Девочка и её кризис

Шипы

Она всё сделала правильно.

Забрела в заколдованный замок, преследуемая холодом и волками. Ютилась по углам, не смея подходить к освещённым залам. Наблюдала, как морозное дыхание развеивается в ничто, скользила по самому дальнему коридору — вверх, вверх, вверх, пока не набрела на комнату, в которой нашла его.

Он вышел из теней, подобно неминуемому, тёмному будущему — огромный и опасный зверь с сотней клыков и горящим взглядом.

Она заглянула в его жгучие глаза. Вздрогнула...

И бросилась прямо в белый, покрытый инеем мех, обхватила тонкими руками дорогую ткань рубашки, выдохнула в неё горячее: «Слава богам».

Он замер, боясь шевельнуться. Неужели молва о его проклятии всё ещё разливается там, за пределами дворцовых владений? Неужели кто-то не только знает, но и хочет его спасти? Получится ли у неё?

Он попытался представиться, но вместо этого с клыков скатился застарелый рык — чудовище не говорил ни с кем, даже со своими слугами, уже несколько дней. Иногда ему казалось, что он забывает человеческую речь, и тогда он дни напролёт бродил по замку, доставая всех невидимок, которые не могли покинуть замок, и все розы, которые не могли ответить ему, но прекрасно всё понимали и горестно качали головами. Была причина, по которой на шкуре чудовища красовалось столько следов от шипов. Но гораздо чаще он замыкался в себе и не говорил ни с кем, и ничего не боялся, потому что знал: будущее его куда страшнее того, что он видит в зеркале.

Надежда впивалась в его сердце самым острым шипом — прощальный подарок от феи, куда уж там волшебным розовым кустам.

Он не думал, что шип этот можно загнать глубже. Он не думал, что надежда вдруг может стать куда сильнее.

Он не стал спрашивать о том, помнят ли о нём люди. Она не спешила расспрашивать его о проклятии. Может, в самом деле знала, что делала. Может, тоже боялась спугнуть надежду.

Девушка была странной.

Она не отводила взгляда от его кривой клыкастой ухмылки, под которой пряталась непривычная улыбка — он не помнил, когда в последний раз улыбался искренне, будучи человеком. Она с удовольствием зарывалась носом в его мех, помогала невидимкам расчёсывать его. С неодобрением цокала языком, когда чудовище клацал когтями по полу — но вовсе не потому, что он дырявил дорогие ковры. «Ты ведь можешь быть аккуратнее», — качала она головой. — «Можешь быть тише».

И она приподнималась на носочках и сгибала спину, показывая, как надо, и падала прямо в его лапы, не удержав равновесия, и смеялась беззаботно. Совсем не так, как случайно забредший в логово чудовища путник.

Ей нравились книги и прожаренное на плите мясо, нравилось валяться в снегу, делая вид, что потеряла белое чудовище из виду... ей нравились даже заросли роз. Она видела и ту единственную, накачанную волшебством до предела, пылающую, словно маленькое солнце, скатившееся с чужих небес. Красный свет её отразился в глазах гостьи, а потом она отвернулась и улыбнулась чудовищу. И никогда, никогда больше не возвращалась в ту комнату — по своей воле. Ей гораздо интереснее было гулять вдоль розовых кустов в саду, схватившись за лапу хозяина замка.

Иногда она не выходила из своей комнаты, и чудовище вздыхал с облегчением: это он мог понять. Он посылал к ней слуг, и те возвращались, лепеча что-то о странных взглядах и зеркалах, о том, что юная леди совсем на себя не похожа. В такие дни она спала на кровати, свернувшись калачиком, и просыпалась от кошмаров, до крови прикусывая губы. И чудовище думал: может быть, её послали сюда совсем не для того, чтобы снять проклятие. От чудовищ можно избавиться и по-другому. Но почему, почему она так долго ждёт?

Когда девушка снова появлялась на завтраках и тащила чудовище в сад, он качал головой — ну что за глупости приходят ему в голову? Он ведь тоже иногда хочет побыть в одиночестве. Ему тоже иногда снятся кошмары.

К тому же... если она пришла сюда за его сердцем, то шанс вырвать его из груди представлялся ей и раньше.

Прошла зима, и расцвела несмелая весна, и в голову закралось: вдруг на самом деле она совсем не знает, что делает? Он читал о любви в книгах, но... как понять, что она зарождается? Как узнать, что пришло время собирать урожай? Есть ли во всём этом смысл, если ты заранее знаешь, что однажды чудовище станет принцем, и всё будет хорошо?

(Может, он всё это придумал? Может, на самом деле никакого проклятья и нет?)

Шип впивался в сердце всё сильнее. Он не проверял розу, но знал, что она увядает. Девушка продолжала смотреть на него так, словно в самом деле рада его видеть. Каждый день.

Он, должно быть, тысячу раз открывал пасть и тысячу раз закрывал её, так и не спросив самого главного.

«Как ты меня нашла? Зачем ты здесь? Когда закончится эта невыносимая пытка?».

— Смотри, что я нашла! — говорила она, плюхаясь рядом и раскрывая одну из книжек с картинками, которые когда-то давно стоили по полкоролевства, но с тех пор наверняка упали в цене. Удастся ли продать их хотя бы за стадо гусей?

Девушка, смеясь, касалась пальцем его тёмного мягкого носа, и он переставал думать о гусях и утыкался в книжку, которая уносила их далеко отсюда — туда, где будущее существовало.

На исходе лета надежда превратилась в яд. Или, может, всегда им была?

Он бесшумно ходил по замку — как научила его она. Получал от неё улыбки и объятия, и дурацкие шутки, которых не понимал, и ещё более дурацкие шутки, которые были ему знакомы. Она взяла за привычку украшать его рога в честь праздников и придумывала праздники на ходу. Сегодня на изломе правого рога красовалась фетровая роза. «Последний привет от лета перед настоящей осенью», — объяснила девушка. — «Время забывать все обиды и готовиться к спячке».

Он и рад бы забыть об обидах. Но как забыть о том, что таится в зеркале? Как забыть о самом себе, каким никогда себя больше не увидишь?

(Может, всё это ему снилось? Может, он никогда и не был принцем, и всегда был чудовищем... впрочем, послушать фею — так оно и было).

Он вновь открыл рот, когда под ногами их шуршали листья, и девушка склонилась над розами, охранявшими границы замка.

— Я проклят? — прорычал он так тихо, что не знал, услышала ли они его. — Или всё это я придумал, чтобы не смотреться в зеркало?

Ветер отнёс его слова куда-то за высокие шпили замка, над тёмными верхушками деревьев, в бесконечно серую даль.

— Оу, — произнесла девушка, которая давно не чувствовала себя так спокойно, как здесь, в этом огромном странном замке, полном самых разных чудовищ. — Так ты тоже?

И где-то в дальней комнате одной из дворцовых башен вспыхнула, догорая, роза, которую легко было спутать со звездой. Вспыхнула и погасла. И чудовище почувствовал, что умирает — так глубоко в его сердце впился проклятый шип.

Им не нужно было даже произносить этого вслух.

Любовь их росла, как розовые кусты, прорывая в земле траншеи и сплетаясь тесно шипами. Но не все сказки говорят о том, что нужно умереть, чтобы родиться вновь.

Впрочем, каждый из них уже умер однажды. Он — когда почувствовал, как искривляется позвоночник и прорывается сквозь кожу шерсть. Она — когда чешуя начала опадать с неё, как цветочные лепестки, и цвета всего мира вдруг потухли. Подумать только, каким скучным люди видели мир!

Проклятья обрушились один за другим — такие тонко сработанные, что сотворившие их феи друг другу бы позавидовали. Он никак не мог подняться — центр равновесия сместился, и он чувствовал себя ничтожным, и никак не мог надышаться сквозь непривычно короткие зубы...

Она поднялась над розовыми кустами, подобно видению из сна, который ты с таким отчаянием хочешь вспомнить наутро, но неизбежно забываешь.

Он взглянул на множество её тонких, хищных рук. На извивающийся в траве хвост. Впился в её яркие, как осеннее небо, глаза. Вздрогнул...

И коснулся тёмной чешуи — на ощупь края её были совсем как шипы.

Шипы, которых больше не было в их сердцах.

Мишка на севере

Светка встретила любовь всей своей жизни на праздновании Нового Года. Костюмированном. Где она знала двух человек — и оба не смогли прийти.

Никто не узнал в её белом платье и обëрнутой серебристой гирляндой проволочной короне Снежную королеву. Кроме застывшего в углу огромного парня в пушистом свитере — тот, вроде бы, никого не изображал.

— Снежинка?

— Нет, — Светка прислонилась к стенке и отхлебнула стянутого со стола шампанского.

— Снежная королева?

— Бинго, — фыркнула она, а потом скосила на него взгляд. — А ты кто?

— Моя любимая конфета.

Светка оглядела его внимательнее: синие джинсы и белый пушистый свитер не изменились.

— Рафаэлка?

— Мишка на севере, — ответил любовь всей её жизни, в потом пояснил. — Меня Михаилом зовут. И мы стоим в самом северном углу дома.

— Это и моя любимая конфета тоже, — соврала Светка.

И пусть отношения их начались со лжи, но они всё же начались. И продолжились. И расцвели, несмотря на то, что у Светки была аллергия на пыльцу, а у Мишки — который, как оказалось, родился в самом деле далеко на север — времяпоглощающая работа. Мишка был геологом, и иногда Светка видела его лишь днëм, а иногда не видела месяцами. Смотрела только на его оставленную дома коллекцию, к которой велели не прикасаться. И всë шло довольно неплохо — Светка мирилась с камнями, потому что у неё тоже хватало загонов и любимых вещей. Мирилась она и с пропущенными ночами. Мирилась и с долгими командировками.

А вот её маме они не нравились.

— Дурит он тебе голову, этот твой северный Мишка, — качала она головой, с яростью стуча ножом по доске — нарезала морковку. — Завëл себе любовницу, вот и гоняет на свои "экспедиции".

Мысли о любовнице точили Светку до тех пор, пока Мишка не возвращался с кучей камней и не начинал взахлëб рассказывать о каждом из них. И Светка улыбалась и слушала. И заваривала им обоим чай. И доставала из холодильника конфеты.

Но однажды Мишка не вернулся.

Заявили в милицию, обзвонили коллег. Светка прилетела в тот всеми забытый городок, где в последний раз столовалась Мишкина экспедиция. Прилетала без гроша и без особого плана — только с хорошими ботинками и решимостью. На крыльях ветра — самолётик местный трясло так, что, казалось, развалится.

В одной из местных забегаловок нашëлся Мишкин гребень. В заброшенном домике лесника — его трость. Проводника Светка нашла только одного — он походил на сумасшедшего, постоянно подгонял её и притащил, в конце концов, к дыре в земле.

Светка ожидала худшего. Но точно не ожидала того, что мама её в каком-то смысле окажется права.

Мишка не помнил её, но всë так же любил камни — троллья принцесса с мшистым кольцом на пальце была тому доказательством.

Светка подумала: ну вот, снова попала в сказку. Хотя вроде бы была так осторожна: считала до трëх и сворачивала не туда, не разговаривала с животными, не прикасалась к прялкам — с того раза на школьной экскурсии, когда перепугала бедную учительницу. Но сказки нашли её. И Светка, конечно же, ни за что не сдатся. Она ведь уже пришла на восток от солнца и на запад от луны.

И пусть она соврала про конфеты, но про любовь всей своей жизни говорила правду. Да и королева всë-таки поважнее принцессы будет.

Девочка и её Тэниелс

Увидеть мертвеца — страшное дело.

Увидеть, как кто-то становится мертвецом — гораздо страшнее.

Тэниелс к этому привык: как привыкают люди к тому, что делают каждый день. А Тэниелс именно этим и занимался — делал мертвецов. Ладно, может, не каждый день, но достаточно часто для того, чтобы к этому привыкнуть.

Он говорил себе, что это всего лишь работа. Важная работа. Может быть, не самая важная в мире, но как минимум входящая в десятку самых важных работ по штату Нью-Йорк.

— Скоро твоя задница будет входить в десятку самых плоских по всему штату Нью-Йорк.

Голос у Девочки был хриплый и тусклый, словно записанный на выгорающую на свету плёнку и пропущенный через несколько фильтров. Иногда он доносился словно бы откуда-то издалека и терялся в шуме машин или телевизора. Иногда Девочка будто шептала ему прямо в ухо. В прошлый раз она сделала так, когда он откладывал личинку.

— Бойся срань-хорькаааа*, — прошипела тогда Девочка рядом со сливным бачком, и Тэниелс подскочил на месте, схватившись за висевшую слева туалетную бумагу. Схватился неудачно, и она начала разматываться, а он — заваливаться набок со спущенными штанами.

Смех Девочки отдавался от той стены, которую отделали кафелем, и терялся где-то в огромной белой аптечке с облупившейся по углам краской. Внутри было забрызганное той же белой краской зеркало, пачка обезболивающего и пачка слабительного. Хотя с Девочкой Тэниелсу, похоже, больше не нужно было тратиться на последнее.

— Призраки — это, знаешь ли, выход из экономического кризиса, — разглагольствовала Девочка, витая прямо над диваном, на котором Тэниелс и зарабатывал звание «самой плоской задницы штата». — Дешёвые дома. Экономия на психотерапевте, если договоритесь. Сдельная арендная плата, если кто-то из вас фокусник.

«А ещё призраки — отличное слабительное», — хотелось ответить Тэниелсу, но он этого не делал.

— Я фильм смотрю, — бурчал Тэниелс, понимая, что это абсолютно бесполезно.

Если Девочку завело, её могли остановить только внезапные кошки или более ожидаемые курьеры. Первые — потому что Девочку нервировали чужие взгляды, она привыкла, что её никто не видит. Кроме Тэниелса, конечно. Последние — потому что Девочка всё ещё чувствовала запахи. Больше всего ей нравились блюда номер тринадцать и номер двадцать девять из ресторана тайской кухни на Элевен Роуд. А на Хэллоуин они с Тэниелсом ходили в китайский буфет рядом с «Тако Беллом» и самым большим сезонным «Хэллоуин стором» в округе.

Были у этого и минусы. Девочка крайне редко появлялась в туалетах — в случае с Тэниелсом у неё была особая цель. Она пыталась проверить, сможет ли сделать так, чтобы он поседел к тридцати. Пока получалось неважно: всего парочка седых волосинок. Хорошо хоть с годами русый Тэниелс начал темнеть, и седину рассмотреть становилось проще.

— А я подаю идеи, благодаря которым ты можешь разбогатеть, — отозвалась хрипло Девочка. — Мог бы и записать для приличия.

Тэниелс ничего не стал записывать. Он переключил телевизор на кулинарный канал и хорошенько вздремнул под рецепт лосиного рагу — то ли потому, что его делали из лося, то ли потому, что его готовил одетый в лося ведущий.

Вечером его ждала работа. Дуэт лося и Девочки неплохо сработал в качестве колыбельной. Может, совсем скоро у него получится экономить и на снотворном.

***

Тэниелс не помнил, когда увидел её впервые. Иногда ему казалось, что Девочка была с ним всегда. Она появлялась в детских воспоминаниях, где ей совсем не было места — в тот памятный день, когда его случайно закрыли в школьной библиотеке, или тогда, когда его вырвало прямо на учителя пения. Она стояла рядом с ним на фотографиях с выпускного, и позже — на карточках «Работник месяца» в Макдональдсе, в Клэрс, снова в Макдональдсе, в большом Сиарс и в Сиарс поменьше и, наконец, в парке развлечений у одного из Больших Озёр.

Если спросить об этом саму Девочку, она закатит свои огромные тёмные глаза и скрестит руки за головой. А потом начнёт ныть, что Тэниелс её совсем не ценит и опять забыл про годовщину. Иногда это было тринадцать лет. Иногда девять. Иногда всего семь. Тэниелсу казалось, что он видел Девочку уголком глаза во время работы. В иные дни он думал, что она — сама Смерть. Девочка смеялась над этим до едких эктоплазменных слёз.

— Что бы ты сделал, если бы я в самом деле оказалась Смертью? И не такой, как в комиксах?

— Попросил бы у тебя Тетрадку**, пожалуй.

— Манга — тоже комиксы, идиот, — фырчала в отчет Девочка, и фырчание её напоминало о стёртых иглах патефонов, хотя Тэниелс слышал такой всего раз в жизни.

Тэниелс ей соврал. Если бы Девочка оказалась Смертью... что ж, об этом он расскажет только ей самой.

К тому же, он удивился бы Смерти куда меньше, чем приблудному призраку. Смерть и так всегда ходила за ним по пятам.

***

Сегодня работа привела их в огромное старое здание в центре города — у подъездов там дежурили консьержи.

Работа приводила их в множество самых разных мест. Чаще всего она приводила туда только Тэниелса, хотя иногда он чувствовал присутствие Девочки кожей. Она могла храбриться и смеяться сколько угодно, но порой даже она уходила в тень — или куда там уходят призраки, когда им не хочется смотреть на ужасы окружающего их мира. Наверное, на тот свет, но туда Девочка не торопилась. Она говорила, что не успела толком посмотреть мир. Познакомиться с интересными людьми. Тениелса подмывало спросить, считается ли он сам за интересного. Считается ли он за человека.

Тэниелсу не нужно было задавать этот вопрос, когда он спускал курок. В те мгновения ему были известны все ответы. Ну, или почти все.

Девочка подняла тёмное лицо к небу и присвистнула. Она казалась совсем живой, хотя сквозь неё проходил дождь. И курьер на велосипеде, торопящийся доставить пиццу за полчаса.

— Грубиян! — рявкнула Девочка вслед курьеру, но Тэниелс-то знал, что она очень даже довольна.

Она почуяла пиццу.

— Пепперони, — сообщила она ему.

Тэниелс присвистнул бы вместе с ней, но вместо этого поправил лямки рюкзака и козырёк бейсболки и поднялся по ступеням.

Консьерж вежливо поинтересовался, куда торопится господин.

— Господин торопится вернуться домой, чтобы и дальше просиживать задницу перед теликом, — ответила Девочка, сунув руки с навеки обкусанными, выкрашенными в жвачно-розовый цвет ногтями — на одной из них била крыльями неровно нарисованная серебристым лаком бабочка — в карманы джинсов.

Тэниелс назвал номер квартиры и пароль — потому что сегодняшняя работа того требовала. Тэниелс предпочёл бы полететь по срочному вызову на Аляску, хотя в стране вечной ночи работа его становилась куда труднее.

