и наливаю почти гранатовый чай, от которого дурманом веет настолько, что аж дождь придерживает коней чтобы принюхаться к нему. Дедушка Витя свое дело знает, – на держи. Только осторожно, он очень горячий. С дебютом тебя.
- Спасибо… - я замечаю, как он греет руки о крышку термоса. Женский старый зонт свой он повесил на карман куртки.
- Можно вопрос? – делаю глоток чая и жмурюсь от удовольствия, чувствуя, как сердце ускоряет ход и все внутри будто напевает улыбчивые песенки.
- Почему женский зонт? – беззлобно фыркает он, опуская глаза.
- Угу…
- У меня есть дедушка. И он с нами. И зонт у него тоже есть. Но… Я не смог его раскрыть. – он смотрит на меня с вызовом. – Этот вот, бабушки Кати смог, а дедушкин Славин не получилось.
- М-м-м. – я пожимаю плечами, - ничего. Это бывает. Я тоже дедушкин открыть не могу.
- Ну ты ж девочка… - он обиженно надувает щеки, - ну или женщина… Ну или… блин.. Ты поняла короче.
- Угу… в общих чертах… - киваю я.
- Я несу чушь…
- Я не принимаю на свой счет, – уютно ежусь, допивая свой чай, - мы все по началу такие. А потом ничего. Привыкаем…
- Да? Слушай… - он закусывает нижнюю губу и снова отводит взгляд, - А ты не могла бы показать мне, как все делается? Просто мне мои рассказывали… Но… Я так и не понял…
- Легко. Как раз через минуту сюда подъедет мусоровоз, и я тебе все покажу.
- Что-что подъедет? – он едва не проливает на себя чай.
- Мусоровоз… - спокойно повторяю я, поглядывая на дорогу. Мусоровоза еще не видно, но из-за поворота уже слышится знакомое скрежетание и грохот. Такое ощущение, что по кочкам скачет насквозь проржавевшая кастрюля полная гвоздей, стекла и мелких острых камушков, - и нет, я не издеваюсь. Сейчас сам все увидишь.
Наконец грузовик буквально вываливается на дорогу и, весело раскачивая кузовом из стороны в сторону, проезжает мимо остановки и останавливается в десяти метрах от нее рядом с баками. Из кабины выпрыгивает уже немолодой сухопарый мужчина с темными лицом, изрезанным морщинами наподобие гротескной греческой печальной маски, и принимается собирать пакеты из близлежащих урн. На голове у него черная вязанная шапочка в серую полоску. И куртка мотается на нем, как на жерди.
- Пошли, - я киваю стоящему рядом со мной сверчку и бордо выхожу под ливень, направляясь к мусорщику, – Аристарх Васильевич, здравствуйте!
Мужчина отрывается от завязывания синего тонкого мусорного пакета и вглядывается в мое лицо. И через секунду расплывается в улыбке, показывая по лошадиному крупные желтоватые зубы. Лицо его от этого стало еще морщинистее, но голос звучит скрипуче бодро.
- Здравствуй, красавица… Что, на работу едешь?
- Ага, – простодушно киваю я, вылавливая из-за спины молодого сверчка и подталкивая его вперед, - Вот, новенького из наших встретила… Позволите ему на вас поучиться?
- А давай… Только подожди секунду… - он отряхивает перед своей куртки, стягивает перчатки, - Да стой, говорю! Куда ты чистыми руками ко мне полезла? Я уже полгорода помоек перелопатил! Хочешь крысиную болячку подцепить?
Он говорит раздраженно, будто прикрикивая. Но я в его глазах читаю обеспокоенность. Наконец, мусорщик достает из кармана мятый, но чистый платок в клеточку и заматывает в него правую руку.
- Все, я готов… - вздыхает Аристарх Васильевич и снова мрачнеет, как туча. Я кладу свою руку на его и киваю мальчишке, чтобы тот присоединялся. Тот неуверенно и как-то брезгливо едва касается пальцами моей руки. Ну-ну… конечно. Посмотрим, как ты запоешь через пару минут…
Закрываю глаза. Эта картина мне знакома до того, что я невольно ей улыбаюсь.
Большой уютный стол из красного дерева с гнутыми пузатыми ножками завален картами звездного неба и сложными схемами. Стопка листов с текстом, отстуканным на печатной машинке. Уютное глубокое кресло с подушкой под поясницей, камин и невероятное количество полок с книгами. Астрофизика космических лучей… Атомная спектроскопия… Внутреннее строение и эволюция звезд… Задачники по дифракционному анализу стоят отдельной полкой и у всех них один и тот же автор Зызлаев Аристарх Васильевич. Отблески камина заставляют кивать тени и роскошный телескоп с латунными вензелями кажется волшебным устройством, возле которого толпятся человек семь разновозрастных детей от трех лет до пятнадцати. И во главе них сам Аристарх Васильевич в белоснежном свитере с толстым горлом и черных джинсах читает лекцию о большой медведице, по очереди подпуская внуков к телескопу, чтобы каждый мог посмотреть.
Дверь приоткрывается со скрипом, и пожилая худенькая женщина со смешливыми глазами и ярко накрашенным ртом вносит поднос с разномастными кружками от которых исходит аромат горячего шоколада.
- Арис, ты помнишь, что завтра 14 число. Пятница. Тебе на работу! – воркует она, перекрывая жизнерадостные вопли внуков, увидевших угощение.
- Конечно Вавочка. Мы уже почти закончили, – с улыбкой кивает он, подхватывая на руки самую младшую внучку – черноволосую кнопку с фиалковыми озорными глазами Вавочки.
- Ну и чудно. Тебе звонили из редакции. Просили поторопиться с твоим последним задачником. Они нашли переводчика француза, и он готов приступить к работе, как только ты отдашь им рукопись.
- Мне осталось совсем чуть-чуть.
- Я знаю, – Вавочка подходит к нему слегка семенящими шагами и целует в небритую щеку, - Я люблю тебя.
- Я тебя сильней… - говорит он и воспоминание начинает меркнуть.
Моргаю и вдруг осознаю, что дождь кончился… Странная мысль, что его отогнал от мира Аристарх Васильевич странным образом оживает во мне, и я не спешу гнать ее прочь. Этот мусорщик, который на деле является шикарным астрофизиком, чьи книги переводят почти на все языки мира. И этот до странного счастливый человек, способен зажечь своими воспоминаниями не то что сверхновые звезды, но и веру в людей. Тем более, что они у него всегда свежие. Эти, например, вчерашние.
- Ну вот, примерно так, – я смотрю на потрясенного подростка, который шевелит своими пухленькими губами и невольно улыбаюсь ему, - все, что нам нужно есть в самих людях. Надо просто найти путь к этому теплому и прекрасному в них… Понимаешь?
- Д-да…
- Спасибо вам, Аристарх Васильевич…
- Не за что, детка. Всегда рад. Обращайся. - И он снова принимается натягивать перчатки, и окидывает взглядом мусорные баки.
- Он что? Ученый? – сверчок тихонько дергает меня за рукав.
- Ну да.
- И пишет учебники?
- Ты же сам видел, – я складываю ставший бесполезным зонт и вешаю его на специально пришитый хлястик.
- Но тогда зачем все это?!
- Мне просто нравится делать этот мир немного чище и лучше, – говорит мусорщик, проходя мимо нас с горой пакетов, - еще мой отец говорил, что чистота мыслей зависит от окружения. Я много лет работал в институте и обсерватории. И считаю, что светлые головы и пытливые умы нашему миру не помешают…
- Обалдеть… - потрясенно протягивает парнишка, шмыгая носом.
- Не то слово, – киваю я, - вечером занят?
- Нет…
- Тогда приглашаю к нам в гости отметить твой дебют. Считается хорошей приметой отмечать дебют сверчка в чужом доме. Да и ему удачу это обычно приносит. Так что, приглашаю. Скажи своим, что тебя позвали Антоновы. Меня кстати Ксюша зовут. А тебя?
- Игнат…
- Тогда до вечера. Вон моя маршрутка, – я киваю на подъезжающий к остановке очередной желтый автобус.
- Стой, подожди! Ты не сказала ни телефона, ни адреса. И не факт, что мои бабушка с дедушкой знают твою семью!
- А ты чай допей! – я киваю на крышку моего термоса, которую он все еще сжимает в руке, - там все самое важное и нужное на дне написано. Так что, пусть твои нам позвонят. Мы обычно собираемся часов в восемь вечера. Заодно, будет повод занести крышку. Пока!
Он ничего мне не отвечает. Только удивленно смотрит внутрь крышки, где еще лет сорок назад мой дедушка Витя выгравировал все наши данные. Адрес, телефон, имена… Удобное изобретение. Одно из его лучших, на мой взгляд. ***
Я приехала на работу, отметила время на старинном пробивном датчике, засунув в него карточку со своим номером, надела спецовочный халат, убрала волосы под бандану. И день, как на салазках, покатил себе, монотонно насвистывая простенький мотивчик.
