Девочка с маковым венком.

Глава 1. Пробуждение.

«Главной опасностью для человечества является не изверг или садист, а нормальный человек, наделенный необычайной властью».

I

Ненависть – не что иное, как оборотная сторона терпения.

Такой вывод свалился на мою голову совершенно внезапно. Казалось, эта мысль была продолжением интересного сна, и я, не открывая глаз, прокручивал ее в голове, стараясь уловить самое начало. Нет, - подумал я про себя, - хорошие выводы не лежат на поверхности. Они, как деревья, начинаются с крохотного семени, постепенно набирают силу и облачаются в листья. Событие рождает Мысль, - уточнил я. - Мысль обретает форму и облачается в Слова. Однако какое событие породило вывод относительно ненависти, вспомнить никак не получалось. С какого момента я стал другим? Откуда столь неудержимая склонность к самокопанию? Я собрал все мысли воедино и отправился на поиски первопричины, силясь не терять нить размышлений.

Сон.

Он был.

Как удивительна жизнь! Человек способен путешествовать целыми днями, не перемещаясь в пространстве. Всякий раз я возвращался из прерванного сна. Делал из реальности привал и снова отправлялся в путь. Удерживал остатки видений на дрожащих ресницах, кончиками пальцев пытался придать им форму. Невесомое, полупрозрачное облако растворилось от неосторожного дыхания.

Упустил.

Когда я, наконец, сделал усилие и встал с постели, на часах было без четверти шесть вечера. Я зажег газ, поставил чайник на плиту и вышел на балкон. Солнце укрылось толстыми, как ватное одеяло облаками, и не спешило уйти за горизонт. Дорога между домами, с гравием, истоптанной землей и островками воды напоминала лунную поверхность. На ней, словно осколки разбитых зеркал, лежали грязные лужи. Есть в них что-то зловещее, до жути правдивое. Внезапно я спросил себя – а смотрел ли ты в такое зеркало под покровом ночи? Что бы ты ни надеялся там увидеть, тень и отражение сольются с чернотой, и останутся лишь звезды. Неважно, видишь ты их тела или нет, они всегда там, над тобой или в тебе. Может, ты сам один из них?

Старый район города привычно пустовал. Умытые дождем крыши темнели над улицей, как однотонные зонты над головами прохожих. Стайки одинаковых голубей безразлично кивали друг другу, продолжая глядеть с любопытством лишь под ноги. Один из них сорвался со скрипучего карниза и устремился к цветным прямоугольным фигурам высоток.

Там кипела городская жизнь. Автомобили, трамваи и автобусы, эти безвольные звери каменных джунглей, то в одну, то в другую сторону перемещали тонны человеческих тел. Подчиненные чужой воле, люди продолжали запрыгивать в их пасти, извергаясь серой, однородной массой на плиты тротуаров.

Лето не отличалось от ранней осени, отчего редкие голоса под окнами то и дело возвращались к погоде. Обсуждали ее, жаловались и возмущались. Менялись от раза к разу, но суть разговора оставалась той же. А мне было плевать. Погода слишком изменчива, и беседами о смене ее настроений никому не угодить. Она была, скорее, фоном моего унылого существования, воплощением непостоянства мира, к которому я более ни имел никакого отношения.

Откуда-то справа доносились громкие удары стального сердца города и резкое шипение заводских труб. Индустриальный пейзаж не вызывал в душе пьянящего трепета. И все же, к едким запахам и шуму я относился, можно сказать, с теплотой. Что ни говори, а любовь к родным местам – вещь непреходящая. Даже если в душе решительно ничего не осталось – никаких человеческих чувств – такая любовь, как рубец на сердце, не пройдет никогда. Это придавало странную уверенность – окажись я никчемным человеком, на затерянном клочке земли, все равно буду знать, что хоть что-то было не зря. Ведь именно этот город я дополнял собой. Что, в конце концов, я мог дать прекраснейшему из миров, кроме своей жизни?

Я заварил зеленый чай с грецкими орехами. Горьковатое послевкусие прогоняло сон и помогало наводить порядок в мыслях. Это возвращало к временам работы в книжном магазине – бесконечно перекладываешь разбросанные книги туда, где они должны стоять. Было очевидно, что мое двадцать четвертое лето оказалось совсем не таким, каким я представлял его в начале года. Работа продавца и прежние планы представлялись историей из другой жизни, а последние два месяца, почти безвылазно проведенные в стенах очередной квартиры, превратились в новую, осязаемую реальность.

Конечно, я выходил из дома раз в несколько дней. Исключительно для того, чтобы запастись самым необходимым. Однако говорить о встречах или свиданиях не приходилось. Даже Марк – единственный человек, которого я однажды окрестил другом, исчез, когда я вернул ему любезно одолженные деньги. Друг? Скорее, товарищ. Тем не менее, знавший обо мне чуть больше остальных. А был ли я сам хорошим другом? Пожалуй, не из числа тех, о ком говорят «лучший». Правильнее - не совсем безнадежный.

До затворничества в моей жизни было достаточно и друзей, и любовных связей – все как у всех. Проблема заключалась не в количестве и качестве отношений в целом, а во мне самом. Я все время убеждал себя, что не мог дать взамен столько, сколько получал от других. Не мог, и все тут. Такой человек. Как бедные крестьяне поколениями расплачивались за милость хозяев, так и я годами старался вернуть хотя бы часть тепла, в котором купался от рождения. Порой казалось, что и нескольких жизней не хватило бы, чтобы отблагодарить окружавших меня людей.

За нынешнюю квартиру я заплатил на три месяца вперед. Арендатор с радостью вручил ключи и оставил меня наедине с собой. Я помнил лишь его оболочку – расплывшуюся, с бесформенным лицом и грузной походкой. Ни одежды, ни голоса, ни каких-то особых примет.

Связь с внешним миром отсутствовала. Телевизор был не более чем бесполезным ящиком Пандоры, колыбелью человеческих бед и беспомощности. С вырванным напрочь проводом он скромно заполнял пространство комнаты, неровными краями цеплял взгляд и только временами затягивал в пустоту экрана.

Одинокий человек двадцатичетырехлетней выдержки по имени Йен. Кем ты был на самом деле? Для кого-то ты был Ен, другим было проще сказать Ян. Но разве имя, этот набор звуков и букв, говорил что-то обо мне настоящем?

Почти год я пребывал в другой реальности, временами перемещаясь из одной квартиры в другую. Продолжал вращаться во вселенной чужих жизней, как бессмысленный обломок астероида. Иногда начинал говорить сам с собой, разбавляя тишину связными звуками. Порой вовсе забывал, какой был год, день недели и число. А о том, что происходило за пределами моей ограниченной реальности, не знал совсем. Был ли толк в подобном знании? На сей счет у меня было свое мнение. В какое бы время не забросила нас жизнь, за окном будет происходить одно и то же. Рождение и смерть, любовь и предательство, война и революция. Поменяйся земной шар полюсами, человеческая сущность не изменится никогда.

То, что я избегал окружающей действительности, страданий не приносило. Напротив, сознание постепенно утрачивало хаос, который, помноженный на суету жизни и отсутствие каких-либо целей, чуть не свел меня с ума. Когда-то я пытался догнать весь мир, бежать с ним наперегонки, и в итоге упал. Похоже, только одиночество и спасло меня.

Когда вас некому жалеть, боль перестает иметь значение.

После маленькой кухни зал, куда я перешел, показался огромной, нелепой коробкой. Снова заморосил дождь. Я закрыл глаза и прислушался к шепоту воды за окном - красоту природы можно увидеть даже с закрытыми глазами. Дождь шел всего несколько минут, но успел до краев наполнить меня спокойной уверенностью. Комнату затопила привычная тишина.

Я уставился на книжные полки напротив и неожиданно для себя удивился скудности обстановки. Единственным, что придавало этому месту какую-то живую атмосферу, были книги и вечно смятая постель.

В полумраке я прошел к стене и взял с полки сборник Уайльда. Читать не хотелось. Я просто схватился за книгу, как за руку исчезающего в толпе человека. Наверное, с надеждой. Застыл посреди комнаты, обезоруженный собственными мыслями. Прошелся взглядом по полкам, окну и балконной двери. Поглядел на старый шкаф и письменный стол, словно собирался впечатать их в память перед тем, как уйти. Но сделать этого я не мог. Я будто ждал кого-то.

Что-то было не так.

- Успокойся, - сказал я себе, - здесь никого и ничего нет. Все это нагромождение случайных мыслей.

Я развернулся и со страхом взглянул на себя в зеркало – с дверцы шкафа смотрел кто-то другой. Когда я приблизился, худой старик с седеющей бородой и лицом в глубоких морщинах, передразнивая, повторял мои движения.

- Кто ты? – беззвучно прошептали мои губы.

Старик ухмыльнулся, и похожая ухмылка растянулась и на моем лице. Затем он исчез, оставив вместо себя мое испуганное отражение.

Когда я отступил и оказался у окна, то понял, что сам повторял за стариком его движения. Треклятое воображение забавлялось как ребенок, игралось в этой комнате, пряталось по углам и незаметно пробегало рядом.

В меня будто бес вселился.

- Игра, говоришь?! – вскрикнул я, - не будет тебе никакой игры!

Я схватил кухонную табуретку и что было сил, ударил ею по отражению. Шкаф задрожал, зеркало разлетелось на куски и со звоном - своим прощальным вздохом - упало на пол. Отбросив ногой подвернувшийся стул, долгое время я не мог прийти в себя, не осмеливался приблизиться к груде осколков, словно то было мертвое тело.

Сожаление горечью оседало на языке и щекочущей болью начинало проникать внутрь. Растворялось в кипучей злости, желчью рвалось наружу и отдавалось в дрожащие руки. Я замел следы веником и, подбирая крупные осколки по одному, принялся вставлять их обратно. Для чего? Наверное, того требовала некая неизбежность, необъяснимая потребность взглянуть страху в глаза. Лицо, которое теперь принадлежало только мне, походило на разорванный коллаж, соединяющийся в единый образ усилием мысли. Воображение подбрасывало образ старика в осколки, но я игнорировал эту игру.

Пришло время сна.

В ванной я тщательно выбрился и принял душ. Отмыл с себя несуществующую грязь, отодрал липкий пот, покрывавший кожу как бесконечные слои папье-маше. Перед сном, в полной темноте, я успел услышать, что где-то в углу притаилось нечто, пришедшее с другой стороны.

Глава 2. Забытые сны.

Когда я открыл глаза, то не сразу понял, что настало еще одно утро в моей жизни. Сердце бешено колотилось. Казалось, стоит только вглядеться, и увидишь, как оно пульсирует под кожей. Голова норовила припасть к подушке, руки дрожали. Пока я приходил в себя, где-то негромко постучали. Недолгий, тревожный звук – в нем, тем не менее, различалось какое-то послание, словно зашифрованное азбукой Морзе.

Я через силу поднялся, проковылял к двери и посмотрел в глазок. На площадке никого не оказалось. Захлопнулась чья-то дверь. Наверное, женщина из соседней квартиры вышла проверить, все ли здесь в порядке.

Было чувство, будто я напился до чертиков и не мог стоять на ногах. Обрывки вчерашнего дня проплывали перед глазами, не вызывая никаких эмоций. Живот сводила судорога, а в горле стоял неприятный ком. Я осторожно прилег обратно и перевел дух.

Снова тот сон.

Что это могло значить?

Изучая небо за окном, я вдруг вспомнил о времени. Встал с кровати и уже твердой походкой переместился на кухню. Настенные часы показывали четверть одиннадцатого. Неужели дурные предчувствия – не плод воображения? Ноэль… Что с ней могло случиться? Ведь мы виделись только вчера утром. Она, как было условлено между нами две недели назад, приходила сюда каждый день ровно в десять и открывала своим ключом двери, возвращая меня из плена сновидений.

Стрелки переползали от одной цифры к другой. Что это – время? Быть может, жизнь – один нескончаемый день? Одно короткое мгновение, вспышка гаснущей звезды? Каков парадокс – часы измеряют то, чего для них не существует. Мы сами придумали время, дали ему механическое сердце, которое не останавливается никогда. Превратили его в судью и врага, наделили его поистине космической властью. Может наше стареющее тело и есть время? Мы прилетаем в эту клетку лишь на миг, называемый жизнью, чтобы узреть красоту мира, успеть насладиться ею. Тогда где же мы настоящие? Наверное, во снах. В мире, где слово «невозможно» - пустой звук.

Ожидание растянулось на тридцать кругов ада. В десять сорок пять я всерьез забеспокоился. Пойти к ней домой или подождать еще? Несколько минут простоял в полной нерешительности. Уложил набок густую челку, пригладил рукой растрепанные волосы. Натянул джинсы, теплый свитер, надел старые кеды и вышел из дома.