До нужной квартиры Тэниелс добрался на лифте. Девочка — по лестнице, потому что лифты по какой-то неизвестной им обоим причинам не любили призраков. Не проваливались же они сквозь пол высотных зданий... а тут поди ж ты.

В нужной им квартире проводили спиритический сеанс. Множество горюющих и отчаявшихся родственников. Настоящий призрак. Но совсем не тот.

— Как ты можешь! — взвыла Девочка, когда призрак начал говорить голосом чьего-то умершего сына, и заставила свечи загореться зелёным пламенем.

Шарлатан побледнел — свечи были электрическими и такого сделать никак не могли. Его призрачный сообщник — тоже. У него хватало сил на чужие голоса и на пару постукиваний в нужные моменты. Иногда — на смутное отражение в зеркале.

Девочка за проведённые с Тэниелсом годы научилась творить и не такое. Они не проверяли, что именно, но вот, доказано опытным путём — поджигать ненастоящие свечи со спецэффектами словно из диснеевского «Дома привидений».

(В Диснейуорлде они тоже однажды побывали. Девочка посетила все аттракционы и понюхала всю специализированную еду — включая голубое молоко из «Звёздных войн» и каждый вкус рожка-сэндвича из Земли будущего — пока Тэниелс искал свою цель в старом засыпанном карьере, куда свалили кучу старых аниматроников).

В тот день Тэниелс нажал на крючок без сожаления. Но даже жалея, он не мог себе в этом признаться.

***

После спиритического сеанса Девочка перестала с ним говорить. В какой-то момент Тэниелс подумал, что остался наконец один. И сначала обрадовался. А потом сгонял до того тайского ресторанчика и купил блюда номер тринадцать и двадцать девять. А для закрепления — пакет маршмеллоу, которые начал жарить прямо над электрической плитой.

Порой он думал, что Девочки не существует. Но от этого ему становилось страшно — так страшно, как не бывало никогда. И тогда он переставал думать об этом и спрашивал у Девочки, какой у неё любимый фильм. Или что она думает о современной корпоративной Америке. Девочка заводилась, словно старый патефон, или музыкальная шкатулка, и изливалась потоками. Тэниелс покачивался на них, как «Мария Селеста» в шторм, и вкидывал фразочки, которые распаляли Девочку ещё сильнее. У неё, казалось, на всё было своё мнение.

Сейчас он бы не отказался его выслушать. Даже то, с которым в корне не соглашался.

Он съел блюдо номер двадцать девять и полночи провёл на толчке, вспоминая о срань-хорьках.

Девочка так и не появилась.

***

Она не называла своего имени. Тэниелс подозревал, что она его попросту не помнит. Такое частенько случалось с призраками: чересчур травматическая смерть, слишком быстрый выход из тела, прочие бла-бла, о которых иногда любили распаляться его наниматели. С виду по Девочке и не скажешь, что смерть её была ужасной: никаких открытых ран, никаких ожогов на пол-лица, даже следов от шин нет. Но Тэниелс знал, что самые страшные раны порой совсем не видны.

Девочка выглядела так, словно умерла в девятнадцать. Или в девятнадцать с половиной. Порой Тэниелс жалел, что не умеет рисовать — воспользовался бы своими ужасными связями, покопался бы в полицейских базах данных, может, что бы и узнал.

Девочка никогда не просила его об этом. Хотя он выполнял и такие задания: Девочка была не единственным призраком, которого он видел. Однажды Тэниелс проехал через полстраны, чтобы доставить письмо. В другой раз — застрелил восьмидесятилетнего маньяка, уважаемого члена общества, которого оправдали по всем статьям. Наниматели тогда взбесились и долго гоняли его по Штатам, пока не посадили с новыми документами в крошечном городке в Нью-Йорке, но Тэниелсу было всё равно — он несколько месяцев провёл с одной из его жертв. К тому же, делать мертвецов — его работа. Пусть даже обычно он делал их не из людей. Впрочем, если подумать, может, маньяк этот тоже перестал к таковым причисляться.

Девочка появилась в его жизни чуть позже. Тэниелс и представить не мог, как бы она отреагировала на такое. Она и после того молоденького вампира устроила игру в молчанку. Те монстры, что ещё похожи на людей — самое сложное.

Призрак со спиритического сеанса очень походил на человека. То есть на саму Девочку. Но Тэниелс всё равно зарядил по нему солью, собранным на перекрёстке пеплом и железом — ему заплатили вперёд. Мошенников сажают в тюрьму. Призраков отправляют дальше.

— Я могла бы с ним поговорить, — произнесли над самым ухом Тэниелса однажды в самый дерьмовый понедельник его жизни, который вдруг перестал таковым быть.

Голос Девочки хрипел и словно бы ещё сильнее истончился.

— Мы с ним могли бы решить проблему высокой арендной платы в домах с консьержами, — добавила она и замолчала.

Сердце Тэниелса забилось так, словно он только что пробежал марафон, удирая от срань-хорька.

Кажется, он забыл, что у него вообще было сердце.

— Ты можешь попросить меня найти твоего убийцу, — прошептал Тэниелс в темноту, которая пахла остатками блюда номер тринадцать — дверцу холодильника Девочка открывать умела. Он даже не услышал, как она это сделала.

— Может, я его уже нашла, — отозвалась темнота голосом старой записи.

И Тэниелс не знал, что она имеет в виду: то, что прекрасно знала, кто это сделал, и с ним разобралось время, полиция или сама Девочка. Или то, что Тэниелс был убийцей. И, может быть, в какой-то степени — её. Пусть даже её соседом по квартире.

Во вторник Тэниелс включил недосмотренный фильм, и они с Девочкой до хрипоты ругались насчёт концовки: он считал её претенциозной, а Девочка — самой классной со времён Дарабонтовской «Мглы».

Кто знает, что принесёт им среда.

________

* Срань-хорёк — монстрики из «Ловца снов» Стивена Кинга. После этой книжки тяжеловато ходить в туалет, не заглядывая внутрь унитаза.

** Тетрадь смерти. Из одноимённого аниме. Которую таскают при себе боги смерти.

Вася и волк

Каждый ученик Медной горы знает — не попадайся на пути волку.

Не любому волку, потому что на такого можно наткнуться в любом коридоре, в любой столовой и любой библиотеке, даже не на третьем этаже. А на третьем этаже с волком ты столкнёшься гарантированно, пусть и не всегда узнаешь об этом сразу. Шкуру так просто не разглядеть даже под приметной белой формой. Над оборотнями шутят: мол, чтобы в грязи лишний раз не валялись. Те отвечают, что чёрная форма ритуальщиков куда более говоряща. Стихийники — в синем — делают ставки. Потасовки между курсами — явление не такое уж и частое. Но столкнуться с тем самым волком ещё сложнее.

Вы можете поспорить, мол, есть тут одна пятигодка, здоровый доходяга-волчара с кучей костяных колец на тощих пальцах, ему тоже лучше на пути не попадаться. Но поверьте, вы предпочтёте иметь дело с задирой Лёхой-пятигодкой после того, как посмотрите в глаза хлебному волку.

В глазах у волка — маки. В пасти у волка — смерть. И не метафорическая, как это случается на третьем этаже. Говорят, выкрасть флакон мёртвой воды и пронести его в пасти целым — один из этапов посвящения у оборотней. То ли на какой-то из курсов, то ли в какой-то из их местных клубов, кто знает. Собираются ночью по вытесанным в камне коридорам, шуршат лапами, хихикают, клацают зубами, шлёпают хвостами, роняют перья... и толкают новеньких к одной из закрытых кладовых. Не на нижних этажах — эти обнимают змеи-преподаватели и ящерицы-привратницы, себе дороже. Наверху с этим попроще. Наверху куда больше тайных ходов.

Новенькие пробираются внутрь: кто-то — через замочную скважину, потому что им повезло, и они отращивают хитиновый панцирь и прозрачные крылья. Кто-то — с помощью заклинаний, выменянных у товарищей-ритуальщиков. А кто-то — с помощью старого-доброго вскрытия, подсмотренного в одном из выпусков «Очумелых ручек». Последние ученики умудряются протаскивать в недра горы портативные телевизоры и радиоприёмники, которые начинили ворожбой — можно наслаждаться диснеевским полднем по субботним утрам и неделей фильмов с Джеки Чаном. Эти обычно и выходят победителями — со склянкой меж клыков, с биркой вроде «Сбор полевой, Р.Э., М.Ц., плч, мртв, 11/11/94».

Как отличить живую воду от мёртвой? По этикетке, конечно. Кто где собирал, месяц, год, число — вон, всё указано, всё расставлено в шкафах, всё охраняется... Чему вас только учат в этих ваших новомодных гимназиях?

Уж совершенно точно не тому, как сбежать от хлебного волка.

У Лёхи на шее шрамы, и он не говорит, откуда они. Шрамы те зеленеют в неверном свете, и кажется, — местный малахит виноват, все знают, как хозяйка к нему привязана. На каждом этаже по каменному цветку, в каждой брани тоже он — «не выходит каменный цветок, хоть ты тресни, а завтра экзамен!». Но шрамы у Лёхи потому зеленеют, что цветут по весне. Он их прячет под шарфами и водолазками, но толку-то: все однажды узнают, какой он волк.

Ну и зачем было голову морочить, да? Не переходи дорогу хлебному волку, пф! А какой тогда Лёха, раз пробивается сквозь его шкуру зелёная рожь? Слишком молодой, вот такой. Пока в глазах его не зацветут васильки, или подсолнухи, или любой другой цветок, что прорастает прямиком из сердца, пока не пожелтеет, не заколосится рожь на шкуре — никакой он не хлебный волк. Пока ещё самый обычный. Колец, что превращают его в зверьё, у него несколько, но только одно из них так обнимает палец, что не снять. Он вырос, казалось, из костей самого Лёхи, после того, как огромные мокрые лапища прижали его к земле и оставили на шее сувенир. Не лезь, куда не следует. Не падай в мёртвую реку — да и в живую не падай. Не попадайся на пути хлебному волку.

Каждый оборотень волен выбрать себе столько обликов, сколько сможет удержать под кожей. Кто-то ходит за простыми шкурками в лес, или на болото, или в ущелья, или внутрь своей головы. А кто-то отправляется в путь непростой и долгий: под гору, в царство золота, где текут реки с живой водой, и можно обжечься даже дыханием; высоко в горы, в царство серебра, где замерзают перья и стынет в жилах кровь, или в выжженное солнцем поле, где засели медные жилы, а среди снопов прячется хлебный волк.

Лёху он притащил обратно в гору сам: за шкирку, как провинившегося котёнка, хотя кошачьего кольца у него и нет. Разжал зубы, сверкнул алыми глазами: с одной стороны посмотришь — кипящий звериный взгляд, с другой — цветут под жутеньким зеленоватым светом маки. Сбросил шкуру, поднялся, прорычал:

— Забирайте своего щенка.

Встретившая их хозяйка, высоченная, медно-рыжая, в зелёном костюме с плечиками, от которого казалась она угловатой и выточенной из камня, опустила взгляд на Лёху. В зелёных глазах, казалось, тоже сверкнули огоньки.

— Алексей, не за этим ведь шёл? — и участливо, и немного осуждающе спросила она.

Такова уж она, директриса Медной горы: изменчивая, словно прожилки в малахите, сегодня дружелюбная и улыбчивая, завтра — ваш ночной кошмар. Который вы, скорее всего, не увидите: встретить хозяйку иногда так же сложно, как и хлебного волка.

Лёха не ответил — смотрел волком (ха!) в пол, прикусив губу.

Знала таких хозяйка: ходят под землю, чтобы добыть для себя золотые перья жар-птицы, ходят под облака, чтобы дотянуться до чешуи залётных с юга драконов, ходят в поля, потому что думают, что поля — проще всего. Потому что лежит под ними медь, а школа их зовётся Медной. Потому что кольца у полоза огромные, сила немереная, и отыскивает он драгоценные камни и жилы, будто свинья те грибы. Кто не захотел бы примерить на себя такую шкуру?

Вздохнула хозяйка. Опустилась на корточки перед Лёхой — рыжая коса её подмела пол. Осмотрела свежие шрамы, выглядевшие так, словно прошло с его путешествия в медное царство уже много дней.

— Иди-ка в медицинское крыло, — наконец, сказала. — Леся проводит.

И хлебный волк, и Лёха вздрогнули: ни один не заметил в тени одну из ящерок, высокую, тоже одетую в зелёное, но чернявую и улыбчивую. Приветливую.

— Пойдём, Алексей, — она одарила Лёху улыбкой и протянула к нему увитую драгоценностями руку.

Леся была одним из завхозов и преподавала иногда знахарство пополам с каменной магией. В последней мало кто сейчас интересовался, ибо дело это было кропотливое и неблагодарное, по крайней мере поначалу. Легенды о Даниле-мастере до сих пор звенели в этих стенах. Знал Лёха Лесю плохо, но всё же поднялся, чуть покачиваясь, и отправился по уходящему вглубь горы коридору, ни разу не обернувшись.

Повисшей между хлебным волком и Медной горы хозяйкой тишиной можно было заделывать дыры в полу — такой она была густой.

Она покосилась на него — рядом с высоченной директрисой волк казался крошечным и будто бы съёжившимся. Совсем не таким, каким увидел его впервые Лёха, и каким предстаёт он перед теми несчастными студентами, которые пошли не по той дорожке. В тенях горы он казался призраком, или, может, куском темноты, которая по ошибке забрела туда, куда её не звали.

— Всё ещё пьёшь чай с чабрецом? — выдохнула хозяйка, перекинув косу за спину.

— Чабрец?.. Ах, да, — отозвался волк, почесав за ухом и сбросив на пол пшеничный колос.

Хозяйка проводила зёрна взглядом, вздохнула ещё тяжелее и пошла в сторону ближайшего кафетерия. Следы хлебного волка отыскать нетрудно.

Она сделала несколько широких шагов — совсем недавно перешла на подаренные одним из физруков кеды, заморские и зелёные, подходившие под костюм. Отрада для дней, когда ей только и приходилось, что ходить. Шагов волка она не услышала.

— Тебе и персональное приглашение что ли нужно? Давно упырём заделался?

Хлебный волк вскинулся, приподняв плечи — чисто взъерошенный ворон. И был им когда-то. Давным-давно, до того, как решил отправиться за золотым пером жар-птицы глубоко под землю и перешёл границу, которую переходить не стоило. Хозяйка была уверена: если чуть поднапрячься, то и имя его вспомнит. То самое, которое он оставил позади после того, как переплыл реку живой воды и реку мёртвой, и, наконец, реку Калину. Знал ли он, на что идёт? Наверное, нет, потому что мало кто сходил с тропы. Мало кто выходил на след волка. Ведь в пасти его смерть.

Хлебный волк потрусил, наконец, за хозяйкой: он не поспевал в её размеренный шаг, и ему приходилось семенить.

— Почему он? — выпало в густую тишину драгоценным камнем.

— Потому что заблудился. Потому что иначе остался бы там навсегда, — пророкотал волк. — Посередине. И его нигде бы больше не было. Потому что упал в реку.

И хозяйка впервые за годы (а, может, месяцы, время — сложная штука) почувствовала на плечах своих тяжесть горы. Даже в кедах держать её было нелегко.

Каждый ученик Медной горы знает — не попадайся на пути волка.

Он предрекает смерть, как товарищи его из-за океана, чёрные и одноглазые вестники бед. И он же спасает тебя от неё — чтобы потом, в слишком скором будущем прийти и забрать с тебя должок.

В хлебного волка не особо верят. Это байка такая, чтобы был внимательнее, чтобы готовился, чтобы был всегда начеку.

У какого волка в пасти нет смерти, вы видели эти зубы вообще? У какого волка в глазах — маки? Разве что у чучела? Собирают таких из снопов в жатву, видели, знаем.

В хлебного волка никто не верит. Кроме тех, кто видел его краем глаза, пусть и не уверены, что это был именно он.

Кроме тех, кто почти сошёл с дороги, но вовремя увидел чёрный хвост, увитый пшеницей. Почувствовал, как его толкают прочь от воды. Прочь от единственной реки, куда можно зайти лишь однажды.

Кроме Лёхи, которому помочь хлебный волк смог только так, как того совсем не хотел.

***

У родителей Васи было странное чувство юмора.

И не в том смысле, что они могли разбудить вас, вылив на голову ведро воды, или пошутить над вами злую шутку, от которой потом будут отнекиваться — они же не со зла. Этого Вася, наверное, не пережила бы. И сёстры её тоже.

У родителей Васи было странное чувство юмора, потому что они назвали всех трёх своих дочерей одинаково. Василисой.

Может, это показалось им забавным. Или они просто слишком любили сказки. А, может, верили в какие-то высшие силы — подальше от церкви, подальше от энтропии, подальше от всего священного и рационального, ближе к сердцу.

Они росли в том странном, подвешенном времени, которое соседствовало с закатом американских хиппи, но в серой, зажатой новостройками реальности за Железным занавесом. Это не помешало им дать дочерям вторые имена, которых не было в их свидетельствах о рождении, но которые звучали в стенах их дома. Радостно, ярко, с надеждой.

Старшую Василису звали Зарёй. Среднюю — Солнышком. А младшую — Полночью.

И если это не определило в какой-то степени их судьбу... впрочем, Василиса не верила в судьбу. Ни одна из них. По крайней мере, поначалу.

А потом под рукой старшей Василисы начали вспыхивать угли, и тетрадки с домашней работой, и — в один особенно памятный момент — шнурки Кольки Барсукова, который чуть не окунул её портфель в ведро с водой.

И после встречи с директором школы, после оров мамы Барсукова и ответных оров отца Василис, после плача самой Зари, — возвращаться в школу она не хотела — в квартиру их пришло письмо.

Самое необычное письмо из тех, что видела когда-то Солнышко. А она видела немало странных писем: родителям приходили пухлые конверты, перевязанные бечёвкой, залитые воском, а то и попросту прозрачные, словно целлофан. Но это письмо было особенным. Потому что однажды оно появилось прямо на кухонном столе, пока Василиса-старшая старательно перемешивала варящиеся макароны, а Василиса-средняя следила за тем, чтобы на Василису-младшую не угодил кипяток. Такое, говорят, случалось с Зарёй. Родители не уставали повторять, что вновь такого случиться не должно.

Письмо появилось на столе, и Василисы не сразу поняли, что это письмо. Написано оно было на бересте и адресовано Василисе. У средней сестры дрогнуло сердце, а потом она увидела уточнение. Береста приглашала Зарю в волшебную школу далеко на Урале.