Я сижу за столом, на котором тесниться куча ящичков с шестеренками, шпинделями, вилочками и другими деталями будущих часов и собираю механизм для кукушки. Передо мной огромная лупа с подсветкой и руки мои выглядят неестественно большими. Поначалу это казалось странным, но я уже четыре года тут работаю, так что теперь это просто забавно.
Наша мастерская находиться на территории часового завода, но, все же, ему не принадлежит. Мы делаем часы на заказ. Иногда чиним старые. В нашей мастерской девять рабочих столов. Сегодня занято только пять из них. В основном пришли те, кто хороши в стандартной сборке обычных настенных часов. (На завод поступил крупный заказ, и они попросили помочь.) Чахлые фикусы, кажущиеся пластиковыми из-за широких плоских листьев на зарешеченных окнах и целый муравейник стеллажей с деталями и заготовками.
В деревянное двустворчатое окошко заглядывает скучный денек и наш секретарь карлица Клава с барашковыми черными кудрями и кучей объемных перстней на коротких толстеньких пальцах, кажется чуть меньше обычного. Она громко стучит по клавиатуре старого компьютера, набирая очередной договор и прихлебывает кофе из пузатой чашки, расписанной райскими птицами. Сегодня ее серые темные глаза красиво подведены бирюзой, а ресницы похожи на щеточки.
Клава хохотушка, и она развесила по нашим стенам кучи смешных табличек таких как: «В купальне за буйки не заплывать» (с изображением дамского бюста какого-то угрожающего размера), «По четным дням стоянка запрещена» (рядом с дверным проемом), «Центр тюнинга мозга» (на закутке где сидит наш начальник Вадим Вадимович, которого все всегда звали Дим Димычем) и много-много других.
Возле кулера смеются Динара и Света. Обе стригутся так коротко, и при этом всегда неровно, что напоминают мне бабушкину фотографию, где она стоит в толпе детей из их подъезда посреди раскуроченного бомбежкой двора. Соседские дети только-только переболели тифом, и их большие на фоне тощих тел полу лысые головы кажутся карикатурными.
Динара и Света вечно на диетах. Динара и Света всегда вместе. Динара и Света покупают одну бутылку кефира на двоих и любят булочки с изюмом. Про них болтают всякое. Среди всех работающих у нас и на заводе правду о каждой из них знаю только я. Но сверчки не распространяются о увиденном. Можно сказать, что на любые подробности у нас просто зашит рот. Мы не можем пересказать, то что видим. Будто немота случается.
Хотя, сегодня утром в раздевалке я в очередной раз наблюдала, как старенькая горбатая бабушка Динары забирает их обеих, семилетних, из детского дома №213, уводит в замызганный скверик с облупленными полуразрушенными статуями пионерам-героям. Усаживает их на скамейку, у которой при этом пара реек сиденья поднимается вверх и ощеривается гнилыми кривыми гвоздями. Из черной авоськи в фиолетовый и зеленый горошек она достает бутылку кефира и пышный кругляшек булочки с изюмом, который она разламывает на две половинки и дает каждой девочке. И пока те едят угощение старая Катынка, скрестив сучковатые темные руки на простой юбке в мелкий голубой цветочек, рассказывает им о том, что теперь они будут жить все вместе, как этого девочки и хотели.
После того как они «посмотрели» и согрелись Света рассмеялась и потрепав меня по голове сказала, что по большому счету ни ей, ни Динаре в их тридцать шесть лет этого уже не надо. Но отказать себе в удовольствии не так-то просто. В ответ я только улыбаюсь и повязываю на голову зеленую бандану с голубыми и желтыми бабочками. Я знаю, что им внутреннего тепла хватает от их семей и друзей. Но мне они приятны.
Недалеко от меня над лупами сгорбились Сергей в бифокальных очках и его жена Ирина – очаровательная толстушка, которая постоянно что-то напевает, не смотря на принятый у нас режим тишины. У Ирины голосок, как россыпь бубенчиков и чувственный рот…
- Клавочка! – несколько раздраженный голос Дим Димыча заставляет меня поднять взгляд от стола, - Солнышко, объясните мне пожалуйста почему сегодня на смене присутствуют одни Цирцеи, не считая Сергея! Я сколько раз вас просил комплектовать коллектив так, чтобы всех было поровну?
Дим Димыч раздраженно покачивается с носков на пятки и пожевывает пышные русые усы. Его округлый нос картофелиной и добродушно выпученные за стеклами тонких очков светлые глаза, делают его похожим на гнома. Впрочем, вторые его очки болтаются на шнурке поверх жилета с лошадками, а третьи задраны аж на середину обширной блестящей залысины, которая начинается от лба и доходит до макушки. Воспринимать его в серьез можно только лишь помня о его непревзойденном опыте часовщика и уважая талант продавца.
Клава вскидывает широкие брови и шумно прихлебывает кофе.
- Так пятница же…
- И что? Почему именно эта пятница превратилась в репетицию 8-го марта? – Дим Димыч упирает тонкопалые огромные руки в бока и выпячивает нижнюю губу.
- Футбол. Наши против Арсенала. Играют на нашем поле. Так понятней? – Клава подпирает круглую щечку кулачком, - у меня люди за месяц просили, чтобы я этот день им освободила.
- Нет, ну освободила – молодец конечно… - начальник резко сбавляет напор и постукивает пальцами по все еще оттопыренной нижней губе, - Но кто девочкам будет в случае чего детали доставать? Ящики с ними опять прислали заводские. А у Сергея люмбаго!
Клава непочтительно фыркает и кивает в мою сторону, заставляя покраснеть.
- Сегодня с утра уже целая рота добровольцев здесь побывала. Всем охота, так сказать, лично засвидетельствовать явление сверчка народу.
- Не смешно… - я бубню это под нос, снова принимаясь за дело. Фарфоровая кукушка послушно насаживается на паз, - я не заставляю их приходить и здороваться со мной за руку, как с мужиком.
- Это верно, – Клава кладет на крошечное блюдечко печенье и отъехав на стуле в сторону ставит его на закрытый ящичек с пружинками на моем столе, задорно подмигивая, - Зато мы бутыль в кулере поменяли и наконец передвинули шкаф на полметра вправо. Так что, спасибо тебе большое и сияй пожалуйста поярче. Я еще и сейф сегодня хочу перенести к себе под стол…
- Эге… - Дим Димыч смотрит на меня из-под очков, - а что ж я не видел, что ты сегодня у нас, как елка новогодняя…
- А вы очки смените. На те, что на затылке. Эти же, что у вас на носу сейчас, только для близи подходят. – Нажимаю на спусковой рычажок, и фарфоровая птичка послушно выпрыгивает вперед, утробно ухнув что-то напоминающее стандартное «ку-ку».
- Ты б предупредила! Я тебе выходной дал, – Дим Димыч подходит ко мне и бережно гладит по плечу, заставляя почувствовать его невероятную гордость от того, что двадцатилетняя дочь Дина, с локонами словно пшеничное волнующееся от ветра поле, познакомила его со своим женихом. Хорошим толковым парнем с часового завода. Динку свою он пристраивал на лето поработать в секретариат – накладные на продукцию печатать. - Вам же положено в такие дни больше по городу гулять, искать кому помочь надо. Ты если хочешь – иди. Я тебе прогул ставить не буду.
- Нет спасибо, – улыбаюсь начальнику, чувствуя привычный жар в груди и понимая, что предыдущие двенадцать человек все же успели меня утомить. После каждого следующего согретого, мне самой становится зябко и неуютно. И на восстановление мне нужно уже не пару секунд, а почти 10 минут. - Там холодно. Не люблю такую погоду.
- Странно, - Замечает Света, окидывая меня любопытным взглядом, возвращаясь за свой стол, - а я думала, что сверчкам не бывает холодно. И гулять в те моменты, когда всем спрятаться под одеяло охота, им в кайф.
- Ну считай, что я неправильный сверчок, - легко пожимаю плечами, стараясь прогнать с них мурашек, - мне не нравится сырость и холод. Я люблю сидеть в тепле, а не рыскать по городу в поисках … Мне жаждущих и тут хватает… И потом, мы ж еще не передвинули сейф…
- Вот-вот… - подхватывает Клава, допивая кофе, - так что, пусть тут сидит. Успеет еще набегаться…
Незаметно растираю ладонями плечи и дышу на пальцы. Они стынут так, будто я поднесла их к норе в которой поселилась февральская вьюга.
Дим Димыч задумчиво смотрит на собранную мной кукушку, нервно подергивая усами. Его очки пытаются съехать на кончик носа, но у них плохо получается.
- Ксеня, пойдем-ка со мной, – вдруг будто раздраженно говорит он, разворачиваясь к своему закутку, - вообще у нас такими вещами обычно Станислав занимается. Но я хочу, чтобы ты тоже посмотрела и предложила свой вариант.
- Я? – удивленно поднимаюсь с места. Станислав у нас специализируется на сложных выставочных заказах и прочем эксклюзиве, где требуется разработка новых механизмов.