Ноги сами несли меня по полузабытому маршруту. Таинственный зов души, мостом раскинувшийся между нами, безошибочно вел меня туда, где жила Ноэль.

Я миновал несколько высоких арок, прошел через большой перекресток и спустился к остановке. Вокруг почти никого не было. На противоположной стороне улицы, обнявшись, шли двое школьников. Шли они явно не в школу. В нескольких метрах от меня, опустив голову, быстрым шагом прошел светловолосый парень. Я отметил его странную походку – он делал пять-шесть мелких шагов, затем приподнимался над землей и летел. Асфальт под ним продавливался как пластилин и превращался в темно-серую массу.

Я бросился в объятия первого подъехавшего трамвая. Двери с грохотом открылись, и я взбежал по широкой лестнице в вагон, который растворился в ту же секунду.

Трамвай шел по воде. Передо мной раскинулась река. Чайки неторопливо рассекали воздух, издавая пронзительные вопли. Завод на противоположном берегу, укутанный собственным дымным дыханием, гудел как исполинских размеров поезд. Гладкая поверхность воды напоминала желе. В сознании образовался вакуум, который я тщетно пытался заполнить мыслями. Когда кончалась одна мысль, судорожно подкладывал взамен другую, будто от этого зависела чья-то жизнь. Страх и бессилие сливались воедино. Вместе они обретали уродливые очертания двойника, который ликовал, загоняя меня в ловушки, подкидывая каждый раз тоску, в своем ужасе сравнимую с предсмертной агонией. Нужно было вернуться к истокам. Туда, откуда все началось.

Ответ, как и я, находился между абсурдом и здравым смыслом.

Слева возник старинный особняк, который вдруг обратился в знакомый дом. Ноэль! Это был ее дом! Многоэтажный, украшенный колоннами и лепниной, он предстал передо мной в мельчайших деталях. Только сегодня он стоял посреди заброшенного пляжа. Вязкое оцепенение отпустило, и я помчался вперед. Однако дом не спешил сдаваться, отодвигаясь все дальше и дальше по шуршащему песку. Я словно бежал на месте. Невидимый коридор отдалял от цели, отнимал силы, наполняя воздух отчаянием. Сжав в кулак последнюю надежду и выкрикивая ее имя, я продолжал бежать, и, о, чудо! залетел в подъезд. Задыхаясь, одолел четыре лестничных пролета и остановился у такой знакомой двери.

За ней звучала классическая музыка. Что-то прекрасное и необыкновенное, как сама Ноэль.

Настойчиво постучав несколько раз и, так и не дождавшись реакции, я собрался было уйти, как вдруг соседняя дверь ожила. Из раскрывшейся щели меня изучали глаза – изможденные, в складках морщин, они будто жили отдельно от тела. Я стоял, открыв рот, и наблюдал, как старушка, подобно змее, медленно просачивалась через проем. Ее растерявшее формы тело не держало голову, отчего та висела параллельно вытоптанному полу. Старуха подозрительно прищурилась, маленькими руками, похожими на куриные лапы, погладила платок и проскрипела.

- Вы кого-то ищете?

- Да, – растерянно промямлил я.

- Кого-то конкретного? – вытягивала она из меня ответ.

- Вашу соседку, – я сглотнул слюну, вслушиваясь в пугающий треск ее голоса. - Ноэль.

- Ноэль? – механически повторила она и поглядела куда-то поверх моей головы. Втянула плечи, и, выдержав паузу, выдохнула с кривой ухмылкой. – Не знаю, что и сказать. Вы уверены, что ее ищете за этой дверью?

- Она должна была прийти сегодня… - продолжил я неуверенным голосом, - я не дождался и сам пришел к ней.

- Кхе-кхе… - она ткнула морщинистым пальцем в дверь квартиры, зашевелила бесцветными губами, подбирая слова. – Молодой человек! Вот уже двадцать лет здесь никто не живет! – оглушила меня старуха и застыла.

Я забыл, как дышать.

Сумасшедшая опера из слов и классической музыки снова и снова проносилась надо мной, сбивая с ног. Голосовые связки задрожали.

- Но… - замотал я несогласной головой и прижался ухом к холодной двери, - классическая музыка! Вы слышите ее? Там кто-то есть!

- Мальчик мой, - почти шепотом перебила старушка, - ты найдешь ее когда-нибудь. Музыка и есть ключ к двери, за которой окажется твоя Ноэль. Однако за этой дверью ее нет, можешь мне поверить. Эта квартира пуста, как старый гроб.

Обратный путь я не помнил.

Бежал?

Полз на четвереньках?

Шел дождь или нещадно палило солнце? Были вокруг люди, или я остался один на один с тем миром, что сотворила моя больная фантазия? Все обратилось в немое кино и потеряло надо мной власть. Я сам стал Жизнью и Смертью, но не мог понять, где должен был остаться. Боль разрывала на куски, а это означало, что я выбрал жизнь.

У приоткрытой двери никого не было. Сердце сжалось от избытка эмоций. Как только нога ступила за порог, я запутался в плотных шторах, потерял равновесие и упал. Некто грубо поднял меня, вытолкнул вперед и усадил на стул на самом краю сцены. Зал, освещенный десятками софитов, был пуст. Через мгновение из-за кулис потянулись музыканты со своими инструментами. Не спеша устроились на ложе, разложили в пюпитры ноты и обменялись порцией фраз. Казалось, они не говорили, а разжевывали слова и плевали их в лицо друг другу. Настолько невнятны и сбивчивы были их голоса.

О том, что я был здесь, среди них никто понятия не имел. Женщины в черных платьях до пола, мужчины в безупречно отглаженных фраках. Зрители появились чуть погодя – безмолвные, с каменными лицами. Когда все уселись на места, возник дирижер – высокий, седовласый мужчина. Уверенной походкой прошел на середину сцены, поклонился залу и, обернувшись, кивнул мне. От удивления я даже не шелохнулся. Позади меня выросли двое молодых парней – один поставил пюпитр с нотами, другой вручил виолончель. Я понял, что иного выбора у меня, увы, нет. Одна из ролей в этом безумном спектакле принадлежала мне. В заголовке значилось «Эдвард Григ. Пьеса к драме Генрика Ибсена «Пер Гюнт». Название до боли знакомого репертуара резало глаза.

Сюита «Утро» отсутствовала, и начать предстояло со «Смерти Озе». Я настроился и ощутил давно забытую тяжесть инструмента. Прижал к себе, как стан любимой женщины, и заиграл на струнах ее души. Мелодия лилась тихо и неотвратимо. «Смерть Озе» плавно перешла в «Танец Анитры». При первом аккорде на сцену выпорхнула изящная балерина. Шелковая ткань платья ласкала ее маленькое тело. Она летала и только пуанты, словно цепи, держали ее на земле. Как же искренен и беззащитен человек в служении искусству! Анитра сменилась вереницей ужасных гномов и троллей. Сюита «В пещере Горного короля» накрыла своих слушателей как гром среди ясного неба. Горбатые, с жуткими гримасами уродцы кружились в исступленном танце. Еще немного и измученная смычком душа инструмента выскочит наружу и зал, пропитанный музыкой, превратится в настоящую пещеру. Лица зрителей растворятся, и темные двойники хороводом унесутся в подземелье.

В порыве эмоций показалось, что оркестром дирижировал сам Эдвард Григ. Горный король, взмахом руки управлявший всем, что его окружало. Хозяин собственной фантазии, одурманенный божественной властью извлекать музыку.

Из моих пальцев сочилась черная кровь, но остановиться я не мог.

Спасение пришло с «Песней Сольвейг». Милая, верная Сольвейг.

Появилась женщина в длинной мантии. Лицо ее было скрыто большим капюшоном. Когда началась сольная партия, она скинула одеяние и расправила плечи. Из-под ее белоснежных волос рождалось голубое, как небо, платье.

Зима пройдет,

И весна промелькнет,

Увянут все цветы,

Снегом их заметет,

И ты ко мне вернешься –

Мне сердце говорит;

Тебе верна останусь,

Тобой лишь буду жить.

Ко мне ты вернешься,

Полюбишь ты меня.

От бед и от несчастий

Тебя укрою я.

Если ж никогда мы

Не встретимся с тобой,

То все ж любить я буду

Тебя, о, милый мой!

В руках я держал распиленную надвое кровоточащую виолончель и огромное лезвие вместо смычка.

Лебединая песня была спета. Женщина развернулась, посмотрела на меня в упор и упала. Замертво.

Глава 3. Белое пятно.

III

Прошлое перестало существовать. Вся жизнь замкнулась в единой точке, на моменте болезненного пробуждения.

Кто я?

Откуда?

И что здесь делаю?

Я не хотел этого знать. Тень отделилась от тела. Прежний я остался на другом краю пропасти. Пустота затягивала мою никчемную оболочку, последние крупицы человеческого, что еще оставались во мне. Боль от пробуждения смешивалась с горькой болью потери, и впервые сердце казалось такой непосильной ношей.

Я лежал в постели, глядя на бесцветный кусок неба за окном. Ничего удивительного в том, что мир для меня потерял все краски. Даже у слез не осталось вкуса.

Вконец обессиленный, я просто перебирал в мыслях все образы, оставленные Ноэль. Как мы могли встретиться вчера утром? Как она могла приходить сюда каждый день? Ведь я, черт возьми, потерял ее год назад! Ровно год назад мы виделись в первый и последний раз.

Нет, она не умерла. Она хотела убить меня.

Своим исчезновением умертвила мое сердце, обратив его в пепел. А теперь продолжала являться не то во снах, не то в реальности, навевая воспоминания о нежном бархате ее губ, о том, что и в моей жизни было место любви.

Тело невольно напряглось. Откуда-то из глубин поднималось парализующее вожделение. Дыхание участилось, стоило только вспомнить наш единственный поцелуй. Тогда, как и сейчас, мне казалось, что некоторые вещи случаются с нами лишь однажды.

Был поздний вечер. Тени колыхались на ветру, а улица утопала в неестественно желтом сиянии фонарей. Сквозь пыльное небо сияла горстка звезд. Шаги Ноэль были тихими и осторожными. Время от времени она поправляла свои очки и, оборачиваясь в мою сторону, смущенно улыбалась. Мы перешли дорогу и с молчаливого согласия спустились в парк. На полпути она обвила мою ладонь длинными, холодными пальцами. Я смутился так, будто впервые в жизни ощутил нежность женских рук. После пары шагов она остановилась. Вопросительно обернувшись, я пытался разглядеть спрятанный за темным стеклом взгляд. Она помотала головой, мол, все в порядке.

Подошел ближе, снял шерстяной свитер и накрыл эти худые плечи. Бледные губы ее дрогнули. Я поправил выбившиеся пряди и провел рукой по ее фарфоровой щеке.

Ноэль обняла меня с тем трепетом, каким укачивают на руках малое дитя, прижалась к губам и затем, дав почувствовать жар своего дыхания, поцеловала еще раз. Я гладил ее роскошные волосы и думал о том, что прежде ни один поцелуй не вызывал во мне желания любить и отдавать любовь.

- Закрой глаза, - попросила она шепотом, - и сосчитай до десяти!

Я настроился на тайну и по порядку начал выдыхать числа.

- Один… два… три…

Слова смешивались с ветром и листьями шелестели над моей головой.

- Четыре… пять… шесть…

Мириады звезд неслись по Млечному пути, звездопадом проливались на землю, просыпая в синее небо осколки метеоритов. Я не загадал ни одного желания. Я был настолько благодарен, что не смел просить о чем-то еще.

- Семь… восемь…

Такую же простую, безусловную радость я ощутил, когда однажды в детстве впервые разглядел узоры снежинок. Это же не снег! – вскрикнул я тогда. - Я держу в руках звезды! Так вот где они падают и умирают!

- Десять…

Пробуждение, одиночество и смятая постель…

Не в состоянии отогнать нарастающее возбуждение, в полном бессилии, я накрылся одеялом и предался воспоминаниям о событиях, которые происходили в том мире, где остались только Ноэль и я.

Совершенство ее тела будоражило сознание. Я протянул руку и осторожно погладил эту холодную, словно мрамор античной статуи, кожу. Медленно, кончиками пальцев провел меж холмов ее грудей воображаемую дорожку. Приложил ладонь и почувствовал, как бьется сердце ангела – птица в золотой клетке. Я покрывал ее тело поцелуями, мимолетными прикосновениями пытался запечатлеть всю ту любовь, что не мог выразить словами. Она, как струны виолончели, на которой я когда-то играл, отзывалась на каждое движение. Ее вздохи звучали безупречнее любой симфонии. Чудный цветок, благоухающий молодостью и красотой, имел ли я право сорвать тебя и унести с собой?