Уральские горы были для всей их семьи чем-то непостижимым, обёрнутым в сказочную бумагу. Урал цокал серебряными копытцами и раскидывал золотые кольца. Урал манил и казался таким же далёким, как Альфа Центавра, конец кризиса и кукла Барби с русалочьим хвостом.

В бересту не верилось. Но Василисе-старшей было всё равно — в августе она отправилась в новую школу.

А когда вернулась через год на летние каникулы, то оказалась спасительницей мира.

Спасительница мира совсем на неё не походила.

Скажи кто Васе, что её старшая сестра была великой героиней, она бы посмеялась. То есть фыркнула бы несдержанно и приподняла уголок рта, обнажив один из своих неровных клыков, наследство от предков по материнской линии. Смеяться иначе она не умела.

Когда она увидел её тем летом впервые — в старой розовой джинсовке, с огромными кольцами в ушах и крошечной сумочкой, в которую вряд ли помещалось что-то больше пары тетрадок, то подумала, что ошиблась. В конце концов, четырнадцатилетние подростки быстро меняются, и сестра тоже должна была бы стать больше, чем сама жизнь. К тому же, у Васи была не то чтобы хорошая память на лица. Возможно, ей не помешало бы сменить очки.

Но на самом деле Василиса мало изменилась за эти годы: худая и высокая, смуглая, с прямым носом и такими тёмными глазами, словно кто-то по ошибке добавил в них чернила. Только волосы, которые были тёмными и кудрявыми, превратились в прямые водопады с розовыми кончиками. И джинсовка на ней была всё та же — когда-то ядовито-розовая, а теперь выцветшая на пару тонов. Её прислала тётка из столицы, и Василисы подрались бы, если бы не чёткие указания, кому она предназначалась.

Вася прежде никогда не встречала спасительниц мира. Или хотя бы спасительниц города. Да даже школы. Все известные медиа трубили ей о том, что таких не выделишь из толпы: героини были почти унылыми в своей обычности. Даже — или особенно? — если были твоими сёстрами. Вася не знала, насколько необычными сейчас можно было считать розовые джинсовки. Но вот розовые волосы....

— Это потому, — рассказывала взахлёб Заря, которая теперь предпочитала откликаться только на своё второе имя. — Что я упала в чан с волшебным эликсиром.

— Как Обеликс! — радостно орала Полночь, дорвавшаяся недавно до невесть откуда взявшегося дома перевода французского комикса про галлов и друидов.

Вася теперь подозревала, что в некоторых странных письмах были именно они.

— Кто? — спрашивала Заря, и Полночь начинала увлечённо пересказывать ей сюжет комикса, а первая соглашалась, что да, она вполне сойдёт за Обеликса, только, конечно, вырвать дерево с корнем — это не к ней. И собаки ей не очень нравятся.

— Зато я могу разговаривать с огнём! — сверкала глазами Заря.

На каникулах она не спалила ни одной тетрадки с домашним заданием — как бы ни упрашивала её Вася. Зато частенько теребила колечко, которое носила теперь, не снимая — с газово-синим камнем. Васе иногда казалось, что Заря в самом деле шепчется о чём-то с конфорками на кухне, но стоило ей прислушаться, как старшая сестра затыкалась и продолжала что-то варить.

Спасительницей мира она стала, конечно, случайно. Она говорила о том, как ей удалось унять пламя глубоко внутри Медной горы. И кто знает, что случилось бы, не сделай она этого. Кто знает, что случилось бы, не провались она случайно к самому сердцу школы, когда вышла ночью за стаканом воды.

Родители слушали дочь с великим вниманием, охали и ахали в нужных местах и слишком мало волновались за благополучие своей пятнадцатилетней дочери — по мнению Васи, конечно. Они мало волновались и о младшей, которая наконец отправилась в школу. Они почти не обращали внимания на успехи средней — хотя успехами это сложно было назвать. Школа была для Васи испытанием. Не таким волнительным, как разговоры с пламенным сердцем целой горы, конечно... в тайне она мечтала о том, что через год получит собственное берестяное приглашение. Хорошо бы, если бы это случилось без лишней нервотрёпки — никаких спаленных шнурков и никакого спасения мира. И никаких чанов. Хотя, признаться, розовые волосы смотрелись довольно эффектно и притягивали взгляды всего двора.

Весна наступила неотвратимо, как конец света: некуда было от неё укрыться и невозможно остановить. Ручьи в соседнем дворе пересохли так быстро, что ежегодную гонку спичечных коробков пришлось отменить. Резиновые сапоги тоскливо дожидались своей очереди в шкафах — до майских гроз ещё надо было дожить.

День рождения Васи пришёлся на субботник. А субботник — на такой прекрасный солнечный день, что Вася страшно удивилась, когда утром к школе подошла половина её класса. Учительница их наверняка ожидала кучу звонков и записок об освобождении, а не кучку заспанных подростков. Тихое утро в парнике — а ещё лучше, в учительской, с новым чайником и приятной компанией, — выскользнуло из её рук и сменилось развесёлым размахиванием инвентаря на спортивной площадке за школой. Пришлось раздавать нарезанные из веток веники и инструкции вместо того, чтобы пить подаренный Игорем Анатольевичем чай и лениво обрезать засохшие листья с гортензий и фиалок.

За грабли, как и ожидалось, подралось несколько мальчишек. Выиграла Любовь. Барсукова всегда получала, что хотела, как и подобает любви. Она была пожаром, катастрофой и силой, с которой считался каждый её одноклассник. А иногда даже и их учительница.

Девочки разделились на две группы: одна сгребала ветки на газоне, вторая сметала мусор.

Ученики вели себя на удивление хорошо. Может, взрослели. А, может, это свежий воздух на них так влиял.

Вася сметала веником, из которого постоянно вылетали веточки, пыль с асфальта и не слышала ничего, кроме стука своего сердца.

Сегодня всё решится! Сегодня она получит своё берестяное письмо, и будет встречаться в коридорах с Зарёй и называть её Василисой, чтобы немного побесить. Спасительницу мира надо иногда и приземлять, в самом деле.

Но прошёл субботник. А за ним и день — с тортом, крошечными розовыми, голубыми и жёлтыми свечками, пожеланиями и криво нарисованной Полночью открыткой. Но письмо так и не пришло.

Родители утешали её — почта часто теряется, особенно в этой стране. Неудивительно, что и волшебная тоже.

Но проходили дни, потом недели, а летом вернулась домой Заря.

Весь июнь они с Васей провели в дальней части парка через дорогу: Заря проверяла сестру всеми известными ей способами. Вася чертила на земле какие-то знаки. Вася разговаривала с ветром, но он ей не отвечал. Вася пыталась расправить крылья. Или хвост. Или освободить из-под кожи чешую, что бы это ни значило. Когда дело дошло до того, что Вася начала соскребать с себя кожу, вмешались родители. И были слёзы. И были крики. И были яростные языки пламени, грозившие пожрать квартиру, но не причинившие вреда даже горкам одежды на полу.

Старшие дочери частенько правят страной, а младшие отправляются в трудный путь, в конце которого их ждёт награда. Со средними же не происходит ничего интересного — Вася убедилась, что это работает не только в сказках.

Однажды берестяное письмо наконец пришло — на семь лет позже. И адресовано оно было Полночи, которая на радостях чуть ли не до потолка подпрыгнула... и тут же превратилась в лягушку. Крошечную, зелёную и на редкость склизкую.

Кем ещё могла стать девочка по имени Василиса, в самом деле? Особенно девочка, которая вскоре тоже попадёт в сказку. Девочка, которая вскоре тоже станет называться своим вторым именем.

***

Корни прорастали медленно, словно под домом был асфальт, а не прошитая грибницами, нороройными зверями и деревьями земля. Хотя дело ведь было вовсе не в земле. Или не только в ней.

Если долго высаживать одну и ту же культуру на конкретном поле, однажды оно задохнётся. Земля любит разнообразие. Земля хочет цвести тем, что нанесло ветром, а не человеческими руками. Конечно, она принимает в себя и всё чуждое, будь то неведомая ранее культура — с бонусом в виде колорадского жука — или новый тротуар. Новый фундамент. Новый город.

Дом стоял здесь давно. Так давно, что корни окружающих деревьев сплелись под ним в корзину — свяжи кроны вместе и унеси дом подальше, если хватит сил.

Дом стоял здесь так давно, что корни дома проросли глубже, чем любая грибница и любое дерево, чем прорыл любой пушистый зверёк. Глубже, чем копали за рекой археологи с кучей студентов, ринувшихся в землю за практикой. Может быть, глубже даже, чем горело пламя Медной горы. И точно глубже, чем покоились кости древних ящеров, бывших грозой океана, который миллионы лет назад казался вечным. Но вечность, как оказалось, куда меньше, чем несколько миллионов лет.

Дом всегда был домом. Целую вечность.

Он вгрызался в чужие судьбы с жадностью, граничащей с безумием. Шумно хлебал кровь, пролитую и оставшуюся под кожей. Помнил всех и каждого, кто ходил над его фундаментом, вдоль его корней, по его позвоночнику...

Дом был старше неё.

Прогалы окон смотрели оценивающе, осуждающе, как на ребёнка, который завалился в музей в грязных кроссовках.

Вася опустила взгляд: светлые подошвы короной огибала грязь пополам с опавшими листьями. В этом дом был прав — в том, что внутри Васи жил ребёнок. А вот в чём ошибался: Вася никогда бы по своей воле не зашла в музей. Не то чтобы у неё остался выбор. Не то чтобы дом в самом деле был музеем.

Здешняя тишина казалась почти зловещей, несмотря даже на облитые солнцем верхушки деревьев и столько зелени, сколько Вася не видела с детства. Да и та зелень — тусклые тополя у трассы и пыльные клочки травы — ни в какое сравнение не шла с этой, густой, богатой, с лёгкими всплесками оранжевого, малинового и сиреневого. Кто-то пытался воссоздать на клумбах закат. Если это вообще были клумбы. Если у этого дома вообще были хозяева.

Она приехал сюда одна, на старенькой «мазде», которую так сильно напичкали запчастями со всего света, что Вася называла её «маздой» по инерции. Она с тем же успехом могла быть и «тойотой», и «жигулями», и даже пазиком, парочку которых она обогнала на трассе: они тряслись и кряхтели, и пассажиры подпрыгивали в них в такт какой-то известной лишь местным дорогам мелодии. «Мазда» на неродных колёсах шла ровно, и потому Васе узнать ту же мелодию не удалось. Все дороги в этой стране — ленты фонографов с записанными посланиями, которые привели бы всех к лучшей жизни. Хотя с тем же успехом на них могли быть записаны хиты для дальнобойщиков из времён Васиного детства. И не то чтобы последнее так уж сильно исключало первое…

«Чего замерла?» — прозвучало у неё в голове чересчур звонким голосом сестры. Была у её голоса такая особенность — заполнять пустоту. Может, от того, что она разговаривала с огнём. А, может, потому что Вася уже почти год слышала её только по телефону.

Заря забралась далеко на север — в место, где мастерица, управляющая огнём, была нарасхват. Она разговаривала со спящими вулканами — какие-то убаюкивала заново. Усмиряла лесные пожары. Делала то же, что и в детстве, но теперь не случайно. Спасала мир, потому что могла это делать. Потому что старшие сёстры — больше, чем сама жизнь. Необъятные и далёкие. Такие далёкие, что иногда не брала и спутниковая связь. К тому же, в местах, где работала Заря, фонило волшебством. А с новыми телефонами с этим разбираться было труднее.

Вася давно гонялась за сказками. Работать она могла, откуда угодно: не зря у неё вообще был спутниковый телефон. Грант выдали ей с большим скрипом: фольклористика была не самым прибыльным полем для деятельности. Лучше бы она стала геологом — говорила бы с булыжниками, пусть бы те ей и не отвечали. А сейчас она моталась несколько месяцев по регионам, проверяя коды на хлипком ноутбуке и забираясь всё дальше и дальше на восток. Всё ближе к Уральским горам. К дому, который, говорили, уходил корнями в Мироздание. И, кто знает, может смог бы пробудить в Васе её судьбу?

Она знала, что Медная гора никогда не откроет перед ней свои двери. Но Василисе младшей осталось доучиться всего год, и, может... может, гора сделает исключение? Даст заглянуть всего одним глазком? Постоять рядом с границей, почувствовать вибрацию в воздухе? Увидеть учеников на полевых занятиях?

Вася гонялась за сказками и в более прямом смысле. Она знала, что средней сестре уготованы были, разве что, отрезанные пятки или, если очень повезёт, украшения и платья из королевского замка. Но если волшебство существует, и, если Василисами их назвали не просто так. То может. Может…

В юности она забиралась на одинокую башню в парке в надежде, что её спасёт оттуда дракон. Или, на худой конец, какой-нибудь рыцарь. Или, может, берестяное письмо найдёт её там, заточённую принцессу, которая нуждалась хоть в капле волшебства. Вместо этого снимали её с башни пожарные. И целый месяц после она сидела под домашним арестом, разговаривая с растениями и не слыша в ответ ни капли одобрения.

После школы она ходила в зоопарк и искала оборотней. Или, может, волшебных животных. Заря говорила, что в сказках потому животные и разговаривали — наверняка были людьми. Вася должна была это проверить. В конечном итоге Васе запретили посещать зоопарк. Дирекция этого самого зоопарка.

Вася советовалась с сестрой, но уже по инерции: Заря не особо верила в сказки, хотя как можно в них не верить, если сама в ней и живёшь? Когда тебя окружают залитые изумрудным светом палаты, когда учителя твои могут расправлять перепончатые крылья и усмирять лесные пожары, когда ты и сама тоже становишься чем-то похожим на легенду?

Заря говорила, что сказки — это просто попытки объяснить магию. Настоящую магию, которая не имеет ничего общего со скармливающими себя птицам царевичами, летающими конями и дочерьми Кощея.

— Нас в честь них и назвали! — фыркала Вася, которая ненавидела, когда её называли Солнышком.

(Иногда она думала, не в этом ли её беда? Остальные её сестры были Василисами только по паспорту. С другой стороны, они стали называть себя Зарёй и Полночью лишь после того, как укротили пламя и обзавелись лягушачьей шкуркой. А Вася не могла лягушку даже нарисовать нормально, не то что в неё превратиться).

Пусть Заря не верила в сказки, но знала, что на магию можно положиться. В неё не нужно было верить. Её просто нужно было отыскать. Направить. Может, вдохнуть поглубже.

И своя магия была у каждого места.

Дом этот Вася нашла сама.

О нём ходили, конечно, недобрые слухи, но так случалось со многими проявлениями волшебства. Никто не говорил о призраках или домовых, но все упоминали гул, который слышали даже во сне. Может, это разговаривала с ними земля? Может, это близость Медной горы сотворила из этого дома маяк? Может, Вася как размагниченный магнит, но здесь, в этом сосредоточии чего-то древнего и немного страшного, она наконец снова обретёт полюса?

Ключи от дома Вася получила по почте. Ей почему-то казалось, что у этого дома должна быть целая связка — тяжёлая, на кольце, с ключами разных форм, которые сейчас нигде больше не увидишь. Такие ключи опасно таскать с собой — слишком громкие. Вася любила только тот шум, который мог ей помочь: звон ключей в кармане в этот список не входил. Но ей прислали самую обычную связку — такие рисуют на ларьках, в которых вытачивают за небольшую плату копии и не задают лишних вопросов. Не на кольце и даже не на цепочке — на засаленном шнурке, когда-то явно цветном. Кажется, красном. Если хорошенько прищуриться.

Почему она сразу не погнала вперёд, к калитке с проржавевшим почтовым ящиком и темнеющему крыльцу? Выдерживала паузу для драматического эффекта? Старалась придать этому моменту какой-то торжественности?

Как будто в этом был смысл.

Вася мысленно подтолкнула себя навстречу своему будущему и пошла по дорожке, от которой осталась только тень: когда-то по ней ходили много и уверенно, и трава всё ещё выжидала, безопасно ли там расти.

В нос ударил запах хвои — такой сильный, что Вася на мгновение оказалась на табуретке в заполненном родственниками и гирляндами зале. Запахи триггерили воспоминания на раз-два, поэтому некоторых вещей приходилось избегать. Цитрусовых, например, которые, как ни странно, совсем не напоминали о Новом Годе. В отличие от хвои.

Частокол сосен скрывали деревья поменьше: в оранжевом свете солнца всё это казалось одним сплошным краем леса, а уж какого именно, не разобрать. Да и неважно это. Дом куда важнее.

Вася споткнулась о деревянный настил первой ступеньки, засмотревшись на линию деревьев, подсвеченную закатным огнём. Но удержалась. Подняла осторожный взгляд на тёмную дверь и увитые плющом столбы…

Солнце скрылось за деревьями, и всё вокруг накрыло пробником темноты. Плохим, словно отксеренным не с оригинала. Вася обернулась на «мазду» — на фоне травы, деревьев и далёких холмов она выглядела так, словно её сюда прифотошопили. Разгрузить, пожалуй, можно будет и попозже.

С ключами пришлось повозиться: замок был чуть рыжим от ржавчины, но при этом вертлявым, не удержать. Вася упёрлась в дверь плечом и дёрнула вверх, потом ещё раз, и ещё. Дужка замка, наконец, поддалась, и он с грохотом свалился на крыльцо, чудом промазав по Васиным грязным кроссовкам.

Вася побуравила взглядом замок, тяжело вздохнула и толкнула дверь.

Дом встретил её темнотой, что было очень даже закономерно. Темнотой, которая была почти насмешливым отражением угасания мира снаружи: в сенях окон не было, но откуда-то сверху, видимо, с подловки, лилась капля света.

Вася сунула руки обратно в карманы своей новенькой спортивной кофты — она выпростала их, когда споткнулась — и сморщила нос, словно хлюпая от несуществующей простуды.

На язык рвалось что-то дурацкое, вроде «Ну, здравствуй, друг дорогой» или там «Ай сэд айл би бэк, энд айм бэк». Хотя друзей у Васи тут не было. Да и приехала она сюда впервые в жизни. Ну а про то, что на самом деле не была она никаким посланным из будущего киборгом, и говорить не приходилось. Но ей нравился второй фильм, и можно же хоть чуть-чуть помечтать? О мотоциклах, одежде получше, и о том, что этот дом — остановка на пути перед настоящими приключениями. Краткая передышка перед жизнью, полной магии.