- Ты-ты, – начальник берет со своего стола листок с описанием заказа и протягивает его мне, - Я, конечно, невысокого мнения о способностях женщин в создании часов, но чем черт не шутит, твой дед учил меня и был тогда изобретателем и новатором. Вероятность того, что ты его способности унаследовала минимальна. Но проверить все равно стоит. Господи, у тебя почему такие ледяные руки? Ты что замерзла? У нас же топят как в душегубке!
Улыбаюсь одними губами.
- Слишком много печальных людей вокруг.
- Ты это серьезно? – он насмешливо меряет меня взглядом.
- Нет, – вру совершенно спокойно. Пусть лучше думает, что я мерзлявая.
- Ладно. - Кивает Дим Димыч и усаживается за свой рабочий стол, надевая другие очки, - Иди изучай. В следующую пятницу покажешь мне что наработала.
- Угу…
Смотрю на лист и тут же вспоминаю, как вчера Клава рассказывала своей подруге из бухгалтерии, что коллекционер и подпольный миллионер Зотов, который постоянно что-то у нас заказывает или приносит в починку, к рождению первой внучки сделал какой-то невероятный запрос в стиле сказок и грез…
Интересно, а что есть сказка или греза для человека, у которого мало того, что есть все… Так еще и полностью утеряна способность мечтать. Просто, когда для получения, желаемого совсем не требуется усилий, ты постепенно начинаешь утрачивать фантазию. Ей с тобой становится скучно, и она уходит.
Вот и я ухожу сейчас в глубь стеллажей с деталями, чтобы подумать. Веду пальцами по шершавым бокам деревянных ящиков на которых уже облупилась краска с порядковыми номерами. Пальцам щекотно и постепенно становится чуточку теплее. Интересно, а как дерево ощущает мои пальцы? Какие они для него? Неприятно мягкие и скользкие? Или слишком горячие?
Однажды я была в гостях у одноклассника Максима, чьи родители были биологами. У него жили гигантские виноградные улитки. Я смотрела, как они величаво растягивали перескопики глазок в шпагаты и делали невероятно надменный вид. Но когда Максим посадил одну из них мне на ладонь… Я никогда не забуду это ощущение чего-то напряженно испуганного, что холодным комком легло в мою руку, пачкая ее слизью и комочками земли. Ее перескопики в ужасе почти полностью втянулись в шишечку головы и вот тогда-то я почувствовала ее ВЗГЛЯД. Она смотрела в меня всей своей мускулистой ногой, головой, островерхой раковиной и даже роговым язычком, что незаметно и неощутимо касался моего указательного пальца. Она пыталась осознать и осмыслить. Что-то невероятно огромное, незнакомо пахнущее, меняющее мироздание в котором она привыкла существовать осторожно держало ее над пропастью и смотрело на нее с несколько брезгливым любопытством.
Но ее ВЗГЛЯД будто касался чего-то внутри меня. Мы отражали друг друга. Он осторожно искал ответ внутри меня, пока я лишь пыталась осознать улиточную непривычную оболочку.
Ежусь. Я и сейчас его ощущаю на себе. Этакое терпеливое ожидание касается моей открытой сзади шеи. Стоп.
Оборачиваюсь.
Он стоит между стеллажами, как притаившийся кот, и смотрит мимо меня в окно. Темные глаза его кажутся настороженными, а маленькое худое тело напряженным. Это Сева. Я вижу, как тонкими костлявыми пальцами он обхватывает собственные предплечья. Он работает и у нас, и на заводе. Возит ящики с деталями и порой упаковывает готовую продукцию. За глаза его все называют Тенью отца Гамлета. И не только за неприметные мелкие черты лица, на котором четко просматриваются очертания скуловых и височных костей и молчаливость. Но еще и за супер способность исчезать бесшумно «в никуда» в считанные секунды и так же сгущаться на пустом месте без каких-либо спецэффектов. Говорит Сева так мало, что многие из нас искренне считают его немым. Я его голос пару раз слышала всего. Невольно вспоминаю его звучание, которое кажется было отнято у кого-то другого. Глухие землистые по-своему мощные перекаты согласных с песком разбавленные неожиданно ясными бликами гласных. Мне всегда хотелось услышать, как он поет. Но проще заставить планету вертеться в обратную сторону.
Разворачиваюсь, чтобы уйти в другое место, но…
«Останься…»
Он не произносит этого вслух, но его голос будто перекатывается у меня под кожей спокойствием распускающегося цветка. И я, неловко улыбнувшись, все же подхожу к окну. Дождя нет. Неказистые листочки- подростки мажут ладошками по стеклу, пуская по нему капли. За окном крошечный скверик прячет завод от жилых домов и улиц. И в нем целых четыре беседки. Та, что ближе всего к нам – с потрескавшейся грязновато-белой краской, полна людей и самодельных пепельниц. Курилок на заводе нет. Так что начальство благоразумно решило разрешить людям выбегать на пару минут в день в эту беседку и видеть их посвежевшие лица и миролюбивый настрой, чем бесконечно гасить вспыхивающие конфликты из-за никотиновой ломки некоторых нервных граждан. Вот и сейчас я наблюдаю, как двое молодых людей под звонкий хохот девчонок из электронного цеха, на пятках семенят к беседке, доставая из карманов зажигалки и сигареты. Один из них раздраженно потирает лысину, на которую шлепнулась капля, а второй трясет длинной челкой из-под капюшона толстовки, отгоняя ее с глаз.
На небе снова набухают тучи. Кладу ладони на подоконник, и вдруг ощущаю живое тепло у левого плеча. Скашиваю глаза и вижу небывалое чудо. Сева улыбается людям, что веселятся в преддверии очередного ливня. Я вижу его тонкие с узловатыми суставами пальцы совсем рядом с моими. Они лежат спокойно на выпуклом скате подоконника. Не тянутся ко мне исподтишка и не касаются нахально, будто определяя этим свое право на порцию душевного тепла. И мне становится сразу спокойно.
Таких как Сева, мы сверчки, называем Зеркалами. Это означает, что такие, как он всегда знают, чего хотят и что им доставляет радость. Обычно люди с нами играют в своеобразную русскую рулетку. Касаясь нас, они получают первое попавшееся нам воспоминание, что не без нашей помощи согревает их изнутри. Сверчки до сих пор не знают, как именно это работает. Все происходит слишком быстро, чтобы мы успели по-настоящему осознать процесс. В случае с Зеркалом мы воспоминание не ищем. Они сами выбирают, что хотят увидеть и прочувствовать. Они извлекают его из памяти (более того, они могут его менять, скрывая или добавляя тех или иных персонажей или оставляя только свои или наоборот чужие ощущения и действия) и нам лишь остается «запустить» его, становясь невольным свидетелем и тем самым согреваясь самим.
Дедушка рассказывал мне как-то, что Зеркалам сверчки по большому счету не нужны. Мы лишь слегка добавляем им эффект присутствия в их счастливые моменты прошлого. Но найти Зеркало благосклонно к тебе настроенное и делящееся с тобой своим теплом, которое обычно ты раздаешь направо и налево – большая удача.
В Севиных воспоминаниях мне нравится чистая жизненность. Это очень простые и одновременно с этим удивительные в своих мелочах вещи. У меня даже есть любимые его воспоминания. Одно из них об аквариумных рыбках в окне дома на первом этаже. Думаю, в детстве он довольно долго стоял перед ним и смотрел на правую стену комнаты, где было множество небольших аквариумов с самыми разными рыбешками. Их юркие бока посверкивали павлиньими отливами в свете лампочек белого цвета. Признаться, честно, я не знаю ни одного их названия. Но зрелище было невероятно завораживающее. Самое удивительно было, когда год назад в самый разгар весны я неожиданно сама оказалась перед тем самым домом и окном. Я не могла его спутать. Слишком хорошо мне заполнились трещины на стене и погнутый подоконник со стороны улицы. Я привстала тогда на цыпочки в надежде очутиться в Севином прошлом, когда он разглядывал рыбок ощущая душевное тепло и счастье… Аквариумов и рыбок больше не было. У голой стены со скучными блеклыми обоями стояла только голенастая рассада перцев и помидор. В тот момент мне впервые за много лет захотелось плакать.
- На улице сегодня будто обнимает холодом… Я выходил за коробками замерз – жуть… – вдруг негромко произносит Сева.
Это звучит как пароль, и я, чуть слышно ухнув по совиному в знак согласия, осторожно накрываю его пальцы своими.
Будто призрачная горячая сильная рука цепко обхватывает мой затылок, заставляя склониться, уткнуться лицом в незримое плечо, спрятаться от всего мира и…
Мое дыхание спотыкается в такт с его. Хотя воспоминание еще не открылось передо мной. Я лишь слышу, как торопливые вдохи не могут угнаться за выдохами…Мои пальцы невольно обнимают ладонь, приободряя и согревая действительно холодную кожу… То, что он все же впустил меня внутрь, я понимаю не сразу.