Я хотел остаться в тебе, остаться навеки, раствориться и умереть, лишь бы не терять эту любовь. Пусть я был не достоин тебя. Пусть был жалок и порочен, нищий до любви, не способный отплатить тем же. И все же я готов был отдать всего себя и свою жизнь тебе.

Одной тебе.

Чем закончилось наше призрачное свидание, я так и не узнал. Посреди своих фантазий провалился в глубокое забвение, в короткий, без видений сон. Проснувшись, почувствовал небывалый прилив сил. Темная энергия пленила меня, растекалась по телу и вела вперед. Часы показывали двадцать пять минут десятого. За окном, впервые за последнее время, выглянуло солнце. Я с удовольствием потянулся и ступил на прохладный пол. Заправил постель и открыл балконную дверь - освежающий поток воздуха промчался по квартире и исчез где-то в дверях. Я умылся и переоделся в легкие брюки и рубашку.

Вылил скисшую заварку, вскипятил чайник и заварил, как всегда, зеленый чай. Сделал глоток и еще долго стоял у окна, наблюдая, как кроны старых деревьев кивают новому дню. В голове навязчиво крутилась одна мысль – где я находился на самом деле? Какая из реальностей должна была приниматься мной как единственно верная? В какие-то моменты пробирало сомнение – существовала ли вообще Ноэль, была ли моя прошлая жизнь настоящей? Возникало чувство, будто с пробуждением вчерашний день уходил безвозвратно и беспощадно, как уходит из нас жизнь.

Самым удивительным было то, что воспоминаний во мне почти не оставалось. Все-таки у людей должна быть такая вещь, как память. Мои же воспоминания превращались в отдельную реальность, параллельную вселенную, где время не измерялось механизмами и равными друг другу частями, а было подобно бурной реке – поток неотвратимости, не оставляющий никаких шансов.

Внезапно я понял, что упустил что-то. Некую важную деталь, кусочек паззла, без которого не получится уловить смысл сложенной картины. Попытался восстановить все, что происходило со мной до сегодняшнего дня, но вместо этого почувствовал, как в жилах застучал животный страх. В горле пересохло, спина покрылась холодным потом. То, чего я боялся, сидело прямо здесь, во мне или в одной из этих комнат, и бежать было некуда.

Моя память абсолютно пуста.

Все, что я знал о себе, все, что когда-либо происходило, вмиг стало похожим на неприметный чемодан со старыми фотографиями, от которого, ко всем прочим бедам, потерялся ключ.

В панике я заглянул в глаза единственному человеку в этой квартире – худой, с густыми темными волосами, зачесанными набок. Нос прямой, глаза цвета моря.

Мы долго смотрели друг на друга, пока на полотне беспамятства не начал вырисовываться образ – так художник делает первый набросок своей работы. Легкими движениями обозначается контур, оживают черты. Однако, как я ни старался разглядеть, картина обращалась светлым пятном, источая необъяснимое тепло.

Вчера, а может быть сегодня, здесь кто-то был. Это очевидно. Каждый человек оставляет после себя едва уловимое ощущение присутствия, свое особенное тепло.

Я был не одинок. От мысли этой на душе стало легче.

Солнце поднималось все выше, ослепительные лучи и блики передвигались по стенам как диковинные звери. Я бросился обыскивать квартиру. В шкафу обнаружились стопки чужих вещей, полотенца и комплект постельного белья, свернутые подушка и одеяло. Костюмы висели вперемежку с женскими платьями, а на коробках с обувью лежал легкий плащ.

Книги на полках выглядели так, будто их только что купили. Я взял одну из них – действительно, они все были новыми, - книга с хрустом раскрылась, приглашая окунуться в новую реальность.

- Нет, спасибо, – сказал я про себя, - мне бы со своей разобраться.

Ни листка, ни ручки на письменном столе не оказалось. Никакой сумки, документов – ничего, что хоть как-то указывало бы на личность того, кто тут жил. Кухня прибрана, на столе кружка с остатками все еще теплого чая. В холодильнике целая решетка яиц, подсохшая буханка хлеба и банка консервированной фасоли.

Я вернулся в комнату, присел на подлокотник дивана и заметил странную картину на стене – в раме уместилось небольшое деревце. Тонкий ствол облепили с десяток, может два, бабочек. Каждая со своим неповторимым узором и удивительными оттенками. Даже самое засохшее дерево – пронеслось вдруг в голове – раз и навсегда потерявшее тяжесть листьев, еще продолжает жить. Бабочки принесли с собой надежду, взмахом крыльев возвратив шелест давно потерянной молодости.

Не успел я подумать о чем-то еще, как за входной дверью зазвенели ключи. Сомнений быть не могло – открывали именно мою дверь. Некто тихо вошел, сделал пару шагов и снял обувь. Кинул связку ключей в сумку и поднял шуршащий пакет.

Послышались шаги по коридору. Не зная, как реагировать, я просто ждал.

- Йен, ты дома? – спросил женский голос.

Шаги на кухню, открытая дверца холодильника, звуки укладываемых продуктов, закрытая дверца холодильника. Пауза и движение в комнату, где нахожусь я.

В голове вертелось светлое пятно, отчаянно пытаясь что-то сказать.

И тут меня осенило.

- Ноэль!

Это имя эхом пронеслось в моем пустынном сознании.

Женщина вошла в комнату мягко, как входит кошка. Широко улыбнулась и, приблизившись ко мне, одарила теплым поцелуем в губы. Я до головокружения вдохнул ее запах, прежде чем осознал – это была не та, которую я помнил. Имя Ноэль повисло в тишине комнаты как прощальная молитва над кладбищем.

- Какая Ноэль? – темные глаза незнакомки обиженно сощурились. Определенно, она умела очаровывать одним только голосом. – С тобой все в порядке?

Я открыл было рот, нервно оглядываясь по сторонам, но не смог ничего сказать. Секунд десять она терпеливо ждала ответа, отступила на шаг и прислонилась к дверному косяку. В этом ожидании чувствовалось напряжение.

Мы продолжали смотреть друг на друга, не произнося ни слова. Движения ее ресниц напоминали полет бабочки – легкие, немного резкие, но не лишенные грации. Шифоновое платье с крупными цветами было похоже на прозрачные крылья. Неожиданно я ощутил себя тем самым засохшим деревом, на которое прилетела одна из психей. Интересно, кто написал эту картину и откуда она взялась?

- Я помешала тебе? – спросила она.

- Ты? – переспросил я. – Мне?

- Если да, то прости.

Голос ее доносился из-за спины. Как она успела оказаться там? Когда я обернулся, она глубоко вздохнула и, после короткой паузы, упрекнула.

– Ты обещал вернуться через пару дней, а сам пропал почти на неделю.

- На неделю? – я будто ослышался.

- Да, сегодня как раз седьмой день, - она удивилась моему непониманию. - Я ждала тебя, а потом подумала – вдруг с тобой что-то случилось? Что с тобой?

- Не знаю.

- Кто такая Ноэль? – стараясь не смотреть на меня, она потянулась к сумке за плечом и достала оттуда маленькое зеркальце – похоже, первое, что попало в ее бледную руку. Расправила покрывало на постели и тихо присела. – Если у тебя кто-то появился, давай поговорим об этом сейчас.

- Нет, - очнулся я, - погоди. У меня никого нет.

- Да? – наверное, она ожидала услышать другой ответ.

- Я… Мне снились странные сны. Что-то произошло со мной, как будто память отшибло.

- Иди ко мне, - протянула раскрытые ладони.

Я еще не готов был сделать шаг навстречу.

- Кто я? Откуда эта квартира? И ты…

- А Ноэль?

- Это имя первым всплыло в моей памяти. Подумал, что Ноэль и есть ты, - я с трудом пролепетал все это, энергично жестикулируя руками. Было похоже, будто я изъяснялся на ломаном иностранном.

- Да что с тобой такое?

Незнакомка округлила глаза, несколько раз быстро моргнула и, откинувшись на кровати, громко расхохоталась. Ее смех был настолько естественным и заразительным, что я невольно улыбнулся и впервые пригляделся к ней. Это была красивая женщина – невысокая, стройная, с миниатюрными ступнями и ладонями. Талия четко очерчена, крупная для такой фигуры грудь туго обтянута цветастой тканью. Ее темные, завитые локоны едва доходили до плеч. Зубы ровные, неестественно белые.

- За это я тебя и люблю, - хихикнув, сказала она. Выпрямилась и снова протянула руку, приглашая присесть рядом. Когда я подошел ближе, она с силой схватила протянутую в ответ руку и повалила меня на постель. Села верхом и поцеловала, на этот раз с явной надеждой на продолжение. – Ты такой чудной, прямо как я. И такой красивый. Никогда не устану повторять это.

Ничего красивого в себе я не видел, хоть убей. Просто молча согласился и посмотрел в глаза этой влюбленной женщине. Взъерошив мои без того растрепанные волосы, она продолжила уже шепотом.

- Йен, ты такой необыкновенный.

Несмотря на непосредственную близость и всю красоту этой хрупкой женщины, я не испытывал ни малейшего возбуждения. Лежал как тряпичная кукла, надеясь хоть на какую-то зацепку. Найти бы этот загадочный ключ и отпереть умирающие воспоминания. Поняв, что мои мысли были заняты совсем другим, незнакомка спрыгнула с кровати и двинулась в коридор.

- Собирайся!

- Зачем?

- Поехали домой.

Домой…. У нас есть дом? У меня есть дом?

Глава 4. Жёлтое платье.

IV

Юстина Бернар.

Так значилось на регистрационной карточке, прикрепленной к стеклу автомобиля.

Когда мы сели в машину, я отчетливо вспомнил, - вчера приходила другая женщина. Приходила та, которую я действительно ждал. Возможно, именно из-за нее я пропал на неделю и сидел затворником в этих четырех стенах. Проблеск логики и здравого смысла пролились на душу исцеляющим бальзамом. О своих догадках распространяться не стоило и задавать лишних вопросов тоже.

- Ты все-таки что-то скрываешь, - заявила Юстина и повернула ключ зажигания. Машина обозначила движение, а я по-прежнему молчал.

Не дождавшись моей реакции, она продолжила.

– Знаешь, что одновременно пугает и притягивает в тебе?

Я повернул голову в ее сторону, демонстрируя интерес.

- Никогда не знаешь, шутишь ты или говоришь всерьез, неважно в чем.

Теперь я глядел на нее во все глаза – похоже, эта женщина знала обо мне больше, чем я мог себе представить. В манере ее речи не было неприятной тени нравоучения или чувства превосходства, она выдавала информацию фактами, будто размышляла о давно известной всем истине.

Юстина жила в частном секторе на одной из отдаленных улиц. Двухэтажный дом из природного камня с непривычно крупными для него окнами был построен почти у самой воды. Следующий особняк, похожий, но более скромный, располагался примерно в ста метрах.

Мы въехали через кованые ворота и припарковались около небольшой ухоженной клумбы с яркими цветами. Дом окружал огромный сад, который больше походил на опушку дикого леса. Над нашими головами скрипели старые ветви, а где-то среди них переговаривались сороки.

- Ужасное имя, правда? – спросила она, заметив, что взгляд мой, блуждая, опять зацепился за карточку на лобовом стекле.

- Ничего ужасного, - ответил я.

- Да кого сейчас так называют? – усмехнулась она и пошла к широкой лестнице.

- У каждого поколения свои имена, - выдал я чью-то мысль.

– Сколько живу, - продолжала она, - до сих пор не могу привыкнуть.

- Йен звучит не менее странно, - вставил я и отметил, что Юстина принадлежала к таким людям, которые видят всех насквозь, и пытаться врать им или утаивать от них что-то, даже собственные мысли – гиблое дело. – Мне нравится твое имя.

- Спасибо, - обернувшись, Юстина улыбнулась глазами и спросила, – там что-нибудь есть? Я видела, как ты задержал взгляд на почтовом ящике.

Я отрицательно покачал головой, поднялся на оставшиеся ступени и послушно последовал за хозяйкой, стараясь побороть свою скованность.

Стены фойе были увешаны картинами. Одна из них мгновенно завладела моим вниманием. С конца длинного, светлого коридора на меня смотрела девочка в желтом платье. Остальные картины притворились нелепыми кляксами, потеряли всякое волшебство, созданное кистью творца.

Ее тонкие, как стебельки, руки были согнуты в локте, пальцы небрежно прижимались к молочно-белым клавишам рояля. Движение губ застыло на полуслове. Волосы белее снега, украшенные венком из алых маков, ниспадали до самого пояса. Я приблизился к изображению и ощутил, как по коже пробежали мурашки. Глаза девочки были плотно закрыты. Отчего же тогда казалось, что она смотрела прямо в душу? Образ этот будто заключал в себе весь неповторимый и величественный дух искусства. Я глядел на это чудо, вслушиваясь в глухие удары своего сердца. Своего ли? Может я, лишенный памяти, того серого пятна, именуемого прошлым, стал бездушнее и мертвее тени? Мы виделись впервые, но закрыв глаза, я вдруг увидел ее ясный взгляд и смущенную улыбку. Эти зрачки, словно черная дыра, затягивали в свою глубину. Вокруг них созвездиями раскрывалась неведомая галактика с голубым сиянием.