Она вздохнула ещё разок и снова обернулась на машину. Стоило для начала проверить, как тут с электричеством, не выбило ли пробки, не отключили ли за неуплату? Может, на счётчик посмотреть. И отыскать морозильную камеру побольше, а потом уже и открывать багажник.

Вася перекатилась с пятки на носок и обратно, оставляя куски грязи на пороге. Металлической штуки, названия которой она не знала (а стоило бы, фольклористка, блин!), но которую исправно использовала для очищения обуви во всех дачных посёлках, где ей довелось побывать, нигде не было видно. Ну и ладно, сами виноваты.

Она прошла в дом молча, уверенной походкой, не задерживаясь и больше не оглядываясь. Половицы под ногами не скрипели, и Вася никак не могла решить, хороший это знак или плохой, особенно после такой музыкальной дороги. Дверей в сенях было три, и Вася не сразу поняла, какая из них вела в жилую часть дома: все они были одинаково тёмными и одинаково запертыми. Теперь понятно, почему на шнурке болталось столько ключей…

Спотыкаться в сенях, к счастью, было не обо что, — Вася не нащупала в ближайшем от себя радиусе выключателя и двигалась от двери до двери на ощупь. К первой слева не подошёл ни один ключ. Вроде бы. Может, попозже, когда доберётся, наконец, до лампочки, Вася проверит всё ещё раз, а пока…

Дверь в центре поддалась сразу же — за ней оказалась небольшая, залитая светом комната, предназначение которой с первого взгляда понять было сложно. Но она выходила, кажется, в переднюю, судя по виднеющейся отсюда стене с куском старого гобелена с оленями. Такой же висел в деревне у бабушки, когда Вася с сёстрами приезжали к ней на лето. Кажется.

Вася вернулась в сени и попытался открыть третью дверь. За ней оказалась кухня.

Бинго.

Вася почти обернулась, чтобы отправиться к «мазде» и обустроиться в этом волшебном доме, магии которого пока не чувствовала (способна ли почувствовать вообще?), но чувствовала его характер. Всё здесь дышало чем-то чересчур земным. Не в том смысле, что реальным, а в том смысле что вообще... дышало. Казалось, если как следует прислушаться, то услышишь, как дом обиженно вздыхает — то ли от того, что его давно не посещали. То ли потому, что он проголодался, но Васи тут на один укус. (Вася частенько мрачно шутила, когда нервничала).

Интересно, может ли человек превратиться в дом, раз умеют они превращаться в лягушек, крыс и, если верить Полночи, даже существ мифических, которые на публику не показываются? Она упоминала, что в этом году хочет отыскать себе какой-нибудь особенный облик. Родители надеялись на единорога: в детстве Полночь не могла перестать о них тараторить. Зная сестру, Вася понимала: это будет что-то совсем не белое и не пушистое. Но, возможно, с рогом.

А потом в окно постучали.

Не легко и осторожно, как сделали бы соседи — но какие, к чёрту, соседи посреди ничего, в, по слухам, проклятом доме, куда Вася приехала по собственной воле? А отчаянно, как сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

Вася подбежала к ставням и увидела за мутным стеклом что-то алое. Что-то небольшое и странное, похоже на...

Оно снова ударилось в окно, и Вася разглядела перья.

Она вспомнила вдруг, что влетевшая в окно птица — к беде. Где, где она это услышала?

Птица ударилась о ставни ещё раз, и те заскрипели и поддались. Через мгновение птица прилетела прямо Васе в руки.

Размером побольше голубя, но с хищным клювом, слишком яркая, будто бы тропическая. Она забила крыльями — розоватый пух заметался по комнате. Вася всплеснула руками. Птица пролетела к потолку, чуть не ударилась о балку, а потом заскрежетала когтями, зацепившись за неё. И наконец замерла.

Птица смотрела на Васю будто бы удивлённо. Вася откровенно пялилась.

Через открытые ставни доносились до Васи звуки окружавшей её природы: закатное стрекотание насекомых, начинающийся вечерний концерт лягушек и...

Где-то лязгнули челюсти. Васе хорошо был известен этот звук: когда-то очень давно она едва убежала от доброй соседской овчарки Пальмы, которая просто хотела поиграть.

Вася бросилась к окну, но опоздала — сначала о ставни грохнулись лапы, светло-серые, с застрявшими в них травинками... и, кажется колосьями? А потом над ними повисла огромная волчья голова. И вместо глаз у неё были васильки.

Каждый ученик Медной горы знает — не попадайся на пути волку.

Вот только Вася так и не стала учеником горы. Вася видела волков только в зоопарках. И никогда таких — огромных, с колосящейся в шкуре рожью, с васильками на месте глаз.

Её передёрнуло — то ли страх, то ли жуть сдавили горло. Она моргнула, и васильки пропали — на неё смотрели обычные синие глаза. То есть, не совсем обычные, потому что волчьи. Но хотя бы не цветы.

Она не закричала только потому, что из лёгких её, кажется, выбило весь воздух. Ей отчаянно захотелось протереть очки. Она не стала этого делать. Ей ещё более отчаянно хотелось покоситься на птицу. Но и этому порыву она не поддалась. Она знала, как работают сказки. Волшебных помощников надо спасать — и они отплатят тебе добром за добро. Может быть, проведут в волшебную школу. Или научат оборачиваться птицей. Но хорошо бы не такой заметной.

Волк дёрнул ухом. Вася моргнула.

Он втянул чёрным блестящим носом воздух. Попытался повернуться, чтобы посмотреть наверх. Шевельнул лапами как-то уж слишком беспомощно. А потом открыл пасть и произнёс:

— Ты мне поможешь, блин, нет? Я, кажись, застрял.

***

Однажды Лёха умер.

Вопреки расхожему мнению, он не был таким уж дураком. Как говаривали в одном из его любимых фильмов — разве что «полудурком». Дальше можно было бы пошутить, что круглым дураком был его отец, но правда была в том, что Лёха не знал своего отца. Да и матери тоже.

Его воспитывало государство, потом улица, а потом — Медная гора. Берестяное письмо он нашёл за мусоркой, когда прятался там от погони. Другому мальчишке волшебное письмо в четырнадцать лет показалось бы приключением. Лёха воспринял его как избавление. А потом как вызов.

Школа оказалась совсем не такой, какой он помнил. Хотя бы потому, здесь он впервые оборотился — прямо в столовой, на радость всем окружающим. Унизительное зрелище: метающаяся по столам крыса, которую чуть не прихлопнули пару раз подносами. Вмешались учителя. Ему всё объяснили ещё раз, и теперь он поверил в то, что гора не ошиблась. Лёха был зверем. Но Лёха давно об этом знал. Кем ещё стать на улице, как не им.

Крыса — это несолидно. Лёха собирал шкурки, как покемонов, которых посматривал иногда из-за спин оборотней помладше: везучие мальцы, у которых были не только телевизоры и знания о современных мультфильмах. У них были семьи.

Оборотни должны держаться в стаях, подумал Лёха, и сколотил свою банду. Он самоутверждался за счёт остальных, потому что боялся. Он оборачивался лисом, волком, чёртовым медведем, но этого было мало. Он всё ещё чувствовал себя ужасно маленьким. Потому и отправился в поля. В Поля с большой буквы, которые называли ещё Медным Царством.

Если бы он спросил у учителей, они бы запретили. Туда ходят шестигодки. Туда ходят только те, кто готов. Другими словами — «царства, Лёха, не для тебя».

И Лёха не стал спрашивать: он отправился в Поля по следу полоза, потому что кто не мечтает о том, чтобы чуять деньги всю свою жизнь?

И он заблудился. И упал в воду. И он встретил хлебного волка, в глазах которого зияли маки, а в пасти которого цвела смерть.

Он не сразу понял, что случилось. Сказки о хлебном волке обходили его стороной. Да, в мире существовало волшебство, и в нём же существовали ужасы, но кто поверит в то, что есть оборотни-проводники, запертые на границах мёртвых рек? Кто поверит в то, что в той старой сказке про Серого Волка было чуть больше правды, чем хотелось бы? В то, что мёртвая и живая воды — не только ингредиенты для зелий? Не только пафосное название для какой-то дурацкой росы, а испарения мифической географии, которые нужно собирать в строго отведённые для того часы?

Но после шрамы его зацвели — вместе со снами, в которых он видел теперь воды мёртвой реки, от которой шёл пар, и ледяные воды живой, над которой поднимался туман, и кроваво-красные воды реки Калины.

Лёха не был дураком. Но он не был готов и становиться смертью тоже. Хотя кто в этой жизни вообще хоть к чему-то готов?

Однажды, уже после выпуска, после того, как ушёл от Медной горы подальше, Лёха умер.

Не ради спасения мира. Не для того, чтобы его запомнили героем. Лёха и сам начал себя забывать, но точно помнил одно: если студент сойдёт с тропы, он должен его спасти. Даже если будет слишком поздно.

Птица летела не туда. Птица летела к воде.

Это была не просто птица: она выпала прямиком из дыры в небе, из которой лился на Медные Поля свет. Она падала, и огонь на её перьях потухал, оставляя после себя ярко-алые разводы. Это была не птица. Это был ученик Медной горы, и хлебный волк не успевал его поймать. Ещё чуть-чуть — и он забудет, что был когда-то человеком. Забудет, как летать. Забудет обо всём на свете, и Поля его съедят. Хлебный волк должен был хотя бы съесть его первым. Так будет лучше.

А потом птица врезалась в окно, и окно распахнулось. Птица исчезла в доме, которого мгновение назад не было на этом месте. В доме, который был здесь всегда — волк моргнул васильковыми глазами и увидел, как далеко простираются его корни. Глубже, чем пути полозов. Глубже даже, чем текут тяжёлые воды реки Смородины.

Хлебный волк не успел затормозить — а, может, врезался в дом намеренно. Погоня за птицей превратилась в единственное, о чём он помнил.

А потом он увидел студентку.

Хотя нет. От неё пахло как-то странно: и Медной горой, и отчаянием, и Полями, и Вершиной, и Глубинами. От неё пахло рожью. И смородиной. И ещё... мусорками. Такими, которые стояли за каким-нибудь там «Макдаком». И сотовой связью. И лягушками. И пеплом. И людьми. И воспоминаниями.

— Ты мне поможешь, блин, нет? Я, кажись, застрял.

***

Вася не хотела помогать гигантскому волку с глазами-васильками даже после того, как он заговорил.

Она, конечно, сама виновата. Слишком часто кричала «волки»: и однажды на её пороге появился он самый — огромный, клыкастый и определённо сказочный. Она ведь хотела попасть в сказку. И вот вам, Красная Шапочка — и неважно, что вы не носите ни шапок, ни плащей. Скоро вас съедят.

— А, чёрт, точно, — пробормотал вдруг волк, моргнул своими васильковыми глазами и начал съёживаться.

Вася уже видела такое когда-то. У себя дома. Когда Полночь скидывала шкурку.

— Меня Лёха зовут, — улыбнулся во все свои по виду сто с лишним зубы патлатый долговязый парень и положил поудобнее на ставни руки.

Пальцы его были усеяны костяными кольцами. Похожие она видела на своей сестре.

— Ты из Горы? — зачем-то спросила Вася.

Лёха — что за имя такое для волшебного проводника, постарались бы получше! — вскинул бровь. Он выглядел зверем, которого по ошибке запихнули в человеческий костюм — хотя тот сидел на нём лучше, чем должен был.

— Птица тоже! — кивнул он в сторону замершей на балке птицы. — А ты вот — нет. Как ты здесь оказалась?

Он явно хотел спросить что-то ещё, но прикусил язык — буквально, и выглядело это... это не должно было выглядеть так уморительно мило.

Вася фыркнула — от смеха, но попыталась показать, что это такое: «Очевидно же, из Горы».

— Какой-то ты слишком уверенный для того, кто секунду назад косплеил Винни-Пуха!

— Кого... чего делал? — Лёха попытался выпрямиться и тут же ударился головой о ставни. — Ай, блин блинский! Это заговор какой-то?

Вася нахмурила брови и скрестила руки на груди:

— Ты что, Винни-Пуха не знаешь?

— Это покемон?

Вася не удержала честного смешка и тут же прикрыла рот ладонями.

Лёха сдвинул брови, а потом тоже разулыбался. Моргнул, и на мгновение Васе показалось, что на месте глаз у него — васильки. Её передёрнуло, и она вдруг вспомнила.

— Погоди, это — студент? — она ткнула пальцем в красную птицу. — Чего ты тогда за ним гнался?

— Хочу вернуть домой. Здесь птичке не место.

От последнего предложения Васе вдруг захотелось рыдать. Дом словно пошатнуло, и Васю качнуло вместе с ним. Ей даже пришлось схватиться за столешницу и потереть переносицу, сняв очки.

Она не заметила, как Лёха попытался заскочить в окно, но так и не преуспел. Дом будто бы отталкивал его — как наевшийся до отвала кот.

— Ты как?

— Ничего, — Вася протёрла глаза и снова нацепила очки. — А ну-ка изыйди отсюда.

Лёха насупился, но не стал спорить: уполз вниз и отошёл в сторонку. Вася вылезла из окна следом. Ей и в голову не пришло выйти через дверь.

— Теперь ты! — позвала она птицу. — Я тебя одну с ним не оставлю, не бойся. Но домой тебя вернуть надо.

— Не то она забудет о том, что была человеком, и Поля её съедят.

— Не то она забудет о том, что... и Поля... — пробормотала бездумно Вася, протягивая руки к балке, будто это поможет птице спуститься. — Стой, серьёзно? Что у вас тут за заповедник такой голодающий?

— Слушай, а ведь довольно точное описание. Голодающий заповедник на последней границе.

Лёха продолжил болтать, пока Вася уговаривала птицу выйти. Он говорил о том, о чём теперь помнил. И о том, о чём узнал, испив каждой из местных вод.

— ...и я умер, — закончил он несколько озадаченно. — Может, и ты тоже?

Вася дёрнулась и тоже ударилась макушкой о ставни. Ойкнула, ругнулась, залезла обратно в дом, и птица тут же прилетела прямо к ней в руки.

— Оу, — выдохнула она. — Давно бы так.

Ей совсем не хотелось думать о том, что она могла умереть. И от чего? Взрыв газа? Какая-нибудь хитрая плесень старого дома? Не зря же его считали проклятым... а она сама сюда полезла.

Может, она просто галлюцинирует, потому что перехватила на ужин не тех грибов? Ела ли она вообще? Или это часть заколдованного места? Или...?

Вася снова полезла через окно — слишком уж задумалась о собственной кончине. Перекинула ноги, поползла вперёд, и...

...и птица осталась сидеть на подоконнике. Там, где мгновение назад Вася осторожно прижимала её к себе.

Ей понадобилось несколько попыток, чтобы понять: дом не отпускал их обоих. Лёха пытался помочь. Лёха не мог забраться в дом, не мог даже дотронуться до чёртовой птицы. Он бы и сам остался в этом доме — если бы он только мог туда зайти.

— Я мог бы...

— Ну уж нет!

Вася устала ждать настоящих приключений и чувствовать на языке вкус магии, но никогда, никогда её не пробовать. Устала слушать о чудесах от других. Устала от этой дурацкой ситуации, походившей на притчу. Или задачку про капусту, козу и волка. Интересно, конечно, кем была сама Вася? Должно быть, козой. Просто потому что.

Вася устала.

Она залезла обратно в дом. Взяла птицу на руки. Уверенно протопала до всё ещё распахнутой двери, звеня ключами. Услышала, как стонет под её ногами то ли пол, то ли сама земля. Подошла к самому порогу.

Что там главное? Наверное, не оглядываться.

Выбросила вперёд птицу и тут же прыгнула сама.

Позади что-то лязгнуло. Вася почувствовала, как течёт по плечам и ноге что-то тёплое. Почувствовала сопротивление, а потом — свободу.

Не оглядывайся. Не оглядывайся.

Воображение рисовало голодную пасть дома — мультяшную и почти смешную. Похожую на волчью. Боль в теле была совсем несмешной. Вася всё равно рассмеялась: не она ли совсем недавно вопрошала, может ли дом быть человеком? А может ли человек превратиться в дом, если тот его укусил?

Эта мысль была такой смешной, что Вася не стала сдерживаться. Такой смешной, что она не услышала ни подбежавшего в ней Лёху, ни щебет птицы, который вдруг превратился в очень знакомый голос.

— Солнышко? — произнёс он.

И Вася обернулась.

***

Возможно, кто-то скажет, что это грустная история.

И, возможно, будет прав.

Дом всё ещё бродит там, в Медных Полях, и на Серебряной Вершине, и в Золотых Глубинах. Голодный. Древний. И корни его растут всё ниже, душа кости земли, но никогда, никогда не справляясь. Этот дом был когда-то алтарём. Он был идолом. Он был богом. Он был тем, о ком забыли все вокруг, как забывали обо всём, что оставалось навсегда в трёх царствах — медном, серебряном и золотом.

Этот дом хорошенько распробовал крови средней дочери по имени Солнце. Была в ней горчинка. И что-то сладкое. И немного похожее на курицу.

В доме не было яда, но была ржавчина. Лёха никогда не видел, как ржавчина медленно разъедает человека. Он никогда больше не хотел такого увидеть.

До горячих вод мёртвой реки было неблизко. И ещё в Полях сидела пятигодка — такая же, как когда-то Лёха. Может, всё-таки получше, почестнее, повежливее. И у неё была семья.

Лёха оттащил её к горе́ — никогда в жизни он не бегал там быстро. Никогда в посмертии тоже.

Она отбивалась, плакала и звала сестру. Потому что, конечно. В сказках, даже с грустным концом, не бывает иначе.

По дороге хлебный волк забыл своё имя, забыл, как называются цветы в его глазах, забыл даже о покемонах — помнил лишь о том, что должен выбросить ученицу Медной горы за границу. И так и сделал.

— А теперь спаси мою сестру, ты, сноп с глазами! — закричала девчонка, едва он выпустил её из пасти.

Землю под его ногами усеивали красные, как река Смородина, перья. Таких было полно на подоконнике в голодном доме.

Хлебный волк обернулся и побежал.

***

Старшие дочери частенько правят страной, а младшие отправляются в трудный путь, в конце которого их ждёт награда. Со средними же…

Жили-были на свете три Василисы. Старшая была прекрасной, словно Заря, и говорила на языке гор. Она правила страной пожаров и утешала их, и жила в палатке, и постоянно забывала о том, что у неё две сестры.