Его лицо кажется расслабленным и спокойным. Будто спящим… Но сбитая простыня легкими взмывами касается правой обычно очень бледной щеки. Но сейчас кажется будто на скулы попала пыльца с крыльев экзотической розовой бабочки, окрасив их невесомым румянцем. Дрожащие пальцы поглаживают простыню тягучим движением. На костяшке указательного ссадина оживает покалывающими мурашками. И в тот же момент чужая незнакомая мне изящная рука осторожно подхватывает его ладонь переплетая пальцы, поглаживая ссадину, стараясь не сжимать сильно, а будто прося откликнуться. И он откликается… Я вижу сначала покрасневший изгиб чуть оттопыренного уха, слышащего тихие скомканные слова и лишь потом замечаю, улыбку и как у него вздрогнули ресницы. Его взгляд затапливает реальность. Мне кажется будто через жидкое стекло прорывается августовский оранжево охристый закат, захватывает все вокруг, заставляя замереть в прохладной островатой минуте ощущения каждого удара сердца, что отсчитывает время.
Мои ощущения включаются постепенно. Такое чувство будто меня стукнули по голове мешком с фасолью и одновременно с этим укутали теплым одеялом. Ладони теплеют с каждым ударом сердца, которое все еще кувыркается от смущения. Я далеко не первый раз наблюдаю такие сцены, но…
- Знаешь… - его тихий голос звучит неуверенно, и заставляет меня вздрогнуть, - Тебя, кстати, как зовут?
- Ксения.
- Хм… Тебе не идет. Знаешь, мне порой хочется перед тебе подобными извиниться за всех людей.
- Почему? – поворачиваюсь и вижу, что он устало запрокинул голову и закрыл глаза.
- За то, что вам приходится наблюдать, – он выглядит отстраненным и чужим. – Не думаю, что большинство откровений приятны.
- М-м-м… - мелко киваю и тоже закрываю глаза, наслаждаясь теплом вальяжно нарастающим внутри. Сейчас будет обед – попью чаю, что мне дедушка Витя заварил и впаду в блаженное состояние… - Не стоит…
Я чувствую его темный взгляд на своей левой щеке и вздыхаю.
- Я уже довольно давно сверчок… почти четырнадцать лет… - странно, что я откровенничаю с ним. Обычно о таком я никому не рассказываю. Но промолчать именно сейчас – выше моих сил, - конечно, это скорее всего только начало моего пути, но все же. Я видела многое. Люди вообще странные создания. Их зачастую радуют весьма специфические вещи…
Невольно вспоминаю некоторые счастливые моменты нашего помощника бухгалтера Зинаиды. И ежусь. Один раз она радовалась, когда выгнала из дома беременную невестку, убедив любимого сына, что та нагуляла приблудыша у себя в столовке на вокзале, где работала официанткой. В другой раз я наблюдала суд, где Зина отсудила у престарелой матери квартиру, чтобы сдавать ее жильцам и получать с этого деньги. А уж сцена, как она откровенно издевалась над своим братом алкоголиком…Я порой просыпаюсь от того, что мне сниться ее истерический визгливый смех, вырывающийся из густо накрашенного алой дешевой помадой рта.
Хотя надо признаться, что зачастую я наблюдаю намного более страшные сцены человеческого счастья, но они не так сильно врезаются в сознание потому что обычно эти люди – случайные прохожие и мне не приходиться сталкиваться с ними постоянно…
- И мне странно, что извиняешься за всех именно ты, – я чувствую, как он осторожно высвобождает свою руку из моей и разжимаю пальцы, позволяя ему ускользнуть, - потому что… Все, что я видела когда-либо у тебя было… красиво…
- Что? Красиво? – я впервые слышу, как он смеется. Но мне не нравится, что это скорее насмешка, - хочешь сказать, вот то что ты сейчас наблюдала было…
- Да…
- И… Тебе… Не противно? – он выглядит растерянным, когда покусывает тонкие губы, заливаясь уже знакомым мне румянцем.
- Думаю я наслаждалась вместе с вами, - добродушно пожимаю плечами, - и эстетически в том числе.
Мы молчим, думая каждый о своем. Вернее, думает Сева а я просто прячу его воспоминание поглубже в собственную копилку. Оно мне еще пригодиться, когда станет сспоминание поглубже мне румянцем.
ты сейчас наблюдала было...уть, - потому что все что я вид совсем тоскливо.
- Слушай, а почему сверчок?
Я не сразу понимаю, что это он меня спрашивает и о чем именно.
- М-м-м?
- Ну… мне всегда было интересно почему вас называют сверчками.
- А, это… - усмехаюсь его любопытству, - В стародавние времена, когда топили дома еще печками считалось, что за ними в тепле любили жить и стрекотать насекомые - сверчки. Они были неким знаком уюта тепла и благополучия даже в бедных избах. О них даже в сказках говорили. А нас, дарящих внутреннее тепло и в некотором роде ощущение счастья начали называть по аналогии.
- И много вас таких?
Отрицательно качаю головой.
- Забавно, – ровный равнодушный голос. Я понимаю, что аудиенция на сегодня окончена и разворачиваюсь чтобы уйти.
- Угу.
- Ты ведь никому не расскажешь, что видела? – его вопрос отскакивает от моей спины.
- Сверчки не умеют рассказывать правду. Только сказки, – отвечаю я и выхожу в рабочую комнату.
- Ксюша, мы в пельменную на обед собрались. Ты с нами? – Ирина деловито поправляет на голове пучок из жидкой косицы.
- С удовольствием.
- О, Виктор Исаевич, она пришла, все, даю ее вам! – Клава размахивает телефонной трубкой как штандартом явно спеша отделаться от моего деда, который по привычке звонит на общий рабочий телефон, - только давай недолго. Мне Вологда должна звонить по поводу часов с ангелами и слонами!
Шипит она мне, когда я беру трубку. Послушно киваю.
- Да, дедушка. Что ты хотел?
- Ксюня!! – на заднем фоне его радостного взволнованного голоса я слышу истошный визг работающей мясорубки и напевающую бабушку, - Привет! Ты мне объясни бога ради, как ты умудрилась их найти!!!???
- Их это кого? – уточняю я, чувствуя, как на меня неодобрительно коситься Дим Димыч.
- Мресовых, кого ж еще-то! Мы же с ними связь лет сорок назад потеряли! Когда они на Кавказ уехали из-за Юрочки! У него легкие слабые были, вот они его и повезли в горы лечиться. А двадцать минут назад Марк и Нюсей позвонили, что у их Игната твоя крышка от термоса оказалась!
- Я его не искала. Он сам нашелся. Сложно было не заметить человека, который так эпично врезался головой в автобусную остановку…
Дедушка разражается уютным радостным хохотом.
- Весь в Марка, пострел! Тот тоже любил вечно головой что-нибудь протаранить. Вот помню, в пятьдесят четвертом…
- Дедушка, давай короче, а то я телефон занимаю…
- А, да. Я что звоню – то... Вечером сбор будет большой. Многие придут. Бабушка тут список тебе составила, что купить надо… А то мы не успеваем. Ты запиши там…
Клава, которая обладает слухом летучей мыши и явно слышит весь разговор протягивает мне клочок бумаги и дешевую оранжевую ручку которая пачкает чернилами.
- Записываешь?
- Да.
- Значит так. Первое. Йогурт с ливером…
- Чего?!
- Да не с ливером! А литровый, слепая ты тетеря! – бабушкин голос перекрикивает визжащую на заднем фоне мясорубку, заставляя меня захихикать.
- Как ты написала, так я и читаю!
- Нормально я написала!
- Конечно нормально, Фирочка. Как любой нормальный врач с культяпками вместо пальцев… - любовно воркует дедушка Витя, заставляя нас с Клавой давиться смехом от их шутливых разборок…
***
Трамвай скрипит, покачивается, вздрагивает и будто живет своей собственной жизнью с каждой минутой все больше погружаясь в ранний закат, а я ощущаю себя его слегка истеричным трепыхающимся сердцем…
Пальцы правой руки постоянно ощупывают поручень. Я не могу понять сжала я их или нет. Холодно… До нервной дрожи холодно. Надо было слушать бабушку Фиру и одевать зимние ботинки. Впрочем, они бы все равно не помогли. Природа этого холода не внешняя. На улице как раз потеплело.
В темном стекле я ловлю свое отражение. Миг, и я будто ощущаю спиной теплое дуновение ветра и уже несусь вместе с трамваем по улице, заглядывая в салон и рассматривая себя со стороны. Сгорбленная изможденная женщина подслеповато щуриться на меня оттуда с глубокими складками у сжатого рта. Протягиваю руку, чтобы стереть их и возвращаюсь в себя. После обеда я успела зайти в продуктовый. И это хорошо, потому что потом меня выловили люди и …
Чувствую, как на мою спину ложиться чья-то рука. Вздыхаю… Это тридцать четвертый человек за сегодня. И он может хоть на ушах скакать – ничего не получиться. Я слишком опустошена чужими жизнями и их радость забрала у меня все искорки тепла без остатка…
- Ну и долго мне ждать?! – раздраженный голос заставляет меня обернуться к говорящей женщине. Красивая ухоженная дама в красном пальто и в жесткой шапке с фальшивым брильянтом надменно поджимает полные сочные губы, - чего ты вылупилась на меня? Не видишь, что ли, мне надо!