Неземная.

Сотканная из миллиарда звезд.

Я имел неосторожность улететь в твою вселенную.

Завороженный, я в какой-то миг даже испугался, что девочка вот-вот откроет глаза, встанет со стула и, обретя плоть и кровь, сойдет с холста. Когда на мое плечо легла чья-то рука, я вздрогнул.

- Она многих пугает, – прижавшись ко мне, прошептала Юстина. – Хочу перенести ее на второй этаж, к старым картинам.

- В ней чувствуется притягательность смерти, - признался я.

- Ты заметил?

Заметил? Нет, я почувствовал.

- Уверяю тебя, - сказала Юстина, - это не пост-мортем. С ума сходить еще рано.

- Постой, - от резкого вздоха защемило в груди. – Она так прекрасна. Думаю, не стоит убирать ее. Здесь, - обвел я рукой огромное фойе, - без нее будет пусто.

Мои слова развеселили Юстину.

- Хоть чему-то в мире бог подарил бессмертие, да? Мы умрем, а она так и останется сидеть на этом стуле.

- Слышишь? - я прислушался к застывшим над клавишами тонким пальцам. Где-то на задворках памяти эхом пронесся знакомый аккорд. Легкое минорное трезвучие, как три самых важных слова, что-то говорили мне.

- Что? – не поняла Юстина и поспешно добавила, - пожалуй, ты прав, оставлю ее здесь.

«Пожалуй, ты права, останусь здесь».

- Неважно выглядишь. Пойдем ужинать?

- Кто она? – я не смог бы двинуться с места, не узнав этого.

- Муза, - услышал я в ответ.

- Твоя?

– Мы с тобой братья по несчастью, да? Меня оставила Муза, а тебя Мнемозина. Одно хуже другого. Пойдем скорее, иначе остынет все, - она с силой потянула меня за стол.

Я послушно поплелся за удалявшейся фигуркой Юстины, не переставая удивляться изысканности интерьера. Резкий контраст между внешним обликом дома и внутренней обстановкой вызывал недоумение. Снаружи – серое и довольно мрачное здание, а внутри – уменьшенная копия роскошного дворца. Я представил обратную картину и понял, что красивый фасад может скрывать что угодно, однако рано или поздно гниющий под ним фундамент даст о себе знать.

Так же и с людьми.

Аромат еды, свист чайника и звон посуды наполняли дом уютом. Кухня была настолько просторной и необычной, что казалось, словно кто-то по ошибке поставил сюда обеденный стол и плиту. На стенах висело несколько черно-белых фотографий – дорожки, по которым люди на миг возвращаются в прошлое.

- Насчет Музы и Мнемозины я не шучу, - продолжила тему Юстина, равнодушно отправив в рот ложку салата и отпив из бокала красное вино. Я проделал то же самое – съел ложку салата и сделал глоток. Нос непроизвольно сморщился – обманчивая сладость винограда неприятно растекалась во рту, оставляя за собой лишь горечь. – За все данное нам когда-нибудь надо платить. Ты что скажешь по этому поводу?

- Платить чем? – тема сменилась так неожиданно, что я едва уловил сказанное.

- Хороший вопрос, - она кивнула. – Жизнью платить.

- Дорого.

- Согласна. Но для чего иначе дана нам жизнь, как не для оплаты права на нее?

- Так что же получается? Дар или право?

- Ага! – обрадовалась, что зацепила меня, - вот тут и сидит несправедливость! Жизнь – это дар. И где логика? Разве подарки дарят, чтобы вернуть их через какое-то время или за ненадобностью?

- Может жизнь отбирают тогда, когда человеку уже нечем платить?

- Ну да, все строго по порядку: сначала забирают молодость, потом мечты, близких людей и, наконец, саму жизнь.

- А что, вполне справедливо. Нет? - сказал я, - Пришел в этот мир ни с чем, и уйдешь ни с чем.

- Может быть, может быть. Скорее всего, смерть – та самая справедливость, о которой человек грезит всю жизнь.

Юстина замолчала и залпом осушила бокал. Зажмурилась, посмотрела на меня так, будто все это сказал я, а не она втянула меня в этот разговор.

Я снова зашлепал губами, не зная, что сказать. Изо рта моего вместо слов посыпались крошки хлеба.

- Какой ужас, прости, - я схватился за бокал, чуть не опрокинув тарелки.

Она снова округлила глаза и, будто специально выждав несколько секунд, с чувством расхохоталась. Я с улыбкой ждал, пока она успокоится. Густо накрашенные глаза превратились в щелочки, на щеках выступили едва заметные ямочки. Как ни крути, а искренность украшает женщину не меньше, чем красивая одежда или драгоценности.

А что если это единственное, что останется с нами в старости? - подумал я. - Зачем притворяться, когда у тебя не остается иного выбора, кроме как ценить жизнь?

Я заметил на ее безымянном пальце золотое кольцо – никаких других украшений на ней не было.

- Я даже забыла, о чем мы говорили, - призналась она, просмеявшись.

- Кто такая Мнемозина?

Юстина глубоко вздохнула и спрятала улыбку за напускной серьезностью. Через несколько секунд ее лицо приняло тревожное выражение.

- Кто такие музы, ты, должно быть, знаешь.

Я кивнул. Кажется, ко мне возвращалась способность мыслить.

– Мнемозина в древнегреческой мифологии олицетворяла собой память. Кстати, она мать всех муз, которых родила от Зевса. Обладает Всеведением – знает все, что было, есть и будет.

Сделав глоток, я внимательно ожидал продолжения.

– Между нашими потерями есть какая-то связь, не находишь? В общем, образно говоря, эта дамочка по имени Мнемозина пришла и взяла себе твою память. На какое время и для чего, непонятно.

Похоже, мой ужин на сегодня состоял из порций информации, которые я никак не мог переварить.

- А если отбросить образы?

- Может, ты сам этого хотел? – ответила вопросом на вопрос Юстина. – В твоей голове или воспоминаниях есть нечто, что обретают или теряют не по своей воле. Человек - все еще воплощение чего-то большего и управлять всем в этой жизни ему не дано. Если отбросить образы, то… - она многозначительно помолчала, – скажу, что не знаю, кто ты на самом деле. Йен Кавинский – твое ненастоящее имя. Мы оба ничего не узнаем, пока к тебе не вернется память. Если вернется.

Юстина закрыла лицо руками. Тяжесть последних слов придавила ее к поверхности стола. Я смотрел на эти красивые руки и чувствовал, как в легких кончался воздух. Очень может быть, что я все еще вращался в чужой вселенной.

Глава 5. Всё ещё человек.

V

Готовы ли мы к свободе? К свободе настоящей, не прикрытой фальшью и торжественностью слов? Лишенной формы и смысла, как вечный скиталец ветер, бесплотный дух нашей планеты, обитавший здесь до начала времен? Когда я вкусил то, к чему слепо шел все это время, то осознал, насколько был слаб и безволен, насколько тонки и ненадежны были стены моей крепости. Чувство ненависти, смешанное с жалостью и обидой, сжимало в своих смертельных объятиях так, что было трудно дышать. Я стоял на крыльце дома, встречая смешки набегающего ветра, и не сводил глаз с костлявых рук многолетних вязов. Земля сменяла свой наряд – на небо сползала темная вуаль ночи, усеянная бриллиантами звезд. Человек – все еще воплощение чего-то большего и управлять всем в этой жизни ему не дано. Так сказала Юстина.

Я все еще человек, - подумал я. - Пусть бессильный и пустой, лишенный всего, чем был наполнен. Однако под моими ногами еще возникала дорога, мир не сбросил меня со счетов, а время продолжало измеряться биением сердца. Чтобы стать подобным ветру, не нужно обращаться в пепел, - решил я. - Пока есть надежда, есть шанс обратиться в смертную птицу и принять полученную свободу. Нужно лишь отрастить крылья и научиться летать. Где-то в темноте сада вторила мыслям неназванная птица. Вместе с ветром она доносила до меня слова старой, как виниловая пластинка, песни.

Blackbird singing in the dead of night Take these broken wings and learn to fly All your life You were only waiting for this moment to arise.

Что-то с трепетом отозвалось внутри, но тут же исчезло, как мелкая рябь на поверхности глубокой реки. Когда я вошел обратно в дом, то нашел Юстину в зале. Она сидела на громадном диване, подперев рукой подбородок, и держала какую-то книгу почти у самого носа.

Пошатываясь от усталости и навалившихся мыслей, я пересек комнату и присел с ней рядом. Она отложила книгу и, еле дыша, прильнула ко мне всем телом. На ней было простое хлопковое платье, которое до бедра обнажало ее миниатюрные ноги. Я крепко стиснул эту женщину в объятиях, удивившись своей искренности. Наверно, необходимо было почувствовать чье-то тепло рядом. Юстина стала спасительным маяком в бушующем океане моей жизни и я был благодарен за это. Сколько мы просидели так, согревая друг друга от холода наших душ, я так и не понял. За окном стояла тихая ночь. Сон не шел – слишком много информации, в которой нельзя было разобраться до того, как придет время. Юстина молчала, и, похоже, тоже не собиралась спать. От тепла и приятной мягкости ее тела меня охватило чувство вины.

- Прости, что я так повел себя. - За что простить? – коснулась губами моей щеки. - Я оставил тебя одну. - Все в порядке, - тихо ответила она. – Главное – мы опять вместе. - Я ужасен, - мне хотелось принизить себя, оправдать свое поведение любыми способами. - Не знаю, что делала бы я, окажись на твоем месте, – она подняла голову и слабо улыбнулась. Затем встала, на цыпочках прошла к старомодному шкафчику с книгами и достала оттуда нечто похожее на альбом для эскизов. - Пластинка? – я ошарашено уставился на ее довольное лицо. – Откуда? – Сейчас все можно найти, вопрос лишь в деньгах и желании. Я наслаждался пластикой ее движений. Она резко развернулась на носках, так, что воздушный купол платья завернулся вслед за ней, открывая моим глазам красивый изгиб бедра. - Проигрыватель достался от отца, - продолжала она. - Эти несколько пластинок тоже, кстати, самые любимые. Всегда держу их под рукой, чтобы послушать, когда появится настроение. Надеюсь, тебе нравится классическая музыка? - Нравится – не то слово. Я боготворю ее. - Даже так? – Юстина с нескрываемым удовольствием извлекла из конверта пластинку и аккуратно уложила ее на проигрыватель. Легким движением опустила иглу и замерла на несколько секунд. - Сейчас ты услышишь «Картинки с выставки» Мусоргского, «Старый замок» в исполнении Святослава Рихтера.

Она села обратно рядом со мной и напряженно вслушалась, будто находилась на выступлении оркестра. Чувствовалась игра виртуоза – в каждом касании звучали горесть и печаль, пропущенные через себя эмоции композитора.

- Он посвятил эти фортепианные пьесы своему другу, художнику Гартману. Правда, здорово, когда память о человеке облекают в музыку? - Да во что угодно, - добавил я. - Образ любого человека, запечатленный в искусстве, будет жить вечно. А человек жив, пока о нем помнят.

Не находя правильных слов, я молча закивал головой. Музыка взяла паузу. Юстина снова встала, сняла пластинку и вытащила с полки еще две. Уложила первую, так же аккуратно опустила иглу. Остановилась у окна и, выпрямив спину, уставилась в противоположную стену. Я удивленно обернулся, проследив за ее взглядом, но ничего не увидел. Тогда она медленно развела руки и беззвучно запела, подражая оперной певице. Я не разбирал ни слова, однако игра Юстины говорила сама за себя. Женщина, несомненно, пела о любви и своих чувствах. Я понимал, что это была милая забава. Я должен был улыбаться, но не мог. Ее красивое лицо корчилось от чужой боли так, словно это была ее собственная боль. Меня со страшной силой затягивало в жизнь этой необыкновенной женщины и сопротивляться тому не было сил. Пластинка продолжала вращаться, а я ощущал, что становлюсь частью ее мира. Представление закончилось. Юстина, не двигаясь, ожидала моей реакции. В легкие вернулся воздух, и я, глупо улыбаясь, одарил ее аплодисментами. Она неуклюже поклонилась и плюхнулась рядом со мной.

- Мне понравилось, - обнял ее за плечи, - у тебя необычайный талант. - Спасибо! – ее щеки пылали. - Когда-то мечтала стать актрисой. Маленькой мне больше всего нравилось дурачиться перед родителями, изображая всяких певцов и музыкантов. Они были в восторге! – Юстина резко переменилась в лице и поджатыми губами выплеснула. - Как жаль, что я стала не тем, кем они хотели меня видеть.