Младшая стала птицей — огромной и огненной, потому что внутри каждой лягушки живёт что-то другое. Иногда это царевна, а иногда — рарог. Крылья — её награда. Перья её давно уже истлели, но её это не сильно волнует. Не зря же её зовут Полночью: теперь снаружи она такая же, как и внутри. Она летала из страны в страну, возвращалась иногда к Медной горе, чтобы преподать пару уроков, и там ей снилось, как звал её голодный дом, и как она летела к нему, не в силах сопротивляться... и только тогда вспоминала, что у неё две сестры.

Средняя тонула.

В мёртвой воде легко плавать и невозможно утонуть. Но Василиса всё равно тонула — её тянула на дно ржавчина, её тянул на дно дом, корни которого проросли прямо в кости. Лёха нырнул за ней следом.

Василиса скрипит ночами. Иногда она чувствует себя такой голодной, что, кажется, не насытится и целым миром. О ней забывают рано или поздно все — даже Лёха, который помнит теперь слишком много, даже дом, который пытался её съесть, и те ученики, что приходят в царства за новым шкурками. Иногда они пересекают границу просто так — на спор, или потому, что слишком глубоко уснули, или из-за нового сорта грибов, которые тайком провезли в преподавательском чемодане. Василиса всегда встречает их с улыбкой.

Весной — если вспомнят — к ней приезжают сёстры, и тогда они сидят в одном из нижних залов Медной горы, подальше от классов, поближе к огню и к земле.

Одна замечает, какие рыжие теперь у их средней сестры волосы.

Та отвечает: это потому, что она упала в реку с эликсиром. И собака у неё тоже есть. Сидящий рядом Лёха обижается, конечно. И тявкает.

Они смеются, потому что смех — тоже оружие.

Вася редко поворачивается к вам спиной — чтобы не показывать, как мало от неё осталось. Она танцует в полях под светом полной луны, и бегает наперегонки с полозами, и поёт с жар-птицами, и разговаривает с ветром, который на этот раз ей отвечает.

Вася — не волк, но она тоже охотится. Пусть дом, и вся его едкая ржавчина, и все его древние корни больше ни до кого не доберутся. Вася оглядывается, хоть и знает, что в сказках лучше этого не делать. Но пусть мир забывает о ней — она о нём забывать не планирует.

Однажды, прямо сейчас

Она не помнила, сколько уже здесь находится. Здесь — это в основном в лесу, потому что путь из пропахшего яблоками и сдобой дома до частокола деревьев занимал совсем немного времени. Оставшееся она проводила там, под сенью тёмных ветвей, через которые пробивался яркий солнечный свет. Ей приходилось щуриться и водить веснушчатым носом, словно это помогло бы избавиться от солнца. Или от того, что она прячется от нарратива. Вот же дура.

Поначалу ей всё это даже нравилось: приятная прогулка, красивые цветочки, бесплатные пирожки. Немного адреналина в кровь, когда с ней заговаривал Волк. Немного дикого ужаса, когда она понимала, куда делась бабушка.

Хорошо, что он не надевал её шкуру. Хорошо, что он следовал сценарию и всегда дожидался охотников, хоть и утомлял игрой в поддавки.

Шапочка знала, что ждёт её в домике у бабушки. Волк знал о всех её дурацких вопросах. Мама знала, что стоило бы положить бабушке немного пирожков с мясом, но последнее, должно быть, не очень вязалось со всем остальным.

Внутри Волка было почти надёжнее, чем снаружи. И не потому, что во тьме ждала её бабушка — та выговаривала за опоздание, за невнимательность и за то, что пирожки опять с яблоками, ну сколько можно. Просто здесь, в немного алой темноте, на Шапочку не давили ожидания. Иногда она специально не искала бабушку и сидела в тишине, прислушиваясь к волчьим рыкам, которые изнутри звучали совсем не так, как снаружи, и думала. Думала. Думала.

Думать получалось не то чтобы о многом: о пирожках, цветах, матери и немного о волках. И о красном плаще, из-за которого её прозвали Шапочкой, хотя это и звучало немного глупо. Впрочем, «Капюшончик» звучало бы ещё хуже.

Наверное, будь Шапочка Капюшончиком, она бы привыкла. Как привыкла к лесу, и к Волку, и к голоду, который никак не могла утолить.

Алая тьма внутри Волка походила на зелёную лесную мглу. Вот только под деревьями пахло сыростью, а в желудке пахло болотом. И немного кровью.

Топор всегда удивлял. Охотникам стоило бы действовать поаккуратнее. Они с каждым своим появлением становились всё пьянее и пьянее, и Шапочка радовалась хотя бы тому, что никто никому не оттяпал случайно голову. Даже Волку, которому могли бы оттяпать голову намеренно, если бы ему не нужно был заходить на второй круг.

Иногда Шапочка садилась на пенёк, доставала из корзинки пирожок и представляла, что будет, если применить топор по назначению.

Вкус яблок на языке быстро превращался во вкус пепла.

Шапочка размышляла, как так вышло, что она ещё ни разу не подавилась. Потом хмурилась: кажется, что-то там где-то и было с кусочком яблока, застрявшем в горле. Но было где-то не здесь.

Шапочка доедала пирожок и шла к дому бабушки. В какой-то там уже раз.

Волк встречал её у развилки. Шапочка собирала цветы. Бабушку съедали. Мама собирала Шапочку в долгий путь.

— Не заговаривай с незнакомцами, дорогая, — говорила она, укладывая в корзину свежие, только из печи, пирожки.

— Ты ведь знаешь, как всё получится, — отвечала Шапочка, затягивая на своём красном плаще бантик.

— Знаю, — вздыхала мама. — Может, на этот раз нам удастся уговорить охотников остаться на ужин.

Но до ужина они не добирались. Поэтому Шапочка и ела пирожки по пути к бабушке. Когда ей ещё-то есть?

Дверь в домике у бабушки ужасно скрипела.

Из-под лоскутного одеяла на кровати торчали волчьи лапы.

— У меня нет настроения, но я должен тебя съесть, — прорычал Волк в две тысячи тридцать второй или в две тысячи тридцать третий (впрочем, какая разница?) раз. — И уши у меня вовсе не такие уж и большие. А вот с зубами уже ничего не сделаешь. Ничего, что я на «ты»?

— Меня немного беспокоит, что тебе понадобилось столько времени, чтобы перейти на «ты», — выдохнула Шапочка, уселась на лоскутное одеяло рядом с Волком и добавила. — Тебе не кажется, что мы в аду?

Волк не был христианином, потому не совсем её понял. Объяснять зверю концепцию «ада» Шапочка не очень хотела.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — вместо этого спросила Шапочка.

— Я уже вырос, — возразил Волк и горестно вздохнул.

— А я хочу стать Волком, — сообщила Шапочка.

Оба немного помолчали.

— Хочешь попробовать меня съесть? — Волк посмотрел на Шапочку своими жёлтыми, совсем не человеческими глазами. — Это не так сложно, как кажется.

Шапочка хотела. Но в следующее мгновение Волк всё-таки съел её, хотя вовсе не хотел этого делать.

Сквозь чужое сердцебиение Шапочка слышала охотников — они пели что-то на незнакомом ей языке. Наверное, такие же песни они пели бы на ужине в доме её матери. Но они этого никогда не узнают.

— Может, сегодня я останусь дома? — спросила Шапочка однажды, когда мама сунула ей в руки корзинку и выставила за дверь. — Я не знаю, где оставила свой красный плащ.

— Вот же он! — вслед за корзинкой Шапочке передали и свёрнутый в клубок плащ. — Нашла его за печкой. Не раскидывай вещи!

— А пойдём навестим мою маму! — предложила Шапочка Волку, когда они встретились на перекрёстке — он не успел и рта раскрыть.

Тропинка привела их к домику бабушки. Шапочка вежливо подождала у двери, пока Волк проглатывает то, что совсем не хотел проглатывать.

Шапочка притворялась больной, но оказывалась на поляне с корзинкой, полной пирожков.

Шапочка прыгала с крыши дома, но оказывалась на поляне с корзинкой, полной пирожков.

Шапочка просила Волка съесть её первой, потому что ей хотелось тишины.

Шапочка предлагала Волку пирожки, но у него была аллергия на яблоки.

Однажды Шапочка проснулась и поняла, что прямо сейчас.

Она достала из большой корзины под лавкой мамины ножницы и порезала красный плащ на лоскутки. Уложила их в корзинку под пирожки. Выскочила из дома до того, как мама успела её проводить.

Она шла по лесу и вдыхала солнечный свет и запах мира, в котором нет смерти.

На полянке с цветами она остановилась. Присела. Достала из корзинки первый лоскут.

На вкус плащ был как яблоки. И немного как пепел.

На перекрёстке Волк спросил у неё:

— Почему у тебя такие больше зубы, девочка?

Она проглотила последний кусочек красной ткани и улыбнулась.

Левиафан Лили

Лили было шесть, когда она услышала про Левиафана.

Об этом трубили на всех экранах, радиоволнах и соседских барбекю. Об этом писали во всех газетах, на Интернет-порталах и даже в небе — один из местных энтузиастов снял самолёт, и тот вырисовывал опасные дуги над самой Салданьей и дальше над мысом.

Лили сидела тогда в надувном бассейне на заднем дворе и наливала воду в свистульку в виде осьминога, которую ей купили на выходных. Они с родителями ездили в старый аквапарк, который открыли в бухте, где когда-то снимали сериал про пиратов. Для съёмок построили несколько кораблей в натуральную величину, и студия использовала их по полной и после. Прогореть ей это не помешало: корабли обветшали, и аквапарк перешёл во владение человека, которому некуда было девать деньги. Он очень любил тот сериал. И потому родители Лили могли позволить себе выходные с ужином на почти настоящем пиратском корабле, а Лили — свистульку в виде осьминога.

На одном из щупальцев глина пропеклась неправильно, и глазурь местами была нанесена кое-как, но Лили влюбилась в этого осьминога. Ей вообще нравилось всё, что водилось среди разноцветных рифов: она поглощала видео про морских обитателей тоннами. Неудивительно, что она запомнила тот день, когда услышала про Левиафана.

Лили говорила всем, кто спрашивал, что это её первое воспоминание. На самом деле первым воспоминанием Лили были пара разноцветных носков, которые она с трудом стянула с толстых ножек старинного дедушкиного кресла. Она не помнила, зачем их туда надела. Не помнила, кто перевернул кресло и что случилось потом — только оранжевые с зелёным морковки на белом носке и белого кролика на тёмно-оранжевом. Из глаза кролика выбивалась чёрная нитка. Лили плакала. Ей было три с половиной.

Но Левиафан в качестве первого воспоминания звучал куда солиднее. Не каждый же день в космосе находят что-то крупнее бактерии.

А Левиафан — можно догадаться по названию — был куда крупнее бактерии.

О нём объявили не сразу. Первая миссия — американская — сообщила о наличии в одном из океанов Европы гигантского, неопознанного, движущегося объекта, но... спутники тоже ошибаются. И потому о Левиафане объявили не НАСА. О Левиафане объявила индийская космическая ассоциация, которая отправила к Юпитеру сразу три спутника — с разницей в год. НАСА, конечно, немного расстроились. Но сотрудничать с индийцами стала. Гигантский, неопознанный, двигающийся объект в океане на одной из лун ближайшего к вашей планете газового гиганта делает такое с людьми. А порой и с корпорациями.

Лили прочла о Европе всё, что только смогла найти. Поначалу — о чуме и колонизаторстве, а когда поняла свою ошибку — о том, что Зевс украл Европу, превратившись в быка. Лили казалось немного жестоким, что спутники Юпитера называют по имени его жертв. По-другому думать о них у неё не получалось.

Европа была размером с луну, имела кислородную атмосферу и океаны, которые были глубже земных раз эдак в девять. В таких могло скрываться что угодно. Учёные, правда, надеялись на бактерий, а не на Левиафана. Но он их, конечно, не спрашивал.

Он был слишком большим, чтобы задавать вопросы. Он был слишком далёким, чтобы отвечать на них. Именно это Лили в нём и нравилось.

И тот факт, что жил в океане, конечно. И не просто океане, в котором Лили могла промочить ноги каждые выходные — самом настоящем космическом океане, нарисованном не на компьютере и даже не выдуманном.

Когда Лили отправилась в школу, Левиафан переместился поближе к северному полюсу Европы — туда, где лёд на её поверхности был плотнее. Лили его понимала. Ей тоже всё чаще хотелось спрятаться. В классе она была единственной каффирой, и школьный год не задался. Точнее было бы сказать, что не задались все школьные годы, но хорошее тоже случалось. В этом Лили хотя бы могла признаться.

Когда Лили стояла в углу на выпускном вечере и теребила ожерелье из блестящего бисера, которое сплела сама, Левиафан наконец получил первое фото. Расплывчатое и едва ли с лучшей стороны: слои льда и атмосфера всё ещё стояли на пути, отправлять часть спутников ниже пока не решались. Лили его понимала — её фото на паспорт тоже не особо удалось. С контрастом при ретуши переборщили, и её и без того тёмная кожа казалась чёрной дырой среди белых стен и белого платья. Лили не возражала против чёрных дыр. Может, это была какого-то рода космическая справедливость. Может, это Левиафан таким образом передавал ей привет из-подо льдов Европы.

Лили провернула в пальцах синее щупальце своего блестящего ожерелья и передала привет в ответ. От Земли до Юпитера — примерно полтора года. Когда приветствие доберётся до Левиафана, Лили уже пойдёт в колледж.

Но через полтора года Лили не пошла в колледж. Не пошла она в него и через пять, и через десять лет. Она могла бы сгонять до Юпитера и обратно уже несколько раз, но на самом деле не выезжала даже за пределы Салданьи. А чаще всего — и за пределы своей съёмной комнаты.

Левиафан сам передал Лили привет, когда она дорабатывала третью смену в аквапарке, воздвигнутом на останках пиратских кораблей. Сегодня она продавала свистульки и пиво на палубе корабля в виде рыбы. Фейт, официантка из ресторана палубой ниже, со смехом окрестила её Нинкаси, богиней хмеля. Лили не стала возражать, хоть Фейт и промахнулась с географией: местной богиней пива была Номкубулване. Хотя не все смогли бы это произнести. Не все могли произнести и родовое имя самой Лили, потому она давно и стала для всех Лили. В том числе для самой себя.

На новом голографическом экране, который установили в баре, скучающая ведущая читала текст про новую миссию к Левиафану. Ей хотелось поскорее отправиться домой и переплести скрытые под париком волосы. Лили тоже захотелось поскорее отправиться домой и, может, изобрести машину времени. Хотя даже это вряд ли повысило бы её шансы на то, чтобы стать астронавтом.

Лили осталось недолго. Об этом ей сказал совсем не Левиафан, хотя врач казался таким же далёким, когда показывал снимки и говорил что-то об изменениях и образованиях. Лили плохо его слышала. Иногда Лили не слышала даже саму себя.

Когда до луны Юпитера добрались люди, Лили начала плохо спать.

Она постоянно билась об ужасно толстый лёд и никак не могла его проломить. Она не задыхалась. Но лёд не поддавался, и Лили просыпалась с синяками на руках — которые наверняка поставила низким подоконником у кровати — и сорванным горлом. Никто не мог сказать ей, о чём она кричала — звукоизоляция даже в этой захудалой комнатке была отличная. Однажды Лили поставила на ночь запись, но на утро телефон плюнул в ней тишиной. Горло Лили всё равно сорвала.

Лили была очень маленькой. Левиафан был очень большим. У них не было ничего общего, но Лили измеряла в нём свою жизнь.

В шесть лет, когда он объявился, Лили в последний раз видела мать. В тринадцать, когда подтвердили размеры Левиафаны, Лили пряталась в шкафу от грабителя, который залез в их дом. У них нечего было красть, но Лили всё равно прикрыла глаза и взмолилась всем, кто только мог её услышать. В какой-то момент она подумала: может, её услышит Левиафан. В семнадцать Левиафана сфотографировали, а Лили поняла, что ей ничего не светит. Ничего, кроме глиняных осьминогов, пиратских кораблей и пива. Хорошо, что все эти вещи ей нравились. В тридцать семь до Левиафана добрались люди. В тридцать семь Лили всё ещё чувствовала, как давит на неё толща огромного лунного океана. «Недолго» растянулось на целых двадцать лет. Кто-то из них был очень упрямым. Может быть, оба.

Некоторые люди верили, что Левиафан — это бог. Один из тех, про которых писали те неописуемые ужасы. Про Левиафана сняли несколько фильмов: страшилок, триллеров и масштабных блокбастеров. Если бы Лили снимала про Левиафана фильм, она бы... она бы, конечно, ничего не сняла. Она могла сплести что-то из бисера, да и то — с переменным успехом. Поделки её никто не покупал, и бесформенные, неаккуратные ожерелья и браслеты Лили носила сама: из них торчала плохо обрезанная леска, и бисер был неровный, но в этом ведь и смысл. В этом и смысл.

Лили было тридцать семь с половиной, когда она увидела Левиафана.

Он походил на кита, на осьминога и немного — на саму Лили. Или, может, на Номкубулване. У него были огромные чёрные глаза, из которых, словно ниточки, вились слёзы.

Лили опустила взгляд — на ней было белое платье с фотографии на паспорт и разноцветные носки с морковками и кроликом. Лунный океан давил на неё с силой дедушкиного кресла — тот перевернул его сам, когда ругался со снохой. Лили заперли в комнате, и она заплакала. Она решила, что креслу — огромному и чёрному, как Левиафан — будет холодно. Носки у неё были одни, но Лили любила делиться.

Мама не вернулась. Дедушка не извинился. Лили забралась под кресло, закрыла глаза и представляла, что её проглотило морское чудовище.

Левиафан открыл рот — в нём не было зубов, только бесконечный космос — и запел.

Лили узнала эту песню. Она слышала её каждый раз, стоило ей задремать: на утро она всё забывала, но, должно быть, тоже пыталась спеть. На частотах, недоступных человеческому горлу. Может, на такой частоте пела когда-то, ступая по залитой пивом Земле, Номкубулване.

Лили в последний раз посмотрела на кролика и морковки, провела рукой по неровному ожерелью из бисера, которое щупальцами раскинулось на её худой груди, и закрыла глаза.

А когда открыла их, над ней сиял в свете фонарей космического корабля тонкий слой льда. Теперь она могла проломить его и поприветствовать гостей.

Её полному звёзд горлу хватит сил, чтобы произнести все имена на свете.

Свои ворота

Маргарет не думала, что однажды ей придётся препарировать принца.