Прикрываю глаза, заглядывая внутрь себя, пытаясь отыскать хоть что-то, но внутри будто все покрыто россыпью иссохших ломких трещин. Есть конечно тайники с Севиными воспоминаниями, но их я не трогаю. Это нельзя тратить на чужих… Это только для себя… И в самых крайних случаях… Тщетно пытаюсь заставить сердце биться чаще… Закусываю губу…
- Ой, Люсь, да оставь ты ее, - спутница дамы в красном пальто – круглопопая тетка в грязно-серой куртке и обломанными ногтями, морщит покрытый угрями породистый нос насмешливо меряя меня взглядом, - глянь, какая она уже страшная – видать поистаскаться за сегодня успела.
-И правда… - Люся разочарованно тянет слова, - а я и не заметила в плохом свете, что она на упыря смахивает… Да еще и холодная точно жаба. Аж сквозь одежду ощущается…
Передергиваю плечами, сбрасывая со спины ее руку. К горлу подступают слезы, но я их прогоняю. Не сейчас. Мы, сверчки, беззащитны перед людьми. Мы часто не можем ответить на оскорбления. Природа задумала нас как помощников, чтобы скрашивать серые унылые дни человечества. И напоминать им о смысле бытия. И мы, обладая всем теплом Вселенной, всегда остаемся очень хрупкими. И особенно это ощущается в конце каждого дня, когда мы вдруг просыпаемся активными и способными согревать души всех вокруг.
- Женщины, вам не стыдно? – молодой возмущенный мужской голос звучит у меня прямо над ухом, заставляя вздрогнуть и едва не упасть на повороте трамвая, - у вас совесть есть вообще так говорить? Вы же видите, она истощена!
- Тоже мне защитничек нашелся… - мигом вспыхивает Люся, вздергивая нос, - не лезь куда тебя не просят!
- Да отойдите от нее! – голос то приближается, то удаляется, и я не могу понять где он, а крутить головой у меня нет…
Трамвай в очередной раз резко тормозит, и моя рука соскакивает с поручня. Ощущение полета толкает меня под коленки, но упасть по-настоящему я не успеваю.
От подхвативших меня рук пахнет кофе и апельсиновой цедрой. А еще такого тепла и силы я в своей жизни еще не чувствовала. Бережность стекает с них, перерождаясь в мурашки, касаясь опустевшей источенной трещинами моей души и будто сращивает ее молекулу за молекулой, наполняя запахами уюта и покоя. Судорожно вдыхаю ощущая, как из глаз покатились слезы.
Зеркало… Мощное, счастливое безбашенное зеркало заслонило меня от снулого вечера и страха так и не добраться сегодня до дома. Оборачиваюсь и встречаю синезеленый взгляд. Он улыбается мне показывая белоснежные клыкастые зубы, спрашивая, когда мне нужно выходить.
- Сейчас… - слабо шмыгаю носом.
- Хорошо, пойдем. .
Я даже не понимаю до конца как оказываюсь на остановке. Мой мир сузился до свитера крупной вязки под чужой распахнутой куртке и островатых ароматов которые будто вылепливают это зеркало в реального плотного живого человека. Его ладонь успокаивающе ложится мне на затылок. И мне остается только дышать.
- Ты как? – забота… я поднимаю на него глаза и встречаю совершенно незапоминающееся лицо. Прямой нос, тонкие губы…
Я не могу ему ответить. Язык не слушается.
- Так… - я вижу, что он отстраняется и расстегивает куртку, - иди-ка сюда…
Он прижимает меня к себе, и я не успевая поразиться происходящему как аромат кофе окутывает меня крепче, чем его руки и уносит в незнакомое утро.
Ручная кофейная мельница стоит с открытым зевом и терпеливо ждет пока хозяин насыплет в нее очередную порцию зерен. Рядом стоят стеклянные баночки с подписями в которых теснятся приправы. Я успеваю прочитать только корицу и кардамон, как замечаю голубоглазое зеркало, снимающего с начищенного примуса турку и наливающего кофе в чашку – черную с оранжевыми и синими узорами.
- Готово…е успевая поразиться происходящемуений куртку, - иди-ка сюда...
На толстую деревянную столешницу рядом с чашкой опускается раскрытый комикс, и хрупкий парень с глазами цвета августовского янтарного заката забирает чашку и спокойно делает глоток. И в нем я совершенно неожиданно узнаю расслабленного забавного от глупой майки с Бетменом Севу, который пьет кофе, не отрывая взгляда от страницы. С стороны слышится негромкий женский смех и шорох ткани.
Его друг, видя это с улыбкой фыркает по нос и насыпает в кофемолку следующую порцию.
- Знаешь… - он задумчиво добавляет пару зерен из другой банки, - я подумываю запатентовать этот рецепт. Назову его что-то из разряда «Меняющий мир» или «Рождение вкуса».
- Больно помпезно… - Сева увлеченно переворачивает страницу и делает небольшой глоток.
- Зато правдиво… - голубоглазый с усмешкой крутит фарфоровую ручку кофемолки, - помниться год назад, когда мы встретились после фестиваля комиксов, когда ты собрался выкупать у меня редкий выпуск про Джокера, ты сказал, что тебе нравится запах кофе, но пить ты эту горькую гадость не будешь никогда. И что мы имеем сейчас?
Сева озадаченно смотрит на полупустую чашку в руках и снова делает глоток, наполняясь лукавой улыбкой.
-Боюсь тебя разочаровать, но дело не в рецепте, – замечает он, закрывая комикс и лениво облокачиваясь на стол, - я почти не поменял своего мнения.
- А тогда зачем ты его пьешь, раз не нравится? – зеркало даже перестает молоть зерна, удивленно хлопая глазами, - я бы заваривал тебе чай.
Сева вздыхает и обнимает чашку костлявыми пальцами, становясь уютным и домашним.
- Да какая разница что заваривать? Дело не том что ты мне льешь в чашку. Дело в доверии, – он щуриться на висящие на стене часы, – я же знаю, что ты мне гадость не подсунешь.
- А если это будет компот из сухофркутов? – недоверчиво интересуется Зеркало, почесывая бровь.
- Хм-м… Ну куда деваться… Есть вероятность, что буду давиться… - серьезно замечает Сева и они оба смеются, растворяясь в теплых искорках, приводящих меня в чувство.
Теплый ветер шевелит волосы на моем затылке, а рюкзак чуть врезается в плечо. Под правой щекой я ощущаю мягкие бугорки крупной вязки свитера. Обнимающее меня Зеркало улыбается. Я чувствую это по ритму его сердца.
- Спасибо… Меня Ксюша зовут. – мой голос тих, но полом уверенности. А еще я ощущаю, что от стояния посреди лужи у меня промокают ботинки. И это вызывает легкую усмешку.
- Ксюша? Серьезно?
- Ага…
- Ужас! Тебе совсем не идет… - он растерянно оглядывает меня с ног до головы.
- Знаю… - собственный смех съезжает по спине на санках, запряженных мурашками, - мне говорили… а ты?
- Вадим, - он будто спохватывается и осторожно жмет мне руку, будто стараясь не сделать больно, - давай я тебя провожу что ли… А то мало ли…Давно не видел, чтобы сверчка так качественно съедали бы за день…
- Я не против… Тем более, что в луже холодно… - я поудобнее перехватываю рюкзак и проверяю на месте ли зонт. И разворачиваюсь в сторону дома. – Кстати, а откуда ты знаешь, как именно можно было мне помочь? Это ведь не просто воспоминание было…
- А-а… - он улыбается и поправляет шарф, чуть покачиваясь при ходьбе, - я просто из семьи сверчков.
- Правда? – я от удивления останавливаюсь посреди жидкой грязи прямо под тусклым светом аптечного фонаря.
- Ну отчасти. Я не был рожден в семье сверчков. Меня они к себе забрали, когда мне семь исполнилось… - его черты трогает угрюмость, - у них своих детей не было, а мы жили по соседству. Мои биологические… В общем пили они и не только… А Агаревы…Они меня взяли и вырастили.
- Хм… - старательно перебираю в голове фамилии знакомых мне семей сверчков. Агаревых я не помню, - странно я почти все сверчковые кланы знаю в городе, но вот их…
- Неудивительно, – он легко пожимает плечами и выводит меня за рукав на чистую дорогу, - Когда они взяли к себе человека-зеркало от них почти все отвернулись. Не простили им меня.
- А ты знаешь кто ты?
- Конечно. Было бы странно если бы не знал… - он смотрит в даль широко шагая вслед за мной.