И замолчала. Я поражался той скорости, с какой менялось ее настроение.

- Ария «Пиковой дамы» из оперы Чайковского, - вновь спустившись из своих фантазий, сказала она. - Сильная вещь. Отец как-то говорил, что нет ничего лучше боли. Ведь только из нее рождаются шедевры. Ты как думаешь? - Трудно с ним не согласиться. Но…- меня кольнула эта мысль. – А как же любовь? Под ее началом вышло столько прекрасного и возвышенного. - Смотря, что считать любовью. – Юстина вытянула руки и посмотрела на свои пальцы. – Разве любовь не есть боль? Действительно. - С другой стороны, если верить Фромму, в нашем мире любовь давно превратилась в рыночные отношения, где обязательно должна быть выгода. Каждый человек, словно товар, обязан соответствовать каким-то критериям, не только личным, но и общественным. Когда большинство требований сходятся, мы соглашаемся приобрести отношения с выбранным партнером. В итоге любовь приравнивается к сделке. - Постой! – замотал я возмущенно головой. – Этот Фромм подменяет понятия – любовь и брак. Соглашусь, брак, возможно, держится на расчете. Но любовь? Есть ли у нее материальное мерило? - Я соглашусь с тобой, – кивнула Юстина, – любовь часто приводит к браку. Иногда брак действительно случается по любви. Но посмотри - половина пар расходится так скоро. Притом в большинстве случаев врагами. И только браки по расчету, как лишенные фактора случайности, честны и продолжительны. - Что ты хочешь этим сказать? – смутился я, пытаясь стряхнуть с себя неприятные слова. - Мы не готовы тратить время, свою единственную валюту в отношениях, на то, что через время износится или окажется ненужным, - она не убеждала меня, не испытывала. Она рассуждала сама с собой. - Общество прогнило где-то в самом начале и с этим ничего не поделать. - И где это начало? - Вот здесь! – она сложила обе ладони у самого сердца. - С другой стороны, это по-своему заставляет стремиться хоть к чему-то. По мне, любовь – это как музыкальное произведение, скульптура или книга, величайший и фундаментальный труд жизни. И это не противоположность боли, а лишь ее продолжение. - Боль от одиночества заставляет нас любить? - Как одна из множества причин.

Между нами повисло долгое молчание. Вдруг она жизнерадостно изрекла.

– Вино плохо влияет на меня. Женщины и без того болтливы. - Есть разница между теми, кто говорит, чтобы заполнить тишину и теми, кого хочется слушать. Я бы слушал тебя целую вечность.

Юстина покачала головой и коснулась моих губ. Поднялась, зарядила третью пластинку и, вернувшись, сжала мою тонкую руку. Из динамиков лился джаз, а мы, вдыхая эти неповторимые ритмы, пьянели от красоты мелодии. Классика и джаз – та музыка, которая, как дорогой алкоголь, с годами становится изысканнее на вкус.

- Эдвард Эллингтон, «Лечебница Святого Джеймса». Не знаю, почему отец любил эти композиции больше остальных. Часто думаю, что здесь заложено некое послание. Может, он хотел этим что-то сказать мне? Лечебницы он любил, даже жизнь им посвятил. Странный был человек, загадочный и непостижимый, как вымерший язык. - Мне очень жаль, – только в тот момент до моего туманного сознания дошло, что мы говорим о человеке в прошедшем времени. – Прости, я не сразу понял, что к чему, – честно признался я. – Если ты не хочешь говорить об этом, давай сменим тему. - Все нормально, как раз об этом мне и хотелось поговорить. Прошло уже десять лет, боль выветрилась. Сейчас я отношусь к этому спокойно.

Юстина встала, выключила проигрыватель и спрятала пластинки между книгами. Исчезла в дверном проеме и через несколько минут вернулась с бутылкой вина и хрустальными бокалами.

- Твой отец был врачом? - Точнее говоря, психиатром. Работал в местной лечебнице и в узких кругах был довольно известной личностью. Нравится, как ты задаешь вопросы и слушаешь, - она вручила мне бокал с рубиновой жидкостью. - Как-то искренне. Наклоняешь голову и так вкрадчиво смотришь в глаза. Не все так умеют. - Может, я тоже мечтал стать актером? – припомнил я ее признания. Юстина хихикнула, поперхнувшись вином. – Надеюсь, даже у такого человека, как я, есть предназначение. - Даже не сомневайся, - она откашлялась и поправила прическу. - Представь, что ты очень устал и прилег поспать. Однажды проснешься и все будет как прежде, воспоминания вернутся, а от этого кошмара ничего не останется. Такие люди, как ты, не приходят в этот мир просто так. - Спасибо, - смущенно пробормотал я. - Необычность – всего лишь отклонение от нормы, не более того. В чем-то я нетипичен. Я думаю, что сияние бриллианта – всего лишь отражение света. Яркая личность человека начинает проявляться среди таких же нетипичных людей. Как результат влияния?

Я вздохнул и попытался понять то, что нагородил.

- Ты извини, но сегодня больше двух разумных фраз из меня не выйдет. - Я смогла бы насчитать намного больше, - слова ее звучали как похвала. - Тебе точно нравятся пустоголовые парни?

Звонкий смех Юстины развеял остатки моей неловкости. Я чувствовал, как испивал до дна каждую прожитую с ней секунду.

- Такие парни возбуждают меня, - голос ее приобрел новые интонации. - Мы точно два сапога пара.

Глаза Юстины блестели как водная гладь под луной. И вдруг она в который раз сменила тему.

– Интересно, почему именно это имя? - Какое имя? - она снова застала меня врасплох. - Когда мы впервые встретились, ты назвался Йеном Кавинским и сказал, что ты писатель. - Я? - Не смотри на меня так, - попросила она и снова засмеялась, - иначе меня разорвет от смеха.

Надо же, назвался писателем. С нынешним словарным запасом и манерой выражаться? Сейчас это было последним, во что я мог поверить.

– Не скажу, что я не поверила твоим словам, - она точно умеет читать мысли. - Тем не менее, чисто интуитивно, сразу заподозрила неладное. Ты был потерян, отвечал обрывистыми фразами. - Как сейчас? - Сейчас ты поспеваешь за логикой разговора, держишь нить темы. А тогда… Что-то сидело внутри тебя, не давая покоя. Ты сказал, что нашел нечто, чего боялся больше всего. Однако, что это было, не смог пояснить. - Как странно. Разве мы не избегаем того, чего боимся больше всего?

Юстина разлила остатки вина по бокалам и, вцепившись в свой обеими руками, поднесла к губам. Задумалась и посмотрела в колышущийся круг янтарной жидкости, словно пыталась увидеть в нем нужные слова для продолжения.

- Многие настолько увлечены самим бегом, что не видят, куда бегут, - она легонько покачала бокал в своих точеных пальцах. Отрывок далекого воспоминания болью отозвался в моей голове. Тема снова сменилась. – Давай оставим наше знакомство на потом? Я, кажется, знаю, что с тобой произошло.

Глава 6. Багровые маки.

VI

На втором этаже дома располагалась мастерская, по величине, однако, больше похожая на небольшой музей.

Три внушительных размеров окна были плотно задернуты шторами. Для чего завешивать их такой тканью, я не понимал. Однако поймал себя на мысли, что проникни сюда хоть немного лунного света, все предметы обрели бы ту леденящую кровь пелену, что окутывает нас в самых кошмарных снах.

Запертые в раму люди ощупывали меня своими застывшими взглядами.

Безусловно, хозяином этой сумеречной обители был многоликий талант Юстины.

Лежа на краю широкой кровати, я переводил взгляд с огромной люстры, увешанной хрустальными шариками, на лица незнакомцев и обратно. Меж застывших масок, словно запятые между словами, мелькали сюрреалистичные пейзажи и натюрморты.

Обрывки мелодий вертелись в голове как горстки листьев на ветру.

Я напряг слух – казалось, что откуда-то снизу доносилась приглушенная музыка.

Возможно, Юстина любит слушать пластинки, пока принимает ванну, подумал я. Нашел это странным, но копаться дальше не стал. У каждого полно своих странностей, которые мы и сами объяснить не в состоянии.

Интересно, каким был «Старый замок» Гартмана? – прилетела бессвязно новая мысль. Кто там обитал?

Ответов не находилось, а музыка, тем временем, продолжала разрывать тишину.

- Слышишь это? – вопросом встретил я возвращение Юстины.

- Ты о чем? – она легла рядом, кинув на меня подозрительный взгляд. От ее кожи исходил аромат полевых цветов и мягкое тепло распаренного тела. – Если о скрипах и завываниях ветра за окном, то это нормально.

- У меня, кажется, галлюцинации, - я потер виски вспотевшими ладонями. - Где-то все время играет музыка.

Когда я заморгал и снова прислушался, Юстина рассмеялась.

- Нет-нет, не надо наговаривать на себя! – она привстала с постели, заливаясь смехом. – Призраков и голосов здесь нет.

Я с силой прижал палец к ее губам.

- Тсс-с, - сказал одними глазами и повел этим же пальцем в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.

Комната заполнилась музыкой.

- Слышишь? - шепнул я.

- Да.

- Это Она, - шепнул я уверенно.

- Кто? – так же шепотом спросила Юстина.

- Девочка в желтом платье!

- Прекрати, пожалуйста! – нервно бросила в ответ. – Что за игры? Она нарисована!

- Прислушайся внимательнее.

Юстина вытянула шею и вся обратилась в слух. Крупная капля воды сорвалась с мокрых кончиков ее волос и покатилась вдоль шеи, одолела рельефные ключицы и затерялась в ложбинке между грудей.

- Теперь улавливаю, - сказала она и плотнее вжалась в меня. – Подожди! Это же «Старый замок»?!

- Верно!

Если музыку слышал не я один, значит, кто-то действительно играет на первом этаже?..

- В мелодии лишний аккорд, - заметила Юстина.

- Для меня.

- Что это значит?

- Тогда, - вспомнил я, - при первой нашей встрече, я так же уловил знакомую музыку. Эта девочка пыталась мне что-то сказать.

- Что?

- Это может показаться странным, но она будто знает мелодию, зовущую меня за собой. Сложно объяснить.

- Но зачем ей это?

- Подает мне сигнал!

- Сигнал к чему?

- Она где-то рядом.

- Кто?

- Девушка, живущая за дверью в квартире, где нет никого уже двадцать лет.

Я пересказывал картинки из своих снов и начинал верить в то, что так было на самом деле. Безжалостные и бессмысленные откровения ранили сердце Юстины. Я знал это. Однако обман – тяжкое бремя, сложить которое на плечи другого человека невозможно. Нести такой груз мне было не под силу.

- Ты говоришь о… Ноэль? – Юстина выдавила из себя разделявшее нас имя. Я почти физически ощутил ее обиду, которая грозилась перерасти в разочарование.

- Наверное.

- Ты не уверен? – схватилась за мое сомнение.

Что я мог ответить? Сбившийся с пути странник, потерянный между этим миром и миром другой стороны. Я шел на Музыку как на сияние полярной звезды, не понимая, какая из моих жизней происходила наяву, а какая во снах.

- Еще вчера мне казалось, что я уверен.

- А сейчас? – пытала меня Юстина. - Что поменялось за сегодняшний день?

- Появилась ты и что-то изменилось, – слова эти прозвучали подобно упреку. – Я хотел сказать, что наша с тобой встреча стала подсказкой. Зазвучала музыка. Я сразу понял, что это Она. И потом увидел эту картину. Кажется, я уже встречал ее когда-то давным-давно.

- Это невозможно! – Юстина в изумлении покачала головой. – Картина старше тебя на десятки лет!

- Старше моего тела, а не меня. Душа бессмертна, - снова выдохнул я чью-то мысль и сам испугался. - Я чувствую, что глубоко связан с этой картиной.

Осколок воспоминаний, все это время витавший в воздухе, вонзился в мою голову.

Когда я с испугом отстранился от Юстины, она, увидев мой остановившийся взгляд, изумилась еще больше.

- Я… - словно в бреду мямлил я. Слова сами срывались с языка. - Я качал тебя на руках. Тебе было года три. Как будто вчера…

- Вот! – она подскочила на месте и ткнула в меня указательным пальцем, - Я снова не могу понять, шутишь ты или нет. Если это шутка, Йен, то очень плохая.

- Юстина, это не…

- Я старше тебя на целых одиннадцать лет!

Что такое – годы? Попытка упорядочить и усмирить хаотическое движение жизни, в которой нет постоянства. Они поставлены в служение человечеству затем, чтобы показать суетность наших метаний, упрекнуть нас в привязанности к тому, что давно обратилось в прах и немые сцены. Годы, а в них тысячи, десятки тысяч дней, упущенных шансов прожить стоящую, полную чудес и открытий жизнь. Подобно тому, как в ходьбе мы измеряем пройденное в километрах, так и душа измеряет количеством лет пройденный ею путь.