«Удостоиться чести», — прошепчет ей потом Лиззи, соседка по парте и лучшая из всех подруг, что у Маргарет только были. И в какой-то степени будет права.

Вот только Маргарет совсем так не казалось. Она думала, что переборет тошноту и научится чему-то новому. Она не ожидала получить принца в придачу. Тем более в кабинете биологии.

— К вашим услугам, дорогая, — проквакал он, стряхивая с себя последние остатки склизкой зелёной шкурки и чуть кланяясь.

Маргарет не могла оторвать взгляд от крошечной золотой короны, которая не давала усомниться — на её парте стоял принц.

Сказочный. Земноводный. Ростом ей примерно чуть ниже колена.

Маргарет думала, что для того, чтобы превратить лягушку в принца, нужно её — его — поцеловать.

Так она и сообщила ему под молчаливые взгляды мисс Розы и тех десяти человек, которые согласились остаться на урок с препарированием — остальные должны были сделать большой письменный доклад и пересказать его у доски.

Принц провёл длинным языком по незажмурившемуся глазу — Маргарет передёрнуло — и сообщил:

— Вернее всего отрубить заколдованному голову. Можно швырнуть об стенку. Должен признать, я благодарен аккуратному обращению — вы буквально вырезали меня из плена.

Принц посмотрел на остатки сброшенной шкурки и поправил корону — теперь она сидела на его голове чуть набекрень. Залихватски. Как бейсболка у пацана, который хотел казаться крутым.

— Значит, никаких поцелуев? — уточнила Маргарет на всякий случай.

— А чем лучше всего рубить голову? — подал голос Уильям Соммерсет с последней парты — он уже успел разрезать свою лягушку и теперь брызгал со скальпеля тёмными каплями.

Принц моргнул — сначала одним глазом. Потом другим.

— Некоторые обходятся топором. Скальпель — куда как изящнее.

Он снова повернулся к Маргарет:

— Пройдёмте?

Маргарет вскинула взгляд на мисс Розу. Та пожала плечами и протянула, совсем не скрывая, как обычно, акцент:

— Возьми с собой телефон.

Со сказками в их городе так и случалось: в тени гор, покрывающих центральную улицу, никто не задавал лишних вопросов. Если тебе встречался по пути говорящий ёж, протягивающий меч по имени Игла — придётся пойти за ним и разобраться со злодеями. Спасти ежиное королевство, повесить меч в рамочку над камином и рассказывать внукам о том, что ежи всегда им помогут. Если же сделаешь вид, что не заметил ежа… что ж, лучше уж тебе хорошенько смотреть под ноги.

Маргарет не хотела иметь со сказками ничего общего. Она решила это в прошлую среду, когда мама в очередной раз напомнила о том, что красных туфелек лучше избегать: Рослава, что жила в домике с голубой крышей, говорят, оттанцевала себе все пятки.

Конечно, Маргарет, как и все дети их городка, мечтала о приключениях. Но только мечтала: все дети знали, что последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Ежиный меч всегда может обернуться против тебя. Красные туфли могут стереть не только ступни. А принцы… что ж, с принцами всё было гораздо сложнее. Тем более с земноводными.

Не знал об этом, похоже, только Уильям Соммерсет: он разочарованно опустил скальпель и фыркнул на свою мёртвую лягушку, которая никак не желала становиться принцессой.

Маргарет сунула тетрадь и ручки в рюкзак, и они с принцем прошествовали по коридорам — шлёп-шлёп-шлёп — под удивлённые взгляды уборщицы и парочки учеников, вышедших в туалет. Одной из них была Лиззи — она прижала пропуск к груди и одобряюще улыбнулась Маргарет. Но подходить не стала. К сказкам лучше лишний раз не приближаться. Особенно если она — не твоя.

Маргарет и принц-лягушка вышли из школы, перешли дорогу до супермаркета и остановились в парке, у башни, из которой всё ещё свисала высохшая верёвка, свитая из спутанных волос.

— Почему ты не превратился в принца? — спросила Маргарет, когда лягушонок запрыгнул на давно пересохший колодец и жестом показал ей сесть на лавочку рядом.

На самом деле она хотела знать, что с ней не так. Ведь с ней явно было что-то не так: она не только не смогла вернуть принцу прежний облик, но и вовсе не думала о поцелуях — не только с лягушками, не только с принцами, а вообще о поцелуях. А ведь ей было почти семнадцать!

Лягушонок повернулся к ней и удивлённо моргнул — сначала правым, а затем левым глазом.

— Очень даже превратился! — возразил он и раздражённо квакнул. — Видишь корону?

Он указал лапкой на золотистый зубчатый обруч. Маргарет захотелось потрогать корону рукой — вдруг она в самом деле ненастоящая? И на чём только держится — на лягушачьей слизи?

— Вижу, — выдохнула Маргарет и сбросила входящий от матери. Ей не хотелось говорить с ней о потенциальной женитьбе. Ей не хотелось говорить о браке и с принцем-лягушкой, но зачем ещё он отвёл её в парк? Маргарет прекрасно знала, что происходит после того, как снимаются заклятья. У тех, кто их снимает, никто не спрашивает, чего они хотят.

— Мне точно не придётся тебя целовать?

Лягушонок не мог нахмуриться, — у него не было бровей — но Маргарет всё равно поняла, что вопрос ему не понравился.

— На свадьбе? — уточнила Маргарет.

Длинный лягушачий язык метнулся мимо Маргарет к пролетавшей мимо стрекозе.

— Прошу прощения, — произнёс лягушонок после того, как проглотил насекомое. — После снятия проклятья так есть хочется…

Маргарет покачала головой — мол, ничего.

— И что ты так рвёшься замуж? — спросил принц. — Только не говори, что тебе так отчаянно хочется стать принцессой!

Маргарет показалось, что она была не первой потенциальной расколдовывательницей на пути принца-лягушонка.

— Что, кто-то недостаточно сильно стукнул тебя о стенку?

— В прошлый раз меня пытались поцеловать, — признался принц и очень по-человечески содрогнулся.

Маргарет тоже дёрнулась — за компанию.

Принц-лягушонок подозрительно на неё покосился.

— Оу, — наконец выдохнул он. — Как насчёт сыграть в мячик?

— В мячик? — Маргарет вскинула брови.

Это что, такой эвфемизм для помолвки? Или ещё чего похуже?

Принц-лягушонок вынул откуда-то из-под своего длинного, отороченного мехом плаща золотой мячик. Чуть меньше теннисного. Экий фокусник.

— Это такой эвфемизм? — уточнила Маргарет, хотя прекрасно видела, что мячик существует. Но мало ли, какой за ним скрывается символизм.

— Это такая игра, — квакнул принц. — Ты бросаешь, я ловлю. Я бросаю — ты ловишь. Тренирует мышцы рук и реакцию. Можешь заодно рассказать мне о том, что тебе нравится. Или не нравится.

— Чтобы мы смогли получше узнать друг друга перед свадьбой?

Принц надул зоб и шумно выдохнул.

— Ты уж прости, если я ошибаюсь, и ты в самом деле так и рвёшься стать принцессой, — проквакал лягушонок. — Но я вот не рвусь становиться королём. И уж тем более чьим-то мужем. Я, знаешь ли, довольно свободолюбивый лягушонок. А ещё эти поцелуи…

Маргарет тоже скривилась. А потом поднялась со скамейки и вытянула руки.

— Как ты думаешь, если я пообещаю стать твоей женой…

Лягушонок зажмурился и неодобрительно квакнул.

— …не на самом деле. Просто пообещаю. Это отвадит от меня потенциальных ухажёров?

— И от меня тоже… — выдохнул принц и просиял.

Маргарет не знала, что лягушки умеют улыбаться. Даже антропоморфные. Но подумала, что, может, горы знали о том, какую сказку ей послать.

И поймала мячик.

Кекромантия

Джесси вернулась из мёртвых во вторник.

Кайли сказала бы, что некромантия оказалась самой лёгкой хернёй на свете.

Поправочка: конечно, не хернёй. Не по-настоящему, а в том сленговом смысле, в котором «хернёй» можно назвать даже самые шикарные на свете кроссовки, или то чувство, которое появляется, когда тебя вызывают к доске, а ты в самом деле знаешь ответ.

— Могла бы пару деньков подождать, скоро Рождество, — Кайли выдохнула в морозный воздух и поправила розовые пушистые наушники с блёстками, которые купила на распродаже.

— Не могла же я украсть у него праздник, — Джесси приподняла уголок рта и блаженно зажмурилась.

Поймала ресницами снежинки — те, конечно, не растаяли. Слишком рано.

Несколько минут они сидели в тишине. Джесси дышала, чувствуя, как разворачиваются затёкшие лёгкие, и слушая, как сопит что-то в носовой перегородке. Она умерла с насморком. Смерть не следит, чем ты там болеешь. Ей, в принципе, всё равно.

Кайли бросала на неё взгляды, согревая руки. От её рта поднимался пар. От рта Джесси — пока ещё нет.

— У тебя что, насморк?

Джесси попыталась красноречиво шмыгнуть носом, но снова смешно засопела. Кайли задорно фыркнула. Джесси не стала бросать на неё укоризненный взгляд. Прежняя Джесси так стопудово бы сделала, и Кайли бы забавно нахмурила брови — мол, мой косяк. Но нынешняя Джесси подумала, что оно того не стоит. В конце концов, Кайли пришлось долбить промёрзшую землю. Хорошо, что температура опустилась не так давно, но с лопатой и так тяжело управляться.

Джесси оглянулась на надгробный камень: даты смерти на нём больше не было. Только засохший венок из лилий. Джесси не любила лилии.

— И кто тебе помог?

Кайли надулась — как смеет Джесси в ней сомневаться! А потом сдулась обратно и призналась:

— Дансо Кулак.

Поговаривали, что мать у Дансо Кулака была когда-то Королевой Драконов и практиковала вуду на далёком тропическом острове, прежде чем перебраться в их сонный городок. К ней ходили за успокоением, травами и советом. К Дансо Кулаку ходили, если вам нужны были кулаки. Прозвища в округе давали не просто так. Джесси не могла дождаться того дня, когда её окрестят «Зомби». Или «Ходячая мёртвая девочка», как в той песне.

— И что ты им отдала?

Кайли не стала отпираться и тут — развела руками и беспомощно улыбнулась.

— Его мама попросила цвет моих глаз и наше первое воспоминание.

Джесси прищурилась и поняла, что глаза у Кайли в предрассветной серости тоже казались серыми. А когда-то были лазурно-голубыми, как у того актёра, который играл прекрасного принца, капитана звездолёта и отца-одиночку.

Потом Джесси попыталась вспомнить, когда впервые увидела Кайли. Это, кажется, тоже случилось во вторник. И оно было как в кино — это Джесси не забыла, потому что слишком часто себе об этом повторяла. Но как именно — нет, уже не вспомнить.

Слишком уж небольшая цена за то, чтобы заняться некромантией и преуспеть.

— И всё?

Кайли упёрла руки в бока и надула губы.

— Мне, между прочим, нравились мои глаза!

Джесси снова улыбнулась и повернула голову.

— Мне тоже. Но и сейчас нравятся.

Они вновь замолчали. Снежинки копились на лице Джесси, словно отражение россыпи веснушек на лице Кайли. Что-то там про лето и зиму. Что-то там про солнце и луну.

— Она ведь не сама тебя воскрешала, — буркнула, наконец, Кайли, и скрестила руки на груди — Джесси заметила погрызенные ногти, когда-то покрашенные в чёрный. — И знаешь, это оказалось довольно легко.

— Правда? — Джесси не отрывала от неё взгляда и чувствовала, как внутри отступает холод, и как бьётся сердце — ещё не как запутавшаяся в силках пичуга, а, скорее, как гонг.

— А то! — Кайли попыталась вскочить, но её повело, и Джесси пришлось её поймать.

Что оказалось легко уже для неё. Наверное, так же легко, как Кайли было её воскрешать.

На ресницах Кайли тоже лежали снежинки. Они таяли и будто бы растворялись в её бесцветной радужке.

— Ты как? Чувствуешь позывы к поеданию мозгов? К мести? Может, тебя тянет куда-то незаконченное дело?

Джесси чуть склонила набок голову, задумавшись. А потом покачала ей, взмахнув покрытыми снегом дредами.

— Серьёзно, в самом деле никаких побочных эффектов? Не хочется, не знаю, крушить? Выпить чью-то кровь? Чувствуешь себя неправильно? — Кайли выпрямилась и стряхнула с вязаной юбки снег. — Может, ещё просто рано?

Джесси подняла взгляд в небо и сделала глубокий вдох. В груди закололо. Становиться живой было больно, но этого стоило ожидать.

— Честно? — Джесси уткнулась в плечо Кайли своим плечом и протянула. — Жутко хочется бургер.

Кайли на мгновение замолкла. Снова фыркнула.

— Из «Вендис?

— Напомни, во сколько они открываются?

Кайли наморщила нос, и Джесси подавила желание склониться поближе. Для этого она была ещё, пожалуй, слишком холодной.

— В девять?

Джесси глянула на горизонт. За серыми облаками солнца не видать, но она всегда умела определять, сколько времени. Кайли это иногда очень злило.

— Здесь подождём?

Кайли осторожно пожала плечами, чтобы не потревожить Джесси.

— Тебе бы надо погреться. Утренний сеанс в кино?

Джесси поймала взгляд бесцветных взгляд и обнажила зубы.

— Только не говори мне, что ты подняла меня из мёртвых для того, чтобы я сходила с тобой на тот безумный мюзикл.

— Никто бы со мной больше не пошёл, — промямлила Кайли, но обе знали, что скрывается за этими словами.

Обе помнили тьму и холод, пусть для каждой и разные. Обе помнили, каково это — отыскать немного света.

Кайли пришлось поднимать Джесси за руки — ноги всё ещё казались ей чужим изобретением. Но это ведь как езда на велосипеде, надо только вспомнить.

— После киношки поедим, и тогда обсудим план действий.

— А ты, я вижу, всё продумала?

Кайли вскинула руки вверх. Такая живая, такая яростная.

— Конечно! И я ведь говорила, у каждого должен быть запасной план на такой случай.

— Не все ожидают, что ради них отправятся к ведьме и займутся некромантией, знаешь ли.

— И совершенно зря!

Они шли по пустынным улицам: Джесси чуть пошатывалась, а Кайли размахивала руками. Волосы её вскоре растрепал ветер. Джесси решила не жаловаться, что у неё порвался ботинок — она ещё не настолько согрелась.

Чуть позже Джесси узнает, чем именно пожертвовала Кайли, и, может, тоже совершит глупость.

Кажется, в их первую встречу кто-то тоже её совершил. Они обе?..

Но это будет потом.

А пока Джесси уверена: она вернулась не неправильной. Другой, быть может, да. Кораблем Тесея, если позволите. Но она готова была вновь стать живой. Ради Кайли. И ради самой себя.

Падчерица

Мне семь. Отец женится вновь.

У мачехи тёмные, словно ночь, волосы, в которых будто застряли маленькие звёзды. Я еле отвожу от них взгляд, а она всё видит и улыбается алыми-алыми губами.

Она привозит с собой множество сундуков, деревянных, окованных железом. В одном из них лежит огромное зеркало. Иногда мне кажется, что она разговаривает со своим отражением: я не хочу подслушивать, но отец попросил позвать её на завтрак, и я замираю у двери.

Она говорит: «Конечно, я прекрасней всех на свете». Я вспоминаю её волосы, и её губы, и её бледное, но такое красивое лицо. Я склонна согласиться.

Когда мне исполняется восемь, улыбки мачехи становятся всё острее, всё опаснее. Зеркало больше не говорит ей, что она прекрасней всех на свете. Сломалось, наверное.

Я слышу, как оно рассказывает ей про яблоки, про сердца и про конкуренцию. Этого слова я не знаю. Мне снятся змеи, прячущиеся в чёрных блестящих волосах.

Мачеха выращивает яблоки на заднем дворе и запекает их в пироги. Меня рвёт всю ночь. На белых простынях — алая кровь, которая застывает и становится чёрной.

Я залезаю к ней в комнату и разбиваю зеркало. Падаю в груду осколков — так меня и находит отец. Мачеху ищут несколько недель, но, конечно, не находят: её отражение теперь свободно.

Мне девять. Отец женится вновь.

Волосы мачехи похожи на пламя, а глаза — на угли. Она смотрит на меня так, словно я что-то у неё украла. Я этого не делала, хотя у неё чудесные платья: окованные железом сундуки теперь заполнены одеждой.

Однажды мачеха выходит из комнаты в платье голубом, словно небо. Я вижу, как плывут по нему вышитые золотой нитью облака, и у меня чешутся ладони. Я прошу научить меня шить, и она хлопает глазами, словно сова, а потом смеётся. «Что дашь ты мне взамен?» — спрашивает она. Я выворачиваю карманы: у меня с собой жёлудь, красивая изумрудная пуговица и пёстрое куриное перо. Этого недостаточно, но вечером я сижу за станком, и золотая нить режет мне пальцы.

В другой раз мачеха надевает платье цвета луны, и от него меня бьёт озноб. Мачеха смеётся ещё громче. Серебряная нить вгрызается мне в кости.

Я не жду третьего раза. Платье цвета солнца лежит в последнем сундуке: оно мне велико, но я всё равно влезаю в длинные рукава и подбираю расшитый драгоценными камнями подол. Мачеха смотрит на меня так, словно я — солнце. Она не успевает вскрикнуть. Глаза её — угли, которые больше ни на кого не посмотрят. Напитавшиеся кровью нити я прячу до лучших времён, а потом берусь за веник.

Мне десять.

Новая мачеха превращает меня в лягушку. В змею. А затем — в кошку. Мне нравится быть кошкой, но я понимаю, что так нельзя, даже с учётом того, что нежиться на солнышке — славное занятие. Я не жду, когда меня превратят во что-то страшное. Мачеха становится паучихой, и я теряю её среди сундуков в подвале.

Мне двенадцать.

Эта мачеха выходит на улицу только ночью. Она считает звёзды и смотрит на луну, и я не помню, что мне снится. Я просыпаюсь уставшей. Худею и бледнею. Отец посылает за врачом, но я знаю, что они мне не помогут. Я тку из своих алых нитей плащ и вывожу мачеху в лес — она идёт на запах моей крови. В лесу водятся волки. Она не возвращается.

А мне вскоре становится лучше. С волками я дружна.

Мне тринадцать.

Про эту мачеху я хочу забыть.