- И что ты об этом думаешь?
Он неопределенно пожимает плечами.
- А почему я вообще должен об этом думать? Мы не выбираем кем рождаться, но можем решить кем быть. Мне нравится быть собой. А тебе?
- Нет. – я говорю это искренне. И он верит. Потому что раз он жил со сверчками, то знает о нас все. И иллюзий не питает.
- Приходи к нам сегодня в гости, – меняю тему, от близкого предчувствия своего дома. Осталось только перейти дорогу и нырнуть во двор, - сегодня празднуем дебют. Думаю, все будут рады и тебе и тем, кто тебя воспитал.
- Спасибо за приглашение, но нет, – он говорит это добродушно, но неожиданно твердо, - те, кто будут у вас сегодня однажды отказали моей семье от дома. И ни я ни мои приемные родители не горим желанием встречаться с ними вновь и иметь какие-то общие дела. Тогда они поступили грубо и низко. Мы остались совсем одни. Маме с папой было сложно.
Я вижу, как он разозлено раздувает ноздри. И мне вдруг становится страшно. Я для него часть мира, что отпихнула его родителей, ударив по самому больному, что есть у каждого сверчка.
- Но раз ты не любишь чужих сверчков… Почему ты тогда помог мне? Ты же мог просто уйти…
Вадим с улыбкой отводит глаза.
- Кто тебе сказал, что я не люблю сверчков? Я не меряю отношения с миром категориями люблю-не люблю. Признаться, честно, помогать тебе у меня особых причин не было… Но и уйти я не мог. Сам не знаю почему. Иногда ты просто понимаешь, что надо сделать шаг и запустить механизм не предопределенных событий. Меня этому мой друг научил… Ты его видела сейчас… Он самый настоящий детонатор для череды случайностей, меняющих все вокруг…
- О да… Я знаю… И он кстати солидарен с тобой в том, что мне не идет мое имя, – разворачиваюсь к своему дому буквально слыша, как его челюсть с грохотом падает на асфальт, - если надумаешь – заходи в гости. Я живу на втором этаже дома прямо напротив калитки. Вход над железной лестницей.
Делаю пару шагов и неожиданно для самой себя оборачиваюсь.
- Вадим… Я хочу только сказать… Хоть и не уверенна что тебе это необходимо слышать… Он очень счастлив…
- Ты это видела?
- Да… Сегодня… И спасибо тебе за все…
Взбегаю по лестнице и открываю дверь. Из коридора на меня обрушиваются запзарахи блинов, жаренного мяса и амой себя оахи блинов, жаренного мяса и еще каких-то вкусностей. У порога стоят в ряд дедушкины сапоги и бабушкины калоши. В правом дедушкином сапоге стоят их зонты, и я пристраиваю рядышком свой. Из комнаты тяжко покачиваясь на мощных как у медвежонка лапах выплывает явно объевшийся Кузя и направляется ко мне, просясь на ручки.
- Я дома! – кричу это в сторону кухни и оттуда немедленно появляется бабушка Фира в переднике и с грязной столовой ложкой в руке.
- Ой, молодчина, как ты вовремя… Я тебе как раз какао приготовила… - но тут она меряет меня внимательным взглядом и озадаченно морщиться, - хотя какао похоже тебе сейчас мало поможет… Витя!!!
- Оу! – привычно ухает дедушка из глубины квартиры.
- Доставай свою настойку на черноплодной рябине! Она сейчас больше пригодится…
***
Перед каждым массовым сбором друзей моих бабушки и дедушки, я странным образом забываю о том, что обычно приходящие в гости десять-пятнадцать человек пенсионеров не напрягаясь переорут хор Российской армии в полном составе, на помощь которому придут группы LedZeppelin и Rammshtein. Вот и сегодня у нас собралось всего пять семей, но гвалт стоит такой, что впору согласиться с Тоней в ее вечном желании обзавестись берушами. Кстати именно сейчас она пытается незаметно затолкать их поглубже в уши. Отворачиваюсь от нее пряча улыбку и открываю пианино.
Бабушка Фира попросила нас с Тоней спеть песни их молодости. Признаться честно, я довольно посредственный аккомпаниатор. Тоня играет лучше. Но она так посмотрела на меня, что я поняла: сегодня моя очередь мучать инструмент. Тоня сейчас задумчивая и молчаливая. А значит спотыкаться будет на каждом третьем такте.
Окидываю взглядом гостиную. Поповы Алевтина Степановна и Борис Аркадьевич склонились над альбомом Вяземских. Те показывают им фотографии новорожденной третьей внучки Софии. Синеглазый щекастый младенчик в пене кружев и одеял. Сверчок. Когда ей будет одиннадцать Ирина Сергеевна и Семен Петрович ее к себе заберут. Ирина Сергеевна Вяземская весь сегодняшний вечер приговаривает, что бог видимо любит троицу. А ее муж покусывает полуседые усы и гладит вклеенную в старинный альбом фотографию Софии дрожащими пальцами с широкими плоскими ногтями.
Бабушка с дедушкой Тони – Людмила Зиновьевна и Валентин Анатольевич вместе с моими окружили Мресовых Нюсю и Марка и слушают их рассказы про Юрочку, который стал большим человеком, встретил свою любимую красавицу Риточку, и имеет собственную птицефабрику. С собой они принесли кучу альбомов с черно белыми фотографиями и в подарок огромную клетку с малиновкой, иволгой и щеглом. Кузя, накормленный бабушкой Фирой сегодня так, что колбаса едва из ушей не лезет страдальчески смотрит через прутья клетки на новых сожителей. И в его взгляде я читаю сомнительное сожаление на тему – в меня столько не влезет.
Взъерошенный Игнат похожий на напуганного воробья забился в угол с тарелкой еды и переводит затравленный взгляд с одного пожилого сверчка на другого. Он почти ничего не ест и выглядит откровенно бледным. Отчего его прыщи кажутся неаккуратными яркими кляксами. Он опасливо коситься на сидящего рядом с ним Рамиля. И в принципе я понимаю почему.
Рамиль обладающий двухметровым ростом и мускулатурой быка имеет довольно зверское несимпатичное лицо, недосчитывается нескольких зубов, и покрыт такими татуировками, что кажется ожившим произведением современного искусства. Он владеет магазинами рок атрибутики и в одном из них частенько работает продавцом. Если не знать его близко, то может показаться, что он питается девственницами и запивает их кровью убиенных младенцев. Но по факту это добрейшее создание из всех что мне известны. И на нем виснут абсолютно все покупатели, которые заглядывают в его любимый крошечный магазинчик. Тот, что он открыл первым. И двенадцатилетние девочки с криво подведенными глазами, которые выбирают себе первые футболочки с вампирами и волками, колечки для пирсинга и значки на портфельчики. И довольно взрослые состоятельные дядьки, которые заказывают у него навороченные кожаные куртки и даже некоторые рок-звезды, с которыми он знаком лично и от случая к случаю поставляет им концертные костюмы. Рамилю тридцать девять. И он смотрит на Тоню влюбленными глазами.
- Давай «Синий платочек»… - Тоня становится рядом со мной и кладет руку мне на плечо.
- Ладно, - киваю я, - только затычки вынь свои, а то опять будешь не в такт петь.
- Уже, – тоня хлопает по кармашку светло сиреневого платья с расклешенной юбкой, сшитого на манер моды 50-х готов.
Принимаюсь играть. И все сразу оживляются, откладывают обязательные для сверчковой сходки альбомы с фотографиями и начинают подпевать Тоне. Такие вечера всегда проходят по определенной программе. Сначала все приходят в приглашенный дом и ставят свои старинные зонтики в ботинки хозяев. Считается, что чем больше зонтов стоит в них, тем больше тепла и удачи выпадет на долю встречающих дорогих гостей. Когда все соберутся – представляются новенькие, если таковые имеются. Когда все формальности соблюдены - садятся за стол чтобы поужинать. Потом приходит время фотографий и драгоценных от старости альбомов. Следом молодые сверчки обычно развлекают всех песнями и игрой на музыкальных инструментах. Далее обязательно будут танцы и наконец вечер завершается посиделками с чаем и неспешными разговорами, которые затягиваются до самого утра. И на которым молодым сверчкам не имеющих своего альбома с моментами жизни находиться нежелательно. Впрочем, таким обычно и не хочется этого делать. Более того все стараются оттянуть момент «вступления во взрослые беседы» как можно дольше.
Тоня поет красиво, но как-то не с душой. И Рамиль, видя это решает сыграть на баяне вальсы. Это предложение мы с ней встречаем с облегчением. Нам обеим на сегодня и так достаточно внимания.