- Годы – только математическая величина, – повторил я мысль вслух и нарисовал в воздухе круг. - Представь, что жизнь – это круг. Ты свою проходишь по дуге, - показал я. - А мой путь прямой, по этой линии, через центр твоего круга, - я разрезал воздушную сферу пополам. В точке А мы расстались, в точке Б встретились. И твоя дорога длиннее моей на одиннадцать лет.

- Математика?

- Скорее да, чем нет, - согласился я. - Пусть будет математика.

Она кивнула, рассеянно разглядывая мое лицо.

- Если мы опять расстанемся и пойдем дальше, каждый сам по себе - ты по своему кругу, я по своей линии, в следующую нашу встречу я буду младше почти на четверть века.

Эти мысли, странные слова, которым я не мог найти объяснения, постепенно становились частью меня.

- Это все Она! – взорвалась Юстина, неожиданно встала с постели и, подняв с паркетного пола туфлю, бросила ее в лестничный проем. – Убирайся, маленькая чертовка! Ты сидишь там только потому, что отец любил на тебя смотреть! – крикнула она, нахмурив брови.

Что-то со звоном разбилось.

Я услышал, как захлопнулась на картине крышка рояля и со скрипом отодвинулся стул. Шаги девочки растворились в печальном отзвуке последнего аккорда.

- Йен, прошу, - взмолилась Юстина, - больше не шути так.

- Не шутить? – развел я руками от удивления. – Ты это считаешь моей шуткой?

- Да, но…

- Я сам ничего не понимаю. Мы еще можем разобраться с происходящим. Нужно просто…

- Что?

- Просто поверить. Да, возможно, я прошу несбыточного. Но это единственный путь, по которому мы можем пойти вместе.

- Прости, - она вздохнула и мысленно сосчитала до десяти. – Меня напугала эта музыка и твои слова. Как бы мне ни хотелось, не верить тебе я не могу.

- Похоже, за этим беспамятством стоит история ужасней той, что мы можем представить. Я будто раздвоился, - продолжил я откровение. Юстина легла рядом и натянула одеяло до подбородка. – Одна часть превратилась в какой-то образ, который живет сам по себе. Другая часть здесь, пустая, но осознанная.

- Ты говоришь так, словно продал душу за вечную молодость. Как Дориан.

- Дориан? – переспросил я, не понимая, о ком шла речь.

- Дориан Грей – герой романа Оскара Уайльда. Юноша необыкновенной красоты, настоящий Адонис, как сказал Генри Уоттон. - Юстина театрально повысила голос, изображая некого Уоттона. - Бедному мальчику внушили, что нет ничего ценней красоты и молодости. Что гедонизм, эта религия удовольствия – единственное, во что стоит верить. Нарисовали прекрасный, как он сам, портрет. И поставили перед фактом - картина эта навсегда останется такой же, а тело будет неумолимо стареть. Дориан не выдержал этой мысли и пожелал продать душу.

- Кому? – по-детски спросил я и тут же спохватился, - Дьяволу?

- Падшему ангелу, - Юстина недовольно нахмурилась. Она хотела сказать еще что-то, но я резко перебил ее.

- Нельзя продать то, чего у тебя нет. Я имею в виду, Дориану было что отдать. Но…разве у меня есть душа?

- Не говори так, - сухо ответила Юстина. – Душой наделено все живое.

- Моя душа покинула меня вместе с памятью. Вернув одно, я обрету другое.

- Иен? Ты действительно считаешь, что пережитое прошлое, преобразованное в память, и есть душа?

- Да, Юстина, да! – меня охватил жар. - Мы можем заглянуть в память сквозь пространство и время. Увидеть, чем жили и о чем думали. Что сделали для себя и для людей. Не в этом ли заключена душа?

- Память – это большое решето, в котором остается лишь малая часть того, что было пережито на самом деле, - она кивнула невидимому собеседнику. - Однако душа – иное. Это сущность, не так ли? Так вот сущность эта – наши мысли. Они переплетаются как невидимые нити паутины, - Юстина для наглядности скрестила руки, - связанные между собой настолько прочно, что формируют нас и окружающую действительность.

- Каковы мысли, такова и душа? – что-то зацепило меня в этой идее, - А если мои помыслы и поступки нечестны? Это значит, что я грешен?

- Помыслы по отношению к себе или другим людям? – она, как в прошлый раз, поглядела на свои руки. - Грех – это отступничество, его можно искупить, человек еще может заслужить прощение. Однако истинное падение – нечестность к себе, истребление человеческого и стремление к смерти.

- Хорошо. – Не зная, что ответить, я согласился. - Пусть будет так. Моя душа при мне, а память у Мнемозины. Падшему ангелу я пока не нужен.

- Жаль. Выходит, экзорцизм тебе не грозит. – Юстина весело рассмеялась. - Это прибавило бы славы семейной усадьбе.

- Дом перешел к тебе по наследству?

- Да, я выросла в этом доме и получила его по наследству. – Лицо Юстины переменилось, будто она собиралась открыть какую-то страшную тайну. – Увы, я единственный ребенок, так что делить имущество не с кем. Когда умер отец, мать отказалась от всего и уехала в неизвестном направлении. Сказала, что больше не собирается жить с таким чудовищем под одной крышей. Что она имела в виду, не знаю до сих пор. Мне было двадцать пять. Много горевала, но увлечения и музыка спасли меня.

- У вас всегда были такие отношения? – удивился я.

- Нет. Она, конечно, ревновала отца. Он много времени и сил уделял моему здоровью. Потом мать привыкла, правда, стараясь воспитывать меня по-своему. Учила манерам, игре на фортепиано. Любила зачитывать стихи и прививать любовь к моде. Мечтала, что я выйду замуж за богатого человека и жизнь как-нибудь сложится. Ее надежды почти оправдались.

- В каком смысле?

- Через год я встретила Адама, он успешный бизнесмен, и вышла замуж. Раны понемногу затягивались. Несмотря на то, что он постоянно занят, я чувствую его поддержку, как и все эти годы. Отношения с некоторых пор свободные - детей у нас никогда не будет. Однако, для такого видного человека важен статус семьянина, поэтому официально мы еще женаты. – Она сглотнула слюну и уставилась в потолок.

- Что? – Я не верил своим ушам. Голос просел до неузнаваемости, будто с ног до головы окатили холодной водой – что-либо внятное ответить я не успел.

- Я не одинока. Теперь есть ты. Часто навещают друзья, а новые модели – несколько раз в неделю. Сейчас готовится очередная выставка, так что работы и общения хватает. – Юстина натянуто улыбнулась.

- Прости, мне надо следить за словами и не задавать глупых вопросов. – Под одеялом я дотронулся до ее маленькой ладони, внезапно почувствовав решимость защитить Юстину от всего, даже от самой себя, той бездны и боли, разверзшихся внутри.

- Никто никого не принуждает. Я отвечаю на вопросы, потому что хочу, чтобы ты знал. Столько чувств и недосказанных слов копятся в нас от того, что мы боимся задавать вопросы и просить помощи.

Горячее дыхание разжигало застывшую кровь. Я представлял, как эта кровь смешивается с вином, бурлит внутри и багровыми маками расцветает в воображении художника, сотворившего портрет Музы с венком.

Нет сомнений, венец этот приносил страдания.

Белокурая девочка взывала ко мне из глубины воспаленной фантазии, обещая вернуть то, что казалось утраченным навек – чувства сострадания и любви.

Юстина затихла. Затем неожиданно приподнялась надо мной, изобразив на лице нечто среднее между улыбкой и благоговением.

- Я была в кабинете отца и нашла там подтверждения своих догадок, – деловито начала она, включив ночник у изголовья. – Конечно, я не смогу профессионально оценить ситуацию. Все же, на некоторые знания могу положиться. – Последовала многозначительная пауза. - У тебя фуговая амнезия. Фуга на латинском означает «бегство». Такая амнезия – реакция на психическую травму или стресс. Обычно человек переезжает в другое место и напрочь забывает свою биографию. Придумывает новое имя, меняет работу, часто даже не понимая, что болен. Память на универсальные знания не утрачивается, так же, как и способность усваивать новую информацию. То есть во всем, что не касается амнезии, человек ведет себя нормально. По сути, это своеобразный защитный механизм. Все длится от нескольких часов до нескольких месяцев, случается, что дольше. Только самое неприятное другое. После второго барьера, когда стирается фуговая идентичность, человек не помнит всего, что происходило, пока он находился в этом состоянии.

- То есть…Потом я не узнаю тебя?

Я глядел в свою память, как в бездонный колодец, где мгла была настолько густой, что в ней пропадала любая надежда на спасение. Какие демоны обитали в той непроглядной тьме, я не знал. Как и не хотел знать того, что было и будет. Наверное, как никогда прежде, я ощутил всю тяжесть и великолепие настоящего момента.

- В таком случае я предпочел бы потерять свое прошлое навсегда.

- Если бы человек мог откреститься от прошлого и в придачу получать шанс в виде нового дня, то это был бы рай на земле, не находишь? Была наша встреча волей случая или судьбой, тебя мне не забыть.

За окном шумел ветер, унося пение сонных птиц. Черная ночь пугливо отступала на запад, а где-то продолжала играть другая музыка. Пустая часть меня отвечала на ласки этой красивой женщины, а другая часть была слишком далеко, чтобы дотянуться до нее. Тем временем, призрак Ноэль окончательно поселился в моей голове.

Глава 7. Семейное фото.

VII

Новый день пришел после полудня. Солнечные лучи просвечивали тяжелые занавески, не в силах пробиться в комнату. Все еще пахло цветами. Я огляделся по сторонам - кажется, Юстина давно встала.

Вчерашний день никуда не испарился – воспоминания о нем прочно осели в голове. На противоположной стороне кровати лежали темно-синие джинсы и черная футболка, не новые, но выстиранные и тщательно отглаженные. Гладил ли я брюки в прошлой жизни? Если посмотреть в какой одежде я сюда явился – вряд ли. Похоже, будто все мои вещи были сшиты из креповой ткани.

Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями, поэтому некоторое время после пробуждения я провел один. Переоделся, открыл шторы и вгляделся в силуэт города, подернутый грязной дымкой. За рекой текла жизнь, частью которой я когда-то был. Кто мои родители? Какая у меня была профессия? Чем я жил и кого любил? Что же случилось потом? Кроме глубокого вздоха, ответить было нечего.

Я прошел в гардеробную и остановился перед своим отражением. Придирчиво оценил себя с ног до головы, поправил непослушные волосы. Наверное, муж Юстины был невысоким, коренастым мужчиной – в его вещах я смотрелся как девочка в мужской рубашке. Из гардеробной я переместился к окну, которое выходило в сад. Зеленые кроны на фоне ясного неба успокаивали нервы.

Разглядывая картины и фотографии при дневном свете, я вдруг обнаружил знакомое лицо. На стене, практически у самой кровати, висела большая семейная фотография. Маленькая девочка, не старше двух, сидела на высоком стульчике в белом сарафане; по обе стороны стояли улыбающиеся молодые мужчина и женщина. Фотография была сделана у того самого окна, где только что стоял я. Девочкой, конечно, была сама Юстина – пухлые ручки, большие глаза и темные, вьющиеся волосы. Однако узнал я не только ее – с мужчиной на фотографии мы были похожи как две капли воды. Я попятился к выходу и, перепрыгивая через несколько ступенек, сбежал вниз.

- Юстина! – На полном ходу и от неожиданной встречи я чуть было не навернулся у лестницы - на диване, держась за руки, сидела какая-то парочка. Оба смотрели на меня, как на пустой дверной проем. Я издал нечленораздельный звук, который щуплый парень тут же отмахнул кивком головы. Его длинная челка то и дело спадала на высокий лоб. Внешне вполне обычные парень с девушкой, тем не менее вызывали внутренний протест и отторжение.

Юстина появилась вовремя – в руках она несла поднос с чаем. Широко улыбнулась, жестом пригласив присоединиться. Я замотал головой, мол, сначала нужно принять душ и привести себя в порядок. Окончательно проснувшись после душа, я вернулся в зал, бодро прошел к новым знакомым и обменялся с ними рукопожатиями.

- Знакомьтесь! Йен! Это Александра, а это Алекс, мои модели и просто хорошие знакомые. Это Йен – мой протеже и начинающий писатель.

Бледная и чересчур гладкая кожа обоих оставила на руке неприятное ощущение. Они словно представляли собой единый организм. Даже рукопожатие Алекса был таким же вялым, как у его подружки. После знакомства я с облегчением сел в одно из плетеных кресел напротив и взял чашку чая.