Мне пятнадцать, и новая мачеха привозит с собой дочерей. Это меня радует, но я всё же стараюсь не расслабляться раньше времени. У девочек её большие глаза и ноги ещё больше, но они гуляют под солнцем и смеются над глупыми шутками. У старшей тёмные волосы и передние зубы, как у кролика. У младшей курносый нос и кудряшки. У обеих — сложный характер, но они мне нравятся.

А потом мы собираемся на бал, и мачеха достаёт стеклянные туфли — для каждой из нас. Ходить на них больно, и из глаз наших катятся слёзы, но ей всё равно. Мы должны обратить на себя внимание принца каким угодно способом.

В полночь дочери разбивают туфли, и в ступни впиваются осколки. Дети мачехи падают на ступеньках, оставляя за собой кровавый след. Я — самая лёгкая. Я пока невредима. Принц заставляет меня танцевать до тех пор, пока не лопаются и мои туфельки.

Бал длится три дня, но я не жду. Отламываю от яблонь ветви с листьями и белыми цветами и вплетаю в наши волосы. Достаю из сундуков платье цвета неба и платье цвета луны и дарю их наречённым сёстрам. Надеваю платье цвета солнца, обматываю наши ступни алой тканью: ходить нам больно, но мы должны добраться до дворца. Мы сияем в центре зала, и в волосах наших блестят звёзды, а глаза горят, словно угли. Когда пробьёт полночь, мы выскользнем из дворца и вернёмся домой. Волшебство моих мачех сомкнёт все веки, и дворец уснёт лет на сто, а, может, и больше. Но это уже не наша забота.

Нам семнадцать. Отец женится вновь.

Ступни наши зажили, но всё ещё блестят шрамами и всегда болят перед дождём.

Какой будет новая мачеха? Превратит ли нас в лебедей? Заберёт ли у нас цвет наших глаза? Отправит ли на край света в железных башмаках?

Мы с сёстрами внимательно провожаем её взглядами и надеемся, она чувствует, что на неё смотрят.

Надеемся, что она знает, сколько всего лежит в окованных железом сундуках.

Мы надеемся.

Хтоня и Ко. Выпуск №29

Хтоня и Ко. Выпуск 29

Соседнему селу, благодаря которому я начала копать легенды нашей области.

Моему селу тоже — за барский дом и поля.

Музей лука существует, приезжайте в гости.

— Ты не шутишь?

Они погрузились в ПАЗик в шесть утра на сонном вокзале и болтались на дороге несколько часов: рядом с ещё строящейся развилкой транспорт погнал прямо по обочине, невзирая на все правила. Женька вцепилась в оборудование с таким флегматичным выражением лица, словно совсем не боялась разбить камеру или переломить штатив. Остальные держались за спинки и сиденья и с любопытством поглядывали в грязноватые окна: мимо проносились залитые розовым золотом домики, объявления о продаже, редкие коровы с колышками и магазинчики. Иногда вдалеке поблёскивала лента реки, выныривая из-за массивов деревенских улиц и изгибов холмов. Лента в свете утреннего солнца казалась серебристой.

— Не-а! — с нажимом произнёс каждый слог Тоха и кивнул в сторону утопающей в тумане площади.

Они выпали из грохочущего автобуса в центре села вместе с парочкой спешащих по больницам и дачам сонных взрослых. Сутулящийся загорелый дядечка с усами проводил их взглядом, прищурившись. Высокая девица со множеством тоненьких рыжих косичек, перехваченных радужной лентой, в длинной, ярко-голубой юбке слоями; девчушка поменьше, едва достающая первой до плеча — бледная, с копной чёрных волос, вся в чёрном. Два парня, замыкавшие шествие: одного роста, но один какой-то квадратный, а второй, в сине-белой кепке — чересчур бесформенный, и не понятно, виновата в этом одежда или его осанка тоже. Дядечка покачал головой и отвернулся: небось, приехали к бабушке впервые в жизни, будут теперь каждый камень фоткать.

Вся команда выбежала на покрытую старым асфальтом площадь и замерла.

Тоня подняла голову. С большого щита напротив администрации на неё смотрело одноглазое солнце.

— Воа, фоткай его, фоткай! Наводи!

Тоня замахала руками — так сильно, что косы её затрепыхались, застукали пластиковыми заколками о рюкзак.

— Взрыв мозга! — Тоня раскрыла кулачки по обе стороны от головы.

Стоящая рядом Женька сделала вид, что стирает с лица несуществующие осколки Тониного черепа. А потом невозмутимо включила камеру и принялась снимать.

Пока Тоня тараторила о гербе села, изображавшего довольно криповатое с определённого ракурса солнце с человеческим глазом, Саша скрестил руки на груди и вздохнул.

— Удачное ты местечко выбрал, — прошептал он, наклонившись к замершему в тени здания Тохе.

Тот улыбнулся из-под кепки, обнажив кривоватые зубы — один клык чуть выступал над нижней губой — и ответил:

— А то ж. Ну что, уловил уже особые вибрации?

Сашка вздохнул сильнее.

— Ну сколько можно… если я переехал сюда из крошечной деревушки далеко на севере, это вовсе не значит…

— Ааааа! Ребята, гляньте на второй! На второй гляньте! На герб области! Там два лука! Типа боевой и обычный! И лента!

Белая лента на серебряном фоне, очевидно, изображала реку. Из окон автобуса в лучах утреннего солнца она так и выглядела. Может, и солнце в этом селе за тобой наблюдает, кто же знает?

— А почему лук? — Женька подошла к мальчишкам и выключила камеру.

— Гайз, тут есть ЦЕЛЫЙ МУЗЕЙ ЛУКА! ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗАГЛЯНЕМ! — заверещала Тоня, бросившись на друзей и повиснув на плечах парней, зажав Женьку между собой и Сашкой.

— А, вот почему, — буркнула Женька.

В музей они не попали: в семь утра двери его были закрыты, а им нужно было успеть добраться до места и отснять хоть что-нибудь, пока свет хороший, или дождь не пошёл, или ещё какая неприятность не произошла. Когда они ездили в тот барский дом, молнии и гром налетели с такой скоростью, словно только их и ждали. Пришлось полдня просидеть под полуобвалившейся крышей рядом с колоннами, пока дождь не укатил по ту сторону реки, к хвойному лесу и далёкой ТЭЦ. Они ещё и оделись тогда не по погоде: по спинам стройным маршем прохаживались мурашки. Поначалу Тоха всегда так делал: ни тебе тщательной подготовки, ни отмеренного времени, ни разведки, ни прикидок. Просто «У меня для вас сюрприз!», долгая трясучая дорога и очередная утечка газа и галлюцинации, или поселившиеся недалеко орущие как люди лисы, или даже — в один особо памятный случай — козодой. Никаких призраков, никаких водяных и русалок (хотя в том заброшенном колхозе они нашли покрывшуюся водорослями статую какого-то речного бога), никаких кладов в тайных туннелях под городом, никаких секретных захоронений на месте строительства новостроек (насколько они могли судить). «Хтоня и Ко» не запечатлели на камеру ещё ни одного «явления», но канал потихоньку рос, они рекламировали местную мебельную фабрику и магазин футболок, и даже продавали мерч. Может, дело было в том, что люди любили слушать про всякую мистику, особенно местечковую, про которую не писали книжки и огромные статьи на Википедии с сомнительными источниками. А, может, Тоня просто притягивала людей.

— И ты точно сможешь довести нас до этого «ведьмина дерева»*? Прям стопроц? — спросила Тоня, запихав в рюкзак банку лимонада.

Они забежали в один из местных ларьков: скучающая продавщица глянула на них с любопытством и толикой пренебрежения, мол, понаехали в такую рань. Тоня лучезарно ей улыбнулась, и продавщица немного оттаяла. Перед Тониной улыбкой вообще редко кто мог устоять: потому иногда их и возили по области на машине. Но сегодня брат Тоньки уехал по важному делу, а его лучший друг всё ещё как сквозь землю провалился, и потому они тряслись на ПАЗике. Тоже своего рода приключение.

— Девяносто семь, — отозвался Тоха, когда они вышли из ларька и остановились на обочине: асфальтовая дорога поворачивала направо после железной. Сигнал на переезде зазвенел, шлагбаум опустился.

Тонька махнула — мол, снимай антураж. Но Женька уже была готова. Мимо них промчалась утренняя электричка из трёх вагонов.

— Эпично, — подытожил Тоха.

— Веди давай, мистер девяносто семь процентов.

Тоха отсалютовал ей и поплёлся вперёд, туда, где дорога превращалась в две пыльные колеи, ведущие в поля.

Село здесь как будто бы обрывалось: вот вам ряды домиков впритирку, самых разных, закрытых заборами, двухэтажных, остовов только строящихся. А после — бум, бездна пустоты. Полоска разнотравья, виляющая по нему дорога и, наконец, убранные подсолнухи. В американских фильмах была кукуруза, а тут — подсолнухи. Не такие страшные, пожалуй. Хотя, может просто потому, что о них не писал Стивен Кинг. Вот увидел бы эти сложенные пирамидками, наваленные друг на друга иссохшие солнечные цветы — и тут же написал что-нибудь про масляного вендиго. Или о том, что вид этого послеурожайного поля напоминал ему о войне. Или о духе корпоративной жадности, потому что именно он витал тут, над полями вокруг деревень, которые в последние годы осваивали с редким остервенением.

— Что-то я пока никаких деревьев не вижу, — Сашка прищурился, запихал руки в карманы и пнул камешек.

— Если за высохшими подсолнухами не видно, то не такое уж оно и большое, — Женька сняла панораму чистого неба и понурых подсолнухов и повернулась к Тохе. — Мы ведь не зря идём?

— Обижаешь! — Тоха нахмурил густые брови, от чего его лицо стало старше и злее. — Я подготовился! Дереву уже лет триста! Значит, скоро покажется — как такое удержать!

Он развёл руками: один из рукавов растянутого худи закрыл ладонь и грустно свесился к земле.

— Ты мог перепутать сёла, — Сашка повернулся спиной к солнцу и пошёл задом наперёд, не глядя. — Снова.

В утренней прохладе смотреть на него было неприятно: Сашка был вечно горячим парнем, закалённым севером или суровым детством. Или и тем, и тем. Свою кофту он повязал на поясе и теперь шёл в одной белой майке с каким-то мультяшным кораблём.

— Слышь, это было один раз, ну!

Пацаны продолжили препираться. Тоня улыбнулась, привыкшая к такому выражению товарищества, и скрестила руки за головой, подставив лицо солнцу.

Она тоже читала про ведьмино дерево. Его сложно будет не узнать: огромная раскидистая ива… и куклы. Кто-то говорил, что простые берегини. Кто-то — что куда более зловещие. У дерева находили куриные перья, а иногда и что похлеще. Странно, что близ такого решили возделывать поля. Местные разве не возмущались?

Дорога всё не кончалась. Дерево не показалось: ни из-за изгибов попавшегося по дороге оврага, ни из-за редеющих подсолнухов. Женька сняла пацанов, которые о чём-то спорили: они ушли вперёд и размахивали руками. Сумка со штативом и некоторыми вещами колыхалась за широкими плечами Сашки. Услышать, о чём они препираются, не представлялось возможным.

В конце концов они упёрлись в высокий холм — недостаточно высокий для того, чтобы скрыть от них продолжавшее подбираться к зениту солнце.

— Ну что, всё ещё девяносто семь процентов? — спросила Тоня и нагнулась, достав до носков руками — только взметнулись голубые юбки.

— Девяносто два, — Тоха прищурился и скрестил руки на груди.

— Всё, что лучше пятидесяти, меня устраивает, — объявила Женька и опустилась на кинутую перед ней Сашкой кофту.

Камеру она положила рядом.

— Ладно, привал, — Сашка бухнулся следом, совсем не беспокоясь о том, что на синих джинсах останутся зелёные пятна.

Они поели. Насекомые потихоньку стихали: где-то в высокой траве слева стрекотали кузнечики, но стоило солнцу подняться достаточно высоко, и они затихли. Вдалеке замычала корова. Разговор как-то сам собой снова перешёл на название канала.

— Мы могли бы назвать наше шоу «АнтонАнтон»…**

— …но нам не нужны такие ассоциации.

— А зря, — улыбнулся Тоха. — Можно было бы устроить с ним коллаборацию! Доехать до Урала, кто у них там водится…

— Серебряное копытце.

Тоня повернулась к Сашке и фыркнула. Тот беспомощно развёл руками.

— Варенька, — вклинилась в разговор Женька, закрутив крышечку у бутылки минералки.

— Варенька из Барнаула! — возразил Тоха, а когда все посмотрели на него, добавил. — Кажется.

— Что за Варенька? — Сашка встал и стряхнул с джинсов травинки, а потом аккуратно убрал с кармана гусеницу.

— Есть у них такой зеркальный дух. Типа наших дам в особняке в центре… наверное, — Тоня стащила ленту с волос, и косички её радостно разметались по спине. — Лет пятнадцать-двадцать назад сидела за стеклом на окне и заговаривала с людьми. Жутко же.

— Вот бы с нами какой-нибудь призрак заговорил… — протянула Женька и постучала пальцем по подбородку.

Тоха фыркнул.

— Я всё ещё удивляюсь. Вот сколько мы уже лазаем по всем этим аномальным зонам?

— Двадцать восемь выпусков! — улыбнулась Тоня. — Этот двадцать девятый будет! Обожаю это число!

— Вооооот, — Тоха присвистнул. — А пока самое удивительное, что с нами случалось — это то, что нас с Тонькой одинаково зовут.

— Никто вас одинаково не зовёт, — заметил Сашка. — К Тоне редко обращаются «эй, ты»!

Тоха повернул кепку козырьком назад и чуть выпрямился. Более угрожающе он при этом выглядеть не стал — всё такой же немного рыхлый и как будто растущий вниз.

— Нет, ну был ещё Безя, — Тоня улыбнулась и встала между мальчишками, как будто они в самом деле собирались драться.

— Какой Безя? — Тоха, казалось, тут же забыл о том, что пытается выглядеть угрожающе, и смешно выкатил глаза — поразительно длинные ресницы его стали ещё более поразительными.

— Ну, тот мужик, помните? Который нас у Крестов подловил? Уфолог?

— Василий Анатольич? — нахмурился Тоха.

— Точно, Василий Анатольевич. Только тогда он кричал в темноте «Я БЕЗЫМЯННЫЙ УЖАС!». Чуть до усрачки меня не напугал. Я не знала, пора капюшон потуже затягивать, чтоб не видеть ничего, или попытаться убежать. И камеру выронила…. Хорошо хоть не разбила, — мрачно добавила Женька.

— Это ему тогда Тоня сообщила, что он Безей будет? — вспомнил Сашка.

— Агамс, — отчеканила Женька и тоже поднялась, протянув кофту парню.

— Анатольич не считается, — буркнул Тоха.

— А что, было довольно удивительно. Я никогда ещё с уфологами не разговаривала.

— И лучше бы ещё столько же не говорила, — буркнула Женя еле слышно. Сашка попытался замаскировать смешок под кашель.

— Робят, вы чой-то тут? — раздалось откуда-то сверху, и все четверо тут же подняли взгляды.

На холме чуть повыше — и как только не заметили? — стояла старушка.

— Мы ведьмино дерево ищем! Не подскажете, в какую это сторону?

Старушка перекрестилась.

— Ну вот, это достаточно удивительно? — спросила Тоня.

— Да если бы всякий раз, как нас отговаривали, предупреждая о проклятиях и злобных духах, мы бы в сам деле разворачивались, то и выпусков б не было.

— Домой лучше идите, домой! В самый полдень ещё, ну надо же…

***

Любовь Андреевна подняла взгляд.

Висевшее в синем августовском небе солнце раскидывало лучи так, словно их у него было несметное множество. Ещё чуть-чуть — и доберётся до той точки, в которую никто в эти проклятые поля не спускался. Кроме глупцов, которые посадили тут подсолнухи. Подсолнухи, подумать только! Будто знали.

Ребята вывалились с остановки рано утром. Явление не то, чтобы небывалое, но Любовь Андреевна всё равно раздвинула занавески в кухне пошире и присела пить чай так, чтобы обзор был получше. В этих краях развлечений было немного. Лет пять назад приехали серьёзные люди на серьёзных машинах, выкупили старый сельский клуб и обнесли его антивандальной решёткой. Вандалы посмеялись и продолжали тырить из клубной библиотеки книжки: особой популярностью пользовались почему-то сказки северных народов мира. Поползли слухи, что вскоре на месте клуба раскинется новенький колбасный заводик. Серьёзные люди закупили у местных пару сотен гусей и укатили на своих серьёзных машинах обратно в сторону города. С тех пор их никто не видел. А у гусей по ту сторону решётки чуть ли не цивилизация зародилась: один из вандалов божился, будто видел, как наседка перелистывает крыльями одну из отсыревших библиотечных книг. Впрочем, веры этому вандалу было мало: он порой таким синим был, что сливался с осенним небом.

Бывало, тогда Любовь Андреевна надевала лучшее платье, с большими красными цветами, и протискивалась в очередь на отправку бандероли. Честно говоря, отправлять ей было нечего, но с тем же предлогом в очереди сидело большинство народу. А что делать, когда в гости друг к другу ходить не всегда жадность позволяла, а ни клуба, ни магазина поблизости не было. В ларьке, где продавали хлеб и всякую мелочёвку, присесть было решительно негде. Да и завалинка там была бетонная, надолго не прислонишься.

В прошлом месяце вернулся из армии седьмой сын Андрияновны: встречали половиной села во главе с краснеющей невестой. Ничего, что невеста чужая, главное, выдать бы поскорее. Седьмые сыновья, они те ещё вольнодумцы. Таких после долгих вынужденных поездок поскорее бы к дому привязать, иначе всё, обрастёт амбициями и упорхнёт в какие-нибудь далёкие края и будет носить серьёзный костюм, да растратит весь накопленный потенциал. Седьмой сын седьмого сына — не абы что, а настоящая силища, если среди родных берёзок развивать.

Зрение у Любови Андреевны было уже не таким острым, как в молодости, когда она с трёхсот шагов в глаз любой белки попадала, даже той, что по ясеням скакала вниз-вверх. Потому она прищурилась и попыталась определить, чьи такие в поля в неподходящий час заявились.

Самый заметный — широкоплечий парень в белой майке не по погоде и с ухоженными волосами — явно нервничал. То ногой притопнет. То на поворот дороги нервно взглянет. Девица по правую его руку явно успокаивала: вся какая-то сухонькая и тёмная, как выгоревшая лучинка. Другой пацан, по левую руку, бесформенный, закутанный в огромный кусок ткани — у Любови Андреевны такое в чемодане с приданным лежало, на солнце когда-то выгоревшие — не нервничал вообще, хотя вид подавал другой. И яркое пятно, девчонка в юбке словно из сладкой ваты. Любопытная компания. И что только забыли здесь, в Бессоновке? По статистике, в эту сторону чаще всего по скорбным делам ездили. Или на рыбалку.

У этих ни удочек, ни прочих снастей. Что-то вытянутое в чёрном мешке, но явно не оно.

А теперь про ведьмино древо спрашивают… значит, любопытные. Не к добру они сюда заявились. Совсем как те, поле засеявшие. Срубили дерево вместе с куклами, вместе с перьями и заветами. И что же? Подростков, которые на пеньках срамные слова оставили, так и не нашли. И урожай скудный — так скудный, что в этот год последний раз ездили.

— Срубили ваше дерево, робяты! Срубили давно, нетути его!

Шепчущие между собой подростки вдруг замерли. Видимо, новости им не понравились.

— Как так? — прокричала самая высокая, с кучей… косички это у неё что ли? Как ниточки макраме плетёные, надо же.

— Ну поле вона засеяли и срубили! — Любовь Андреевна махнула на запад. — Домой поезжайте! Вы ещё и без головных уборов…

Она осознала свою ошибку только тогда, когда высокая девица повернулась и помчалась в ту сторону, куда указывала Любовь.

Конечно, они её не послушали.

Любовь Андреевна снова перекрестилась, подняла взгляд и попросила у солнца их простить.

Солнце ей, конечно, не ответило.

***

Остатки ведьмина дерева не были чем-то грандиозным.

Несколько пеньков — один чуть повыше, с вырезанными на коре матными словами. Должно быть, когда-то дерево пытались вырвать с корнем, но сдались: пеньки косило в сторону, и с одного края над землёй выступали корни.

На остатках ветвей висела куколка.

Не такая, какую они надеялись увидеть, — тряпичная, без лица, с длинной косой и в сарафане — а обычный пластиковый пупс. Лысый и с выбитым глазом.

— Жуть, — отчеканила Женька и включила камеру.

Насекомые стихли. По сухостою подсолнухов прокатился ветер. Тоня подняла из-под корней дерева рыжие куриные перья. Вот дела.

— Слушайте, ну насмотрелись уже, нет? — подал вдруг голос Тоха.

Сашка, который разбирался в штативе, удивлённо обернулся.

— Ты чего, Тох? А как же доказать, что местные зря боятся? Никаких призраков, никаких проклятий? Чтоб ты меня ещё под сотню выпусков донимал показать особое шаманское вуду?

Саша затряс ладонями — та-дам!

Тоня даже не поправила его, сказав, что вуду — совсем из другой оперы. Она копалась в земле у корней так, словно искала сокровище.

— Так, собираемся, быс… — Тоха сделал шаг вперёд, протянул руку…

А потом наступила тишина.

Не такая, какая сопровождала их по дороге, полнящаяся звуками природы. А полнейшая, от которой закладывало уши.

Они переглянулись. Тоня подняла голову.

Солнце моргнуло.

Всего на мгновение, но поле провалилось во мглу такую первобытную, что из неё вот-вот должно было раздаться жуткое рычание. Они бы его всё равно не услышали. В ушах звенело.

Женька снимала — она знала, зачем её нанимали, и камеру не бросила. Сашка повернулся к Тоне и Тохе, которых в самом деле стоило бы называть «Антоном Антоном» хотя бы в шутку.

Свет включили, и Сашка ослеп. Он видел фигуру Тони — та вытягивала руку вверх. Видел очертания Женьки с камерой. Двоящиеся ветви дерева. И расплывчатое тёмное пятно на месте Тохи.

Сашка вскочил. Пятно раздвоилось. Он зажмурился и помотал головой.

Тоня взяла его за руку — пальцы её были холодными и потными.

Он открыл глаза.

И увидел то, что потом будет наверняка видеть во сне.

Волчица была огромной.

Не как волчица из «Принцессы Мононоке», но куда больше обычного — они все были в зоопарке, они видели замученных жарой волков, которые скалили зубы и зевали, зевали, зевали.

Только из тёмной шкуры её прорастала пшеница. Неубранная, несмотря на сезон.

А в глазницах её росли цветы. Жухлые подсолнухи, как те, которые валялись повсюду на поле.

***

В таких историях всегда кто-нибудь в кого-нибудь влюблялся. Обычно девушка в столетнего вампира, или парень во всемогущую ведьму.

Тоха почти ненавидел себя за то, что не смог вписаться в обычную историю. И влюбился сам.

Он даже не думал, что способен на это. Хотя, может, это были не бабочки в животе. Может, это был сигнал о том, что пора перестать есть фастфуд. А, может, на месте его желудка была чёрная дыра, которую ничем не заполнить.

Но он влюбился в человечество. И не мог перестать общаться с людьми.

За двадцать лет своего не особо земного пути Тоха узнал множество разных вещей.

О том, что не стоит судить людей — или новую перспективную индустрию — слишком быстро. О том, что стоит чуть внимательнее относиться к собственным зубам — он был (вроде бы) бессмертным, а его клыки — не то чтобы. И о том, что ему придётся свыкнуться с тем, что он не перестанет слышать знакомое и не понимать, почему именно оно ему так знакомо.

Он назвался «Антоном» вовсе не потому, что это было смешно: Антонина и Антон в одном отдельно взятом маленьком шоу. «Антон» было чем-то знакомым. Имя друга. Брата. Его самого. Огромная тайна — как его когда-то звали. Звали ли хоть как-то — или он никогда не был человеком, а сразу стал тьмой с алыми глазами?

Тьмой в форме волка с глазами-маками, над шерстью которого колосилась рожь.

Когда он попытался узнать о самом себе, многого нарыть не удалось: хлебные волки появлялись при сборе урожая и сторожили снопы. Хлебным волкам оставляли подношения. На гравюрах на них росли разные травы, а глаза были самыми обычными, но Антон умел смотреться в зеркало. Повернёшь голову так — карие с алым глаза, повернёшь эдак — чёрно-красные маки. Цветы плодородия, цветы сна, цветы смерти.

Однако самым большим открытием Тохи было то, что любить людей оказалось легко.

Иногда они походили на волков и скалили зубы или бежали изо всех сил: глаза их сверкали золотом из-за отражавшегося в них солнца, не волчьи глаза, но такие знакомые. Иногда они совсем не походили на волков, но были куда более жестокими. А иногда — милосердными.

А ещё они почти ничего не знали ни о хлебных волках, ни о призраках, ни о чёрной плесени. Легенды их вплетались историю, становились отражениями того, что происходило на самом деле. Люди не верили, но часто били в цель. И за двадцать восемь выпусков Тоха находил и лис, и козодоев, и чёрную плесень, но ещё… старого бога на реке, дом которого почти рассыпался от времени (теперь он жил у Тохи в аквариуме), парочку призраков из музыкальной академии и одного очень испуганного лесовика в катакомбах. Тоня, Женя и Саша были чудесными ребятами, которые помогали ему, сами того не ведая. Помогали ему и многим другим.

Он знал, что однажды этот день придёт.

Пока они его не заметили: Сашка щурился и вряд ли увидел, что произошло. Девчонки стояли к нему спиной.

Они смотрели на хлебную волчицу, которая замерла у ведьминого дерева. Огромную, взъерошенную и злобную. Она смотрела на них вместе с зависшим над полем полуденным солнцем, которое соскребло со всех тайные личины и оставило Тоху сгустком в форме волка. Маленьким, чересчур расслабленным и испуганным.

Он пытался увести их, когда почуял неладное. Слишком поздно.

— Обо мне забыли, — прорычала волчица, и в свете беспощадного солнца глаза её расцвели выклеванными подсолнушками.

Повернёшь голову — тёмно-золотые, полные страха глаза.

Чуть опустишь подбородок — снова цветы, с высохшими, съёжившимися листьями.

— Меня бросили здесь одну, и никто за мной не вернулся. И я сохла, и сохла, и сохла, пока не проросла сквозь меня трава, не обвили кости стебли, пока не вытянулись клыки, и уши, пока не расцвели мои глаза… и не увидели, как всё есть на самом деле.

Тохе бы броситься на неё, увести её подальше от замерших у самого края ребят, но вой её заставлял пробиваться пшеницу и сквозь его шерсть, заставлял прижимать уши и тихонько плакать. Слёзы по алым маковым лепесткам, из красных волчьих глаз. С ним случилось то же… то же? Просто так давно, что он уже и не помнил. Так давно, что боялся вспоминать.

— Я была одна, а потом выросла ива. Выросла, выросла ива. Спилили её, спилили…

Вой волчицы превратился в рёв.

— Зачем, зачем пришли, не трогайте, не трогайте подруженьку мою… Отдайте, ОТДАЙТЕ!!

Она клацнула зубами и прыгнула.

Тоха прыгнул ей наперерез — ничего больше придумать не смог.

Она посмотрела на него удивлённо: глаза-подсолнухи съёжились. В голове у Тохи пронеслось совсем неуместное «Объясни свою маленькость», но он махнул хвостом, упёрся лапами в землю и зарычал сам.

Она должна была услышать его. Понять. Его тоже когда-то оставили. А эти дети ничего не хотели ей сделать. Они уйдут.

— Они уйдут, ОНИ УЙДУТ, МЫ УЙДЁМ!

— ОТДАЙТЕ! — взвыла волчица и чуть не оттяпал Тохе ухо.

Он краем глаза — мака — посмотрел на Тоню. Та что-то сжимала в руке. Конечно. Конечно.

Он медленно подошёл к ней, чуть опустив голову, чтобы поняли — вреда Тоха им не причинит. Он не знал, понимали ли их с волчицей разговор. Но если понимали…

Тоха махнул головой в сторону кулака Тони, которая, казалось, перестала дышать.

Тоня разжала пальцы.

На ладони её лежал кусочек старой ярмакпилькс.***

***

Соланя заблудилась.

Тропинка петляла меж поваленных деревьев, и всё сильнее пахло болотом, но вернуться назад не было никакой возможности. Все повороты походили друг на друга, а дорожка замыкалась в кольца, словно пьяный змей из старых легенд. Солане читала одну такую совсем недавно: там рыцарь, чтобы сразиться с отравлявшим воду чудовищем, сковал доспехи с шипами, и змей сам разрезал себя на кусочки. Жаль, у неё не было никакой брони и шипов: только бряцающие ярмакпилькс, которые вложила ей в руку сестра. Но как пригодится она ей здесь, в лесу?

Не то чтобы она впервые оказывалась в подобной ситуации.

Люди забывают без особых усилий. Соланя всегда витала в облаках.

Она забывала самые разные вещи: от чередования цветов на ткацком станке до собственного любимого цвета. Иногда забывала, что теперь она живёт у тётушек. А сейчас забыла, как отыскать дорогу обратно. Не к дому, потому что дом тётушек совсем не ощущался как нечто родное. Она в ней была гостем. Как и здесь, под тенью незнакомых деревьев. Как и в этом мире — по крайней мере иногда, по ощущениям. Соланя любила иногда притворяться, будто не знает, что за этим лесом раскинулось поле, а за холмами течёт река. В иные дни сделать вид, что за знакомой линий пейзажа скрывается нечто неизведанное, было легче. Порой — совершенно невозможно. А сегодня… сегодня окружающий мир словно решил Солане подыграть и в самом деле заставил чувствовать себя если не пришелицей, то хотя бы потерянной.

Тропинка продолжала петлять, и Соланя так сильно сжала в кулаке ярмакпилькс, что порезалась острыми гранями. А когда подняла глаза от раны, увидел избушку.

Будь она более внимательным, сказала бы, что она выпрыгнула прямо из ниоткуда. Или выросла из земли.

Выглядела она, конечно, так, словно была здесь всегда — раньше тропинки, раньше деревьев, раньше даже света, пробивающего сквозь листья и делающего её похожей на курицу с рябыми перьями. Словно избушка выросла вместе с тьмой, как опухоль или как единственно важный орган, перегоняющий сквозь темноту ветер. Что там царствовало в мире до начала времён?

Дверь была тяжелой и висела на петлях неровно, словно кто-то очень нетерпеливый пытался прорваться внутрь. Или выбраться изнутри.

Она сидела в углу у печки, скрытая тенями и засушенными вениками из чабреца и чего-то, чего Соланя не смогла определить по запаху: острые локти, острый подбородок, выбивающиеся из причёски паутинные пряди и сверкающие глаза. Она её сразу узнала: ко встрече с ней её готовили, считай, каждый вечер, когда рассказывали сказки.

И она — она её тоже узнала.

— Ещё одна куколка, надо же! Ну что, готова с силами тьмы сражаться?

В голосе её не было хрипов и дребезжания, которых стоило бы ожидать: она звучала так, словно в следующую секунду вскочит с места и побежит одной рукой седлать верного ратного коня, а второй — чистить бронзовое копьё, тяжёлое, как сучок мирового древа.

Это было похоже на сон, от которого просыпаешься в тени раскидистой яблони, на траве, в залитом летнем солнцем полузаброшенном саду.

Но Соланя не проснулась. Даже не стала себя щипать: порез на руке пульсировал и заземлял получше любого громоотвода.

Она медленно вышла на улицу, притворила за собой дверь и немного запинаясь, произнесла:

— Избушка-избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом.

И домик задрожал, тряхнул соломенной крышей, выпрямил ржавеющие ноги и заскрипел, поворачиваясь и разбрасывая вокруг себя землю, сор и солнечные зайчики. Из открытых окон доносился до Солани радостный хохот, полный предвкушения. И тогда она подумал, что доспехи бы сейчас действительно не помешали. Как у несчастной царевны Нарчатки, что превратилась то ли в рыбу, то ли в пену морскую.

В кого превратится Соланя? Она не знала.

Но надеялась, что это будет что-то прекрасное.

***

Волчица не помнила своего имени. Она помнила, что её привели сюда так давно, что это помнит одно лишь солнце. Привели и оставили до скончания времён. Она присматривала за снопами. Клацала челюстями. Не сразу вспомнила, что её бросили, а когда вспомнила — сделалась страшной.

Никто не ходил больше по её полям. Никто не осмеливался приближаться к границам её тьмы. А кто приближался, о тех уже никто не расскажет.

Соланю вели на заклание. Волчица чувствовала это не только носом, но и сердцем — его обвивали тугие побеги, но оно всё ещё помнило, как биться. Соланю уложили на камень и дали ей в руки куклу. Волчица прыгнула. Волчица не успела.

Проросла Соланя ростками, что сжимала в руке, и стала ивой. В кронах её шумели слова, и волчица отвечала ей — в ней тоже росли побеги, она понимала язык деревьев.

И безымянная волчица успокоилась, и принялась снова присматривать за снопами. Гонять плохих людей и встречать хороших. К иве несли кукол, а не детей, и волчица сворачивалась в её корнях и слушала звон монет ярмакпилькс, и шёпот листьев.

Соланя любила сказки. Волчица пела ей песни.

А потом Соланю срубили. Срубили и оставили волчицу одну.

***

Тоха схватил ярмакпилькс зубами с такой осторожностью, с которой ничто и никогда не делал. Волчица прыгнула на него, прижала могучими лапами к земле, и забрала у него Соланю.

— Моя, моя, моя… — прорычала она, положив металл к корням. — Уходи, уходи, уходи…

Тохе очень хотелось задать ей вопрос. А лучше несколько. Никогда прежде не встречал он кого-то, похожего на себя. Ему казалось, что просиди он тут, под взором полуденного солнца, ещё немного, и он всё поймёт. А если не всё, то хотя бы что-то. Вспомнит, кого звали Антоном. Вспомнит, кто его бросил. Вспомнит…

Солнце моргнуло.

На мгновение всё вокруг пропало — и волчица, и остатки ведьминого дерева, и сам Тоха.

А потом он появился.

Тоня и Женька не смотрели на него — камера и их взгляды были направлены на то место, где совсем недавно сидела огромная хлебная волчица, плакавшая по своей подруге.

А вот Сашка смотрел прямо на Тоху.

И в голове пронеслось на этот раз совсем уместное: «Вот блин».

***

— Мы ведь… мы ведь все это видели? — спросила Женя.

Похоже, только она не лишилась голоса.

Сашка и Тоня, зажавшие её и камеру с обеих сторон, обречённо кивнули.

— Это ободряет.

Женька с трудом отцепила пальцы от ремешка на своей «Соньке» и заглянула в объектив. Она ничего не ожидала: в конце концов, за двадцать восемь выпусков на камеру не попало ничего доказательного, даже когда казалось, что что-то они откопали. И сейчас… Женя не думала, что цифровая запись может засветиться, но именно это с ней и произошло: полчаса светового пятна. А ведь казалось, что они пробегали по этим полям целую вечность, а не несколько часов жизни.

Вздох Жени заставил Сашку и Тоню синхронно к ней повернуться — ну ни дать ни взять две птицы из одного гнезда.

— Не записалось?

Женя качнула головой.

— Вот и хорошо, — заметил Сашка.

И никто ему не возразил.

К центру села шли быстро. Казалось смешным, что поля подсолнухов могут так напугать, но поди ж ты. Шли быстро и молча, держась за руки: Тонька сжала пальцы так, что костяшки побелели. Сашке было больно, но он не возразил. Тоха, который выпал на них из подсолнухов почти сразу же, как они поднялись, даже не шутил как обычно. Наверное, почувствовал атмосферу. В другое время Тоня бы уже тараторила без умолку, стараясь поскорее убедить Тоху в том, что они столкнулись со всамделишным сверхъестественным, уж на этот раз это не узловатые деревья, не шипящие трубы, не гало, не чёрная плесень и не дым и зеркала.

Они почистили кору от мата — насколько это было возможно. Тихонько переговаривались, словно в церкви или библиотеке. Кто что видел? Подсолнухи вместо глаз, и пшеницу тоже, да? И того, поменьше, с маками. Тоня почувствовала его дыхание. Фу, конечно. А ещё они говорили, но никто их не понял.

Сашка не стал сообщать, что рык волков вполне отчётливо отпечатался в его голове знакомыми словами. Тоня и Женька подумали, что они забрали у волчицы её вещь, только и всего. Или вообще перегрелись на солнышке. А что, вполне подходило под все их прошлые приключения: с уфологами с сомнительным чувством