Я решаю помыть посуду, которую мы собрали со стола чуть раньше и поэтому незаметно выскальзываю на кухню. Тут относительно тих,о и я включаю воду погорячее, ощущая мысли, что гулким роем наполняют мою голову. Сейчас только одиннадцать вечера, но я устала, так будто трое суток разгружала вагоны. Хочется снять праздничное платье, которое, как и Тонино сшито по моде 50-х годов. Но если маленькой хрупкой Тоне оно идет и делает ее похожей на Дюймовочку, то я же смотрюсь довольно карикатурно. Словно Колумбина, которая пытается закосить под обычного скучного человека. А еще хочется избавиться от чулок с поясом, узких туфель и влезть в разношенные джинсы, полинявшую толстовку и шерстяные носки, забраться в кресло с книгой и …
- Я ставлю чайник. Ты чай будешь? – Тоня повязывает фартук поверх платья, и забирает завитые волосы в высокий хвост.
- Буду…
Она зажигает плиту, ставит воду, заглядывает в заварочный чайник с темной трещиной на носике, удовлетворенно кивает, и пристроившись у разделочного стола принимается вытирать тарелки, которые я туда составляю.
- Тонь?
- М-м? – он приподнимает тонкие брови, побуждая говорить.
- У тебя все в порядке? – выключаю воду и вытираю руки о передник.
Тоня молча выключает вскипевший чайник и наливает нам чай. Потом изящно усаживается на стул вздыхает и с явным облегчением горбит спину.
- Мне Рамиль предложение сделал. Я обещала подумать. Вот и думаю теперь, – выдает она на одном дыхании и с удовольствием отпивает глоток…
Я приваливаюсь спиной к еще не остывшей плите, слушая ее рассуждения и пытаясь понять, как я сама отношусь к этой новости.
- Он хороший человек.
- И сверчок сильный…
- Да, ты права. А еще он добрый. Ласковый… Ответственный… Он и мухи не обидит…
- Ты его любишь? – вдруг чисто интуитивно спрашиваю я и понимаю, что попала в слабую точку. Тоня скорбно морщит нос и вдруг на миг становится заметен ее возраст.
- Я устала, Ксеня… Безмерно устала… - ее голос звучит отстраненно, и она по-детски трет покрасневшие глаза, - я устала быть тем, кем родилась… Это бесконечное одиночество то того, что ты понимаешь, что люди о тебе вспоминают только в минуту крайней нужды и забывают на следующий же день. Каждый день приходить домой в кучи старых фотографий, что смотрят на тебя со стен коридора и убеждать себя, что в ожидании есть смысл. Каждый раз, отдавать себя другим понимая, что возврата никакого нет… Да что я тебе все это говорю… Будто сама все это не проходишь и не знаешь…
- Знаю… - спокойно киваю головой, запивая осадок от ее слов горячим чаем.
- Ты так говоришь, что мне кажется, будто тебе совсем не страшно. – Она кисло улыбается мне, - будто тебя не грызет эта пустота, что разрастается внутри, когда заканчивается очередной день наподобие этого. Тебе словно плевать, что однажды от тебя не останется ничего. Тебя просто сожрут подчистую… И ничего не сохранится… только фотография на стене.
- От меня и ее не будет, - невольно дергаю плечом, но внутри ощущаю безразличие, - наверное, я просто привыкла…
- Это все от того, что рядом с тобой есть зеркала, - вдруг обиженно хнычет Тоня и я удивленно моргаю, - что? Думала я не чую? Да от тебя ж счастливым зеркалом за километр тащит. Одного не пойму – чего ты его в себя не влюбишь? Иметь рядом зеркало, это ж уникальный шанс жить долго и спокойно. Тем более сверчку это вообще ничего не стоит…
- Вот именно потому, что он счастлив, я его и не трогаю, – честно отвечаю я, улыбаясь воспоминаниям о Севе, - не стоит лезть в человеческие отношения как слон в посудную лавку и создавать себе удобные условия для бытия. Одними воспоминаниями он долго не протянет. Ему нужна реальность. А это уже не наша с тобой стезя. Мы созданы только чтобы поддерживать, и строим иллюзии. Да и то не свои.
Тоня молчит и смотрит в сторону, покусывая губы.
- Он хороший человек… - опустошенно повторяет она, - он не станет меня обижать….
- Ты действительно хочешь замуж?
- Нет, – Тоня резко скучнеет, видимо что-то решив для себя, - я просто устала приходить из внутренней пустоты во внешнюю, гордо именуемую домом. И если это можно изменить таким способом, то почему бы и нет в конце концов.
- Ну тогда вперед. Буду ждать от вас… - я не договариваю, потому что в кухню входит Рамиль с почти полной тарелкой Игната, - что-то случилось?
- Да нет… - гнусаво гудит Рамиль, ставя ношу рядом с раковиной, - мальчишка вымотался и задремал. Я его в твою комнату отнес, Ксюш. Пусть выспится.
- А, спасибо… - киваю ему, допивая чай.
- Рамиль… - Тонин голос звучит немного нервно, - я подумала. Я согласна. Только у меня несколько условий… Я хоть и не молоденькая девочка, но на свадьбу я хочу платье пышное, как торт и …
В моей душе стойко поселяется неприятное ощущение, что, не смотря на обалдевшего от счастья Рамиля, что-то происходит неправильно.
***
Моя комната наполнена звуками тишины. С вкрадчивым тиком качают головой настенные часы. Комариным писком звенит настольная лампа, жалуясь, что уже второй час ночи и она устала. Шуршит по альбомному листу грифель. Его округлый кончик размазывает себя, вылепливая на листе бумаги очертания будущих часов. Я подумала, что всем понравится если вместо кукушки крошечный волшебник будет зажигать постепенно звезды образуя созвездия -ночью и заставлять цветы раскрывать свои лепестки днем. Хотя дедушка Витя и предупредил меня, что вероятность того, что мои разработки будут использовать очень мала, так как Дим Димыч не доверяет женским рукам и мозгам. Но мне все равно. В крайнем случае сама их соберу. И или подарю кому-нибудь, или повешу их на стену в пару к своим. У который вместо маятника на качелях катается арлекин.
Почесываю джинсовую коленку и поудобней сворачиваюсь в гнезде ротангового кресла, чувствуя, как кошачий зрачок полумесяца разглядывает через окно мою щеку. На кровати с тихим полуписком потягивается Кузя, привалившийся к коленям спящего Игната. Мальчишка спокойно и глубоко дышит. И от этого делается непривычно. Тоня не права, когда говорит, что я ничего не боюсь. Страха во мне предостаточно. Как и в каждом из нас. Просто я не хочу, чтобы вся моя жизнь подчинялась бы ему. Как известно – чем больше молишься богу, тем больше власти он на нас имеет…
- Где я? – сонный голос Игната звучит чуть испуганно, и я откладываю карандаш.
- Ты все еще в гостях. – смотрю как он щурится на неяркий свет, подтягивая одеяло повыше, - ты уснул за столом и Рамиль перенес тебя в мою комнату чтобы дать отдохнуть.
- Я уснул в таком диком шуме? – он неверяще ерошит затылок.
- Молодые сверчки часто засыпают вовремя посиделок. Так что не переживай. Все в порядке.
- А где бабушка с дедушкой?
- В гостиной. Разговаривают с моими и другими своими друзьями. Они давно не виделись и очень соскучились друг по другу, – эта полу ложь дается мне настолько легко, и принимается им с простодушным кивком посреди зевка, что я понимаю – правды он не знает.
И открывать ее придется скорее всего мне, как той, что первой его встретил. Но я не чувствую, что готова к такому. Я не хочу поднимать его полусонного вялого с кровати и тащить к той пропасти на краю которой мы стоим пока не приходит время присоединиться к старшему поколению.
- Как твой день прошел? Сильно устал?
Замечаю, как он кривит маленький пухлогубый рот.
- Это был худший день в моей жизни… - вдруг выдает он плаксивым тоном и я невольно закрываю альбом, откладываю его на стол и пересаживаюсь к нему на кровать, - почему мне никто не сказал, что люди это такая мерзость?
Вздыхаю и осторожно поглаживаю его руку. Он морщится, но открыто протест не выражает.
- Я видел их эти радости… Этот мусорщик, которого ты мне показала утром… Он был мерзкий и вонючий внешне, но такой чистый внутри… А все эти будто наоборот… - я вижу, что он часто моргает и нервно сглатывает, - я никогда не думал, что внешность может оказаться только пластиковой прочной оболочкой, скрывающей в себе столько жижи и гнили…
- Не все люди такие, Игнат… - стараюсь, чтобы мой голос звучал мягко, но вряд ли его это утешит. Все мы проходим через это отторжение по началу. Всем грустно, противно и больно. И лишь со временем мы привыкаем и начинаем видеть прекрасное. Или просто учимся особо протухших людей обходить десятой дорогой, – очень много есть таких же как тот астрофизик, что предпочитает в свободное время делать этот мир чуточку чище. Постепенно ты привыкнешь и станет легче…
- А если я не хочу привыкать? - он с вызовом смотрит на меня светлыми злыми глазами, - Я не хочу быть сверчком. И видеть все это!
Вздыхаю.