- Как ты себя чувствуешь? – Тихо спросила Юстина, обвив мою шею руками. – Ты хотел что-то сказать?

- Все хорошо. Да, есть кое-что, но об этом потом. Тебе нужно закончить дела.

Каждый молча принялся за чай. Нетронутая ваза с конфетами и печеньем говорила о двух разных мирах, столкнувшихся в этой гостиной. Александра без остановки щурилась, и часто моргая, пыталась разглядеть что-то за нашими спинами. Пожалуй, ее зрение оставляло желать лучшего. Веки и руки их были расчерчены причудливым узором голубых вен, а под ярко-зелеными глазами легли несмываемые пятна усталости.

Александра была похожа на беззащитного ребенка, который, что есть сил, держится за руку заботливого родителя. Ее крупная голова время от времени наклонялась вбок, будто не выдерживая собственной тяжести. Алекс же напоминал английских студентов 19 века – немного сутулый, с длинными гладкими волосами, высокими скулами и женственным очертанием губ.

Было чувство, что только перед окружающими они разыгрывали роль нелюдимых и умудренных интеллектуалов, когда на самом деле это были пресытившиеся, размягченные отсутствием борьбы тела, продолжавшие бродить по свету без цели и смысла, не имея в душе никаких ценностей.

Я представлял, как от скуки они набивали их алкоголем, наркотиками, терзали мимолетными связями и болезнями, оправдывая каждое свое действие поиском смысла и тайн бытия. Красивые, бессмысленные цветы, растущие под влиянием мнений, качающиеся от любого ветра перемен. Украшение безликого, темного полотна, властного возродить жизнь, и так же поглотить ее, превратить ни во что.

Мир становился более совершенным местом, границы стирались, прокладывая для нас путь к совершенной свободе, думал я. Однако имеет ли значение количество возможностей, когда мы не знаем, чего хотим? Я точно был одним из таких. Иначе с чего бы однажды проснуться пустым?

- Йен…! Что с тобой? – Юстина, улыбаясь, трясла мой локоть. – Вернись к нам.

- Прости, задумался. Я что-то пропустил?

- Алекс спросил, о чем ты пишешь. – Она весело подмигнула и три пары глаз уставились на меня в ожидании ответа.

- О безысходности, - выкинул я первое, что пришло в голову. - Мне кажется, это своеобразная трагедия человека. В судьбу сегодня предпочтительно не верить, потому что это слишком религиозно. Модно быть атеистом, уклоняться от изживших себя доктрин. Безысходность эта - осознание единого конца и невозможность выбрать среди великого множества свой путь. Постоянный страх и колебания потратить жизнь на то, что не следовало. К слову, мы любим представлять, кем бы могли быть, не мешай нам система и собственные страхи. А страхи – это нашедшие оправдание иллюзии. Мир несправедлив изначально, поэтому нужно быть собой и жить в свое удовольствие. Вообще, я придерживаюсь философии гедонизма, - продолжал я свой бессмысленный монолог. - Точнее сказать, я представитель неогедонизма.

Юстина сдерживала улыбку. Она понимала, что я разыгрывал спектакль. Но зрители были увлечены и требовали продолжения. Один из тех случаев, когда шалость оборачивалась последствиями.

- Великолепно! Я согласен с Вами. Вы, должно быть, увлечены серьезными вещами.

Алекс рассыпался в похвалах. Александра со слабой улыбкой поддакивала каждому его слову. Обращение на «Вы» резало слух. Неужели со своей двухдневной щетиной и бредовой речью я был похож на философствующего преподавателя-эстета?

Юстина извинилась и поднялась на второй этаж за блокнотом. Я заметил, что на шее Александры висела перевернутая пентаграмма.

– Гедонизм выше потребительского общества, хотя многие отождествляют эти понятия. Скажите, а вы признаете эстетику смерти? – напыщенно добавил Алекс.

- Вы сами верите в эту эстетику? Знаете, прелесть человеческой жизни в том, что можно трепаться о чем угодно, пока это не коснется нас самих. Уверяю, что перед лицом Смерти ни о какой эстетике и подумать не успеете. Сейчас вы можете плясать на могилах, однако, когда что-то дорогое вам окажется погребенным навсегда, ничего уже не поможет – хоть землю ешь.

- Но вы не можете отрицать, что прекрасное соседствует с отвратительным, возвышенное с низменным, а трагическое с комическим. Без контраста с безобразным мы не сможем выделить красоту. – Перебил меня Алекс, выпрямив спину. Он снова встряхнул головой, нервно почесал кончик носа и набрал в легкие воздуха. – Так почему же я должен созерцать лепестки роз, не замечая под ней сгнившей травы и земли в червях? Мы привыкли срезать цветы и любоваться приятной, выращенной красотой. Это неестественно, это отдаляет нас от истины.

Было очевидно, что Алекса увлекала сама дискуссия и возможность блеснуть красивыми фразами. Его мало волновал сам предмет разговора.

- Какой истины? – перебил его я. – Наше с вами мнение – лишь отрицание мнений большинства. Вы говорите о личных вкусах и добавляете «почему я должен», полагая, что люди с другим мировоззрением навязывают свое понимание эстетики и красоты. Я считаю, что смерть не заслуживает того, чтобы ее романтизировали, в каком бы то ни было виде.

- Теперь я понял вашу позицию. – Алекс неуверенно прокашлялся и крепче сжал руку Александры. Она, казалось, вообще не слышала, о чем мы говорили. Как я и чувствовал, словесная дуэль на этом не кончалась. – Вы сказали, что сейчас модно быть атеистом. По-вашему, атеизм не рационален?

- Атеизм рационален, потому что опирается на науку, а религия – сама по себе иррациональна, так как опирается на веру. Однако вопрос в другом – вере как таковой, высшей надежде человека. Это как внутренний стержень, который должен быть в каждом. Атеизм – это оправданная вера в науку, в отсутствие бога, ничего абсолютно плохого и хорошего в этом нет. Так же, как и в религии. Действительно иррационален нигилизм, неподвластный никакой моде.

Несмотря на то, что этот тип вызывал больше раздражения, я понимал, что по мере беседы возвращалась моя способность рассуждать и выражать мысли.

- Надеюсь, вы успели пообщаться в мое отсутствие. Кое-как нашла. – Юстина, спускаясь с лестницы, помахала нам какой-то большой записной книгой. – Прошу минуточку внимания. Сейчас я прочту стихотворение Роберта Гамерлинга, австрийского поэта и драматурга, которым собираюсь открыть предстоящую выставку. Если не понравится, то на примете есть еще пара.

Она раскрыла книгу, бережно разгладила страницы и принялась читать. Я внимательно вслушивался в этот голос, ловил его малейшие переливы, как и прежде, очарованный неподражаемой игрой интонаций и мимики.

О, времена и нравы! — Взгляни на образцы:

Цветут на желтых пляжах хоромы и дворцы;

И каждый житель знатен, умен и знаменит,

А коль сострит — назавтра полмира рассмешит.

Цвет нации! — Прославлен от головы до пят

На всю страну. Но так ли, как кажется, он свят?

Несется клич истошный: нажива, чистоган,

Дарами краткой жизни спеши набить карман.

Есть цель одна, и только: заветный миллион!

Кто достигает цели, кричит, что мир пленен

Соблазнами и скверной; он всех пороков враг,

Он машет кулаками и льет вино на фрак.

А в золоченых залах и музыка, и смех,

Любой бежит за шлюхой на поиски утех.

Что стоят все святыни? — В роскошных теремах

Потеют блудодеи и трудятся впотьмах.

Дородные кокетки, пьяны от счастья в дым,

Продать, готовы тело распутникам седым,

А душу — черту. Скалясь, пророк вокруг глядит,

И плачет честь слезами кровавыми навзрыд.

- По мне, немного грубо. – Неожиданно вставила Александра. Она говорила так медленно и неестественно, будто каждое движение губ давалось ей с большим трудом.

- Да, - подхватив слова подружки, протянул Александр. - Грубовато, излишне экспрессивно для фотовыставки. Конечно, ты выразила в своих работах отношение к современному пониманию любви, его негативные стороны. Но в твоем видении нет жестокости и несправедливости.

- А мне понравилось. – Я пожал плечами, сделав вид, что был в курсе дел. – Но почему бы не послушать другие варианты?

- Хорошо. Тогда на очереди Данте Габриэль Россетти , а после него Альфред Хаусман.

В густой траве лежишь ты недвижимо,

Полупрозрачны пальцы, как цветы.

В глазах бездонность синей высоты,

Где над полями, словно клочья дыма,

Кочуют тучи. Даль необозрима, —

Поля, дороги, редкие кусты…

И время, как течение воды,

Беззвучно, но реально ощутимо

Меж лютиков трепещет стрекоза

На нити, уходящей в небеса,

Где скупо отмеряются мгновенья.

Сплетем же руки и уста сольем,

Господень дар — прекрасный миг вдвоем,

Когда все наше: страсть и вдохновенье.

Юстина поправила светлую, полупрозрачную блузку и, разом перевернув с десяток страниц, продолжила чтение.

Двадцать один мне было

Я слушал совет мудреца:

«Отдайте гинеи и фунты,

Но не отдавайте сердца.

Отдайте рубины и перлы,

А души нельзя отдавать».

Но двадцать один мне было.

Нет смысла со мной толковать

Двадцать один мне было,

Когда я внимал ему,

Что безнаказанно сердце

Нельзя раздавать никому,

Что буду вздыхать я немало

О том, что с сердцем свершил.

Мне двадцать два миновало.

«Увы, он прав!» — я решил.

- Второе произвело сильное впечатление! Юстина, оно идеально подойдет и к тому, что мы обсудили сегодня. «Господень дар – прекрасный миг вдвоем…». Ах, эта поэзия! – Воодушевленно высказался Алекс и шумно вздохнул от нахлынувших эмоций. Александра смотрела на него, приоткрыв маленький рот – в таком восхищении, будто тот выступил на сцене.

- Все они полны смысла и красиво сложены. Но только второе дает развернутое понимание твоих идей. – Напрягая мышцы лица, добавила Александра, неожиданно высвободила руку и страстно впилась в пухлые губы своего парня. С полминуты мы в полной тишине наблюдали за ними.

- Йен, а ты что думаешь? - Поджав губы, с наделанной серьезностью спросила Юстина.

- Да, я тоже думаю. То есть, второе действительно очень красочное... Юстина! Ты не забыла, что мы собирались в гости к нашим друзьям? – Нарочно громко сказал я, готовый нести что угодно, лишь бы это кончилось.

Не знаю, что подействовало на них быстрее – моя глупая выходка или неловкость ситуации, но через несколько минут мы, наконец, расстались. Когда за гостями закрылась дверь, Юстина развернулась и, оглядев меня с головы до пят, весело рассмеялась.

- Ты бы свое лицо видел! – Проговорила она сквозь смех. – Не представляешь, чего мне стоило сохранять невозмутимый вид. Я, в общем, не особо удивилась их порыву страсти.

- Почему? Кто они такие? Я, конечно, понял, что они позируют тебе и все такое. Но кто они по жизни? – Юстина взяла с кресла записную книгу и направилась к лестнице. – Хорошо, что ты не слышала, какую чушь я нес.

- Как раз наоборот. Ты заинтересовал эту парочку, обычно они неразговорчивые. Поженились полгода назад, обоим по двадцать лет. Он программист, она официантка. Свободное время посвящают искусству. Каждый старается отхватить всего понемногу – фотографируют, рисуют, пишут, коллекционируют всякие предметы. – Юстина положила блокнот на столик у окна и легла на кровать. Я, стараясь не оглядываться на фотографию, прилег рядом. – А не удивилась я потому что, такое как сегодня, случалось не раз.

- Вот уж где точно муж и жена – одна сатана, в прямом и переносном смысле. Ты видела пентаграмму?

- Да. Я не лезу в подробности их жизней, но кажется, они сектанты. – Юстина присела и с удовольствием потянулась. Ее кружевное белье под рубашкой вызвало волну возбуждения. – Нам нужно прогуляться, как думаешь?

Глава 8. Совпадение.

VIII

- Современная жизнь превратилась в гонку. – Юстина стояла у воды, и, сощурившись, глядела вдаль, на цветные коробки домов. – В бесконечную гонку по кругу, в которой нет победителей. Каких-нибудь сто лет назад мы еще умели жить. Ценили и принимали жизнь такой, какой она складывалась. Люди боялись последствий своих поступков, а сейчас боятся друг друга. Вдобавок, мир воспринимается до ужаса поверхностно. Только бы успеть! Это как затолкать в рот кусок пирога, пока его не съели, не почувствовав при этом никакого вкуса.

Она глубоко вздохнула и пошла вдоль берега. Я поспешил за ней, стараясь поддерживать тему.

- Да, жизнь быстротечна и непредсказуема, особенно в наши дни. Но в этом ее главное достоинство. Приходится больше думать головой, чтобы выжить. А чувства что? У каждого они свои, как личное мнение, до которого никому дела нет. В любом случае, у нас всегда есть время, чтобы остановиться и подумать, верно?

- Верно. Мы с тобой так и сделали. – Она взяла меня за руку. – Теперь время поговорить о тебе.

- Не знаю, с чего начать, – смутился я, в то время как Юстина выдержала паузу, давая возможность собраться с мыслями. – Этот мужчина на фотографии, то есть, твой отец в молодости… Я хотел сказать, что…

- Вы похожи как две капли воды?

- Да, я… дико испугался. Странная реакция, знаю. Это был какой-то первобытный ужас. Тебе не кажется, что в этом что-то есть?

- Вряд ли. Интересное совпадение, только и всего, - опустив взгляд, равнодушно ответила Юстина. - Не стоит зацикливаться…

- Просто не представляю иной реакции на такое «совпадение». – Мы подошли к деревянной беседке недалеко от дома и уселись под широкой, резной крышей. – Почему ты не заявила в полицию, когда поняла, что я болен?

Мучивший меня вопрос камнем обрушился с души и полетел в разраставшуюся между нами пропасть.

- Чтобы тебя переместили в лечебницу и назначили терапию? Все намного опаснее, чем кажется. Конечно, амнезия относительно быстро излечивается, с редкими рецидивами. Но, господи, Йен. Я не врач и могу ошибаться, в конце концов. Нам нужно время. Скоро все встанет на свои места.

- Откуда я появился в твоей жизни? – я решительно подталкивал Юстину к честному ответу. Она, не поднимая головы, смотрела на наши сцепленные руки. – Что-то здесь не складывается. Что бы ни случилось, я доверяю тебе и должен узнать правду прямо сейчас.

- Ты пришел поздним вечером, было уже около десяти. – После нескольких минут раздумий начала она. - Это случилось за две недели до амнезии. В тот день я никого не ждала и очень удивилась, когда в дверь постучали. Сначала подумала, что это сосед, Мечислав. Они с отцом были хорошими друзьями. Так или иначе, бояться было нечего – он часто захаживал в гости. Однако на всякий случай я вооружилась кухонным ножом. Не знаю зачем. Вообрази то удивление, когда я услышала молодой голос и, открыв дверь, увидела на пороге парня, точь-в-точь похожего на отца. У меня даже колени подкосились. Ты представился Йеном Кавинским и назвал меня по имени. Попросил прощения за поздний визит, мол, с транспортом возникли проблемы. И, собственно говоря, ты ехал, чтобы встретиться со мной. – Юстина придвинулась еще ближе и перевела дух.

- Я впустила тебя. Это был самый сумасшедший поступок в моей жизни, но я ни разу не пожалела о нем. Мы довольно быстро сдружились. Ты рассказал, что с недавнего времени посвятил себя искусству. Постепенно у тебя налаживались связи, ширился круг знакомств. Так ты добрался и до меня. У нас обнаружилось много общих знакомых. Всю следующую неделю мы ходили по разным выставкам, музеям и кафе. В общем, много гуляли и общались. Я по уши влюбилась, несмотря на то, что ты мало рассказывал о себе. К счастью, ты захотел остаться еще на некоторое время. Но затем, в начале второй недели вдруг попросил отвезти тебя в одно место и оставить там одного на несколько дней. Что это значило, я не знала. В первое время считала, что так ты захотел расстаться – на любые вопросы отвечал рассеянно, часто менял тему разговора. С тяжелым сердцем я сделала то, о чем ты просил. Прождала три нескончаемых дня и, не выдержав, вернулась туда, чтобы проверить. Обнаружила тебя в ужасном состоянии – ты был сильно напуган и не узнавал меня. Сумка с документами, наличными и вещами пропала. Я увезла тебя домой и вот мы здесь. – Она снова сделала паузу и погладила мою руку. – Оказалось, ты ждал какую-то Ноэль.

Ветер разгонял облака на горизонте и, долетая до нас, перемешивал мысли в голове. Меня бросало в жар, сердце разрывало грудную клетку. Небо смешивалось с блеклой синевой воды, солнечные лучи тонули в грязном песке. Мир переворачивался подобно узорам калейдоскопа, а наши разгоряченные жарой и волнением тела перебрасывало из серого прошлого в ненадежное настоящее и обратно. Теперь я осознавал – неважно, кем я был в прошлой жизни. Ведь сейчас, в нынешнем мире, я мог считать себя никем. Или никем иным, чем собой.

Со стороны дома, отчаянно размахивая руками, бежал какой-то мужчина. Бесформенные на расстоянии слова шаг за шагом обретали форму. Они обрушились на нас, когда некий старик, еле дыша, остановился перед беседкой.

- Юстина! – Он прокашлялся и вытер пот со лба.

- Мечислав! Что случилось?! – Юстина испуганно вскочила на ноги. - Что такое?

- Там.… Там, в доме кто-то был. Какой-то мужчина смотрел на улицу со второго этажа. Я не сумасшедший, там кто-то был.

- Что?! Йен, мы ведь закрывали дверь? – Оба в ужасе обернулись. Старик прищурился, разглядывая мое лицо.

- Да. – Выдавил я из себя единственное слово так, будто рот был набит песком. Тут старик Мечислав попятился назад.

- Sed libera nos a malo. Amen. – С дрожащим голосом он несколько раз перекрестился. – Что же творится такое…

Глава 9. Умирающие цветы.

IX

- Я не сошел с ума…. Там кто-то был. – Как заведенный, повторял старик вполголоса. – Конечно, зрение в таком возрасте различает только красоту, но наблюдательность моя от этого не страдает. Вон там. – Уверенно ткнул он в пространство между двух окон второго этажа.

- Вы оставайтесь здесь. – Юстина хотела было возразить, но я жестом остановил ее.

– В случае чего бегите отсюда и вызывайте полицию.

- Подожди, Йен! Тот человек не станет рисковать. Я уверена, что в доме никого нет. Мы можем пойти вдвоем. – Она вцепилась в меня, все еще стоя перед закрытой дверью.

- Нет, только не вдвоем. Послушай, мы теряем время. Все будет хорошо, я скоро вернусь.

Юстина, наконец, отворила дверь и я бесшумно пробрался внутрь. За окном тревожно шептались деревья, а стрелки часов послушно брели по кругу. Страх уступал место нездоровому любопытству. С кухни я прихватил разделочный нож и на ватных ногах двинулся осматривать дом.

В ушах звенело. Как далекий и неспокойный рокот моря, этот шум раскачивал на своих волнах из стороны в сторону. Никакого беспорядка не наблюдалось. Происходящее казалось нездоровой галлюцинацией – ведь из дома, вероятно, ничего не пропало, и кроме того, дверь была заперта. Как же этот некто попал сюда и вышел обратно? Что ему было нужно?

Отчего-то я верил словам старика и, когда поднялся на второй этаж, поверил окончательно.

Тут действительно кто-то был, и, возможно, он еще вернется.

Я вдруг перестал мыслить категориями рассудка. Все, что я мог позволить себе на тот момент, были чувства. То, что удерживало меня в реальности – слова, события, причины и следствия - перемешивалось между собой. Я тащил свое немощное тело, не опасаясь ничего. На сегодня тот незнакомец, кем бы он ни был, проиграл. Так я считал, пока за лестницей не обнаружилась дверь, ведущая в подвал.

Долгий спуск испытывал терпение – несколько раз я едва удерживался от того, чтобы не упасть. Внутри оказалось довольно светло - через небольшое оконце виднелась часть сада. Множество труб пересекали комнату вдоль и поперек, пахло цементом и сыростью. Определенно, прятаться тут было негде. Современная котельная соседствовала со старой, которую когда-то давно топили углем. Я подошел к печи и, приоткрыв тяжелую дверцу, заглянул в вязкую темноту. Изо рта пошел пар. Сначала я просунул руку и, не нащупав стены, пролез в черную дыру по пояс.

Где-то вдалеке снова играла музыка. Старый джаз – шипение истертой пластинки и голоса мертвых музыкантов. Я задержал дыхание и прислушался. Внезапно откуда-то снизу донесся страшный грохот. Нож выпал из руки и с лязгом ударился о пол. От испуга я резко отступил назад и другой рукой задел края ржавой дверцы. Да чтоб тебя! На предплечье зияла глубокая рана. Я второпях подобрал нож и рванул наверх. Теплые ручейки крови стекали по руке, расстилаясь под ногами алым ковром. Силы окончательно покинули меня у входной двери. Я кое-как выбрался на крыльцо, одолел несколько ступенек и, ослепленный ярким светом, упал. Все, что я запомнил перед падением – силуэты у ворот и свою ладонь, на которой не было крови.

Не успев открыть глаза, я учуял необыкновенный аромат. Это была не приторная навязчивость духов и не утренняя свежесть луга, покрытого росой. Нечто большее. Даже больше, чем хрупкие души умирающих роз, жасмина или сирени. Аромат любимого тела, вот что это было – самый дорогой парфюм, который может позволить себе любящее сердце.

С закрытыми глазами я нырял в этот запах снова и снова, опасаясь выплыть на берег реальности. Но нет, тело теряло бренную тяжесть – очевидно, я уже умер, видел сны или сходил с ума. Рядом лежала женщина. Не юная дева, именно женщина - цветущий бутон, чьим запахом я смел наслаждаться. Таинственная Симонетта с картин Боттичелли. Ее длинные, золотистые волосы укрывали маленькое тело, оттеняя собой бескровный фарфор кожи. Она открыла глаза и тихо вздохнула. Свет настольной лампы за моей спиной заполнял пространство. Только в тот момент я понял, что все вокруг проплывало как в тумане.

- Я люблю тебя. – Она накрыла меня своим телом. Голубые глаза ее сияли как далекие звезды. – Всегда буду любить.

Гляжу на прошлые часы

Сквозь жгучее стекло печали

И с голубого дна предстали

Цветы невиданной красы.

Стекло над сумраком желаний!

Желанья, что таит душа!

И мертвая трава, шурша,

Горит в плену воспоминаний

Приближу я к мечте своей

Стекло, и в зыбкости кристалла

Раскроются цветы устало

Давно умолкнувших скорбей

Пока их память не одела

В привычный саван гробовой,

Пусть этот креп смутит покой

Иных надежд в душе незрелой.

Далеким, полным волнения и трепета голосом я шептал эти слова. Они трогали до глубины души и Лаура, эта нимфа, которую я называл любимой женщиной, понимала меня как никто другой.

- Лаура, будь единственной в моей жизни, первой и последней любовью, сном и явью, радостью и горькой болью. Ты излечила мой недуг, приняла такое черствое сердце как благодать. Я хочу подарить тебе свою жизнь. Стань моей женой.

Она приподнялась, улыбнулась сквозь слезы и снова уткнулась в мою шею. Горечь этих слез прожигала кожу.

– Но скоро я совсем перестану видеть. Ты никогда не сможешь завести нормальную семью - такую, как у всех.

- Мне не нужна как у всех. Я хочу свою.

- Я ущербна. Внутри меня сидит какой-то страх. Рано или поздно темнота проглотит меня. Что будет, когда ты захочешь детей? Ты когда-нибудь устанешь от меня, от моей никчемности. А я не смогу этого пережить.

- Прекрати, Лаура. Я рядом и не отпущу тебя ни за что. Вместе мы переживем что угодно.

Я хотел сказать что-то еще, но не успел. Боль циркулировала по венам вместе с кровью, конечности не слушались. Я открыл глаза и попытался двинуться.

- Господин Марковский! Он очнулся! – Послышались твердые шаги. Женщина склонилась надо мной и испуганно спросила. – Что произошло, Йен? Что ты там видел?

- Принесите воды. – Незнакомый голос звучал мягко и плавно, однако чувствовалась в нем и властная нота, не допускавшая никаких возражений. Темноволосая женщина послушно удалилась и теперь надо мной возник мужчина.

– Вы меня хорошо слышите? Если да, то кивните. - Я слабо кивнул. Он схватил меня за подбородок, повертел голову и осмотрел глаза. – Сколько пальцев вы видите?

- Два…. Четыре. – Я наблюдал за длинными пальцами, с трудом выговаривая слова. Горло хрипело и требовало воды. Через несколько секунд мужчина поднес стакан и помог выпить.

- Вы помните это место? Знаете ли вы, кто это? - Женщина сидела в плетеном кресле напротив и смотрела в пол. Незнакомец в костюме привстал и поставил стакан на столик. - Не волнуйтесь, здесь безопасно. Если вам трудно говорить, просто кивните.

- Юстина, он еще вернется, - собравшись с силами, вполголоса прошептал я. - И, похоже, тебе стоит опасаться не только его.