-Знаешь, я тоже не хочу, - с горькой усмешкой эти слова звучат неискренне, - но знаешь один человек сказал мне сегодня вечером, что мы не выбираем кем рождаться, но можем решить кем быть.
- Ну и как это относится к сверчкам? Мы не выбираем кому дарить счастье и в чью душу заглядывать. Мы помогаем всем. И ничего взамен не просим.
- Да. Более того когда мы не нужны никто и не помнит о нас. Но ведь и мусорщик хоть и делает грязную работу, копаясь в отбросах внутри полон света, звезд и галактик. И мы можем наполнять себя ими. И наша сила так же, как и слабость в семье.
- Как и у него?
- Да.
Он пока не понимает настоящего смысла того, что я говорю, но видимо задумался.
- Сегодня меня выловила завуч. Мы ее называем Стальная Коробка. Ей лет пятьдесят и когда она идет по классу грохот всегда такой будто сваи заколачивают. Орет постоянно еще, что мы дебилы. Затащила в свой кабинет и заставила смотреть…
Прикрываю глаза. Понятно. Попал на агрессивную тетку, которая ненавидит всех и вся. Неудивительно, что его от людей затошнило. Тут даже супер спокойного и стойкого к людской неадекватности Рамиля выворачивать будет. Не то что шестнадцатилетнего сверчка, который первый раз вышел в большой мир…
- Это… Это было так… Дедушка говорит, что ее надо пожалеть… Но я не могу…
- Это приходит со временем. Этому постепенно учишься…Хочешь, я схожу в твою школу и поговорю с ней, чтобы она тебя бы больше не трогала.
- Нет! – голос резанул истерично испуганными нотами, - еще не хватало чтобы Катя …
Он не договаривает, но я буквально слышу то, что он удержал в последний момент: «увидела бы рядом со мной взрослую тетку и решила бы, что я настолько лох, что меня за ручку в школу водят, как маленького.»
- Хорошо, я не буду, – легко соглашаюсь я, заставляя его выдохнуть с облегчением.
Он откидывается на подушку и потирает лицо руками.
- У тебя подушка приятно пахнет шампунем… - вдруг заявляет он.
- Это сухие духи для волос.
- Такие бывают?
- Да, – киваю на маленькую баночку на подзеркальнике, - они как пудра. Надо насыпать ее на чуть влажные волосы и несильно их растереть. Звучат очень тонко и едва ощутимо, но довольно долго.
- А я не начну так пахнуть?
- Нет, – улыбаюсь его тревоге.
- А это еще что? – он вытаскивает из-под одеяла игрушку-енота, сшитого из плотной ткани, шуршащего как струи дождя.
- А это грелка из вишневых косточек. Мне ее дедушка Витя всегда давал, когда я только стала сверчком. Она очень помогает уснуть.
- Она остыла…
- Я положила ее тебе почти три часа назад. Неудивительно. Хочешь я ее нагрею снова?
- И я сразу усну? – он неуверенно коситься на грелку и кусает губы.
- И будешь видеть хорошие сны…
- Давай! – он решительно протягивает мне енота, держа его за хвост, и я, забрав игрушку выхожу из комнаты.
Коридор полон голосов, доносящихся из гостиной, и они будто заставляют реальность пульсировать волнами в такт своему звучанию. Мне кажется, что темный проход между моей комнатой и кухней полон незримых ленивых огромных рыб, что своими боками теснят стены, фотографии на них, обувь и пальто.
Медленно шагаю вперед ощущая, как мурашки собираются где-то под ложечкой, а руки противно дрожат. Мне надо все лишь дойти до кухни и включить свет. И ни за что не заглядывать в гостиную, полную голосов, смеха и обсуждения предстоящей свадьбы Тони и Рамиля. Дохожу до зеркала на стене и ощущаю, как оно вглядывается в меня явно зовя заглянуть внутрь него. Оно тянет ко мне мои же любопытные холодные руки, что-то бормочет о том, что ему одиноко, и что его червоточинки времени чешутся уж слишком немилосердно. Просит погладить из унять этот сумасшедший звон разрушения и забвения, забрать часть его к себе в душу. Не все же другим мучиться.
Чтобы отвлечься я смотрю на целый взвод старых пыльных полуистлевших башмаков наших гостей у самого порога и двенадцать зонтов, воткнутых в ботинки дедушки Вити, бабушки Фиры и даже мои сапожки. Счастья мы огребем судя по всему целую гору…
Фотографии кажутся серыми пятнами на стенах. Сейчас они не только моих бабушки и дедушки, но и всех тех, кто пришел к нам. Считается, что если повесить свои фотографии у входа, то тепло принимающего дома согреет тебя куда лучше. Поэтому, когда я вернулась с работы то сняла почти все наши фоторамки со стен, оставив только ту, на которой бабушка и дедушка смотрят друг на друга и весело смеются и еще одну темную рамку с черным квадратом внутри которая однажды станем моей… А, вот, кстати, и она…
Я уже было прошла мимо нее, но замираю посреди шага. Взгляд вспугнутым пауком ползет к пустой рамке. Серые едва различимые росчерки - это явно не приблудившаяся в результате тщательной уборки бабушки Фиры пыль. Разворачиваюсь и осторожно снимаю рамку со стены. Подношу ее к глазам, прищуриваясь и ловя отзвуки света из близкого окна кухни, до которой я наконец доползла под аккомпанемент скрипящих половиц, собственного ясь и ловя отзвуки света из близкого окна кухни до которой я наконец доползла под аккопмпонимет сприпящих громоподобного сердца и радостных голосов говорящих сверчков в закрытой комнате… Темная черная карточка внутри рамки неуловимо посветлела, явив миру мои глаза, рассматривающие меня с затаенной тревогой и стеклянным отблеском вспышки, что делали их стеклянными как у рыбы. И от этого мертвого взгляда у меня внутри будто обрывается что-то безмерно важное и прочное. Что поддерживало меня все это время, давая надежду на то, что все время мира пока еще покоиться у моих ног. Но оказывается, оно уже развернулось узкой тропкой, ведущей в никуда, и в это время я отчаянно понимаю, что каждый сделанный шаг все больше будет уводить меня в сторону закрытых дверей за которыми обманками - голосами веселиться правда.
Делаю глубокий вдох. И заставляю себя выдохнуть. Страх ползет под кожей, распускаясь ядовитыми хризантемами с иголками вместо лепестков, но я все равно подхожу к гостиной. Прятаться или убегать бесполезно. Скоро мое место тоже будет там. Берусь за ручку двери ощущая, как покалывает ладонь. И толкаю дверь.
- Я только на минуту. Я хотела сказать, что у меня фотография появляется… - я говорю это зажмурившись, ощущая направленные на меня вежливо-внимательные взгляды.
- Ой, как замечательно! – голос бабушки Фиры поддерживается остальными обрадованными голосами, которые предлагают мне ее оставить тут, если мне хочется и вообще посидеть с ними раз уж столько радостных событий в один день произошло…
- Нет, спасибо… Я думаю ей пока рано. Пусть получше народиться… - делаю очередной тяжелый вдох и открываю глаза.
Комната полна лунного света и пустая клетка смотрит на меня оголенными прутьями. Большой стол раздвинут и стулья уютно стоят вокруг него альбомы раскрыты и небрежно валяются на столе между чашек с налитых в них пустотой и становящимися призрачными крендельками в большой вазе. Голоса обволакивают меня прикосновениями, гладят мои волосы, наливаются объемом и лишь мертвые фотографии сияют нервным теплом, согревающим все вокруг. – Тогда я с радостью присоединюсь к вам так, как положено.
- Ты права, – ласковый голос Тони полон затаенной грусти, - не надо тебе пока к нам. Еще успеешь. Я ощущаю, как он приближается и касается опаляющим теплом моего уха и от этого у меня бегут мурашки.
- Лучше позаботься об Игнате. Он ведь еще не знает правды… - Ее шепот поселяется во мне странным покоем, - он не представляет, что ему предстоит. Продли для него это неведение…
- Хорошо, – киваю пустой комнате, звучащей голосами сверчков, что просят за молодого мальчишку, отдыхающего в моей комнате, – я пойду сделаю ему грелку. Не буду вам мешать…
Выхожу и осторожно прикрываю дверь. Потяжелевший енот, набитый, вишневыми косточками, оттягивает мне руку… Я смотрю на свои мертвые глаза на фото и понимаю, что те постепенно оживают солеными каплями, что катятся по стеклу, упав с моих щек… Всегда знала, что рано или поздно все это случиться и я начну становиться ничем. Частью воспоминай… Что ж… У меня есть еще время… И Игнату нужно погреть грелку…
Возвращаю фотографию на стену и захожу в кухню. Включаю плиту, приваливаюсь к ней скрестив руки на груди. Скоро будет пахнуть горячей вишней. И это вызывает улыбку. У меня еще есть время наладиться этим… Улыбаюсь и собираю волосы в хвост. Смотрю в окно. Скоро утро. Новый день. И похоже, что в этот раз он будет без дождя. Да будет так.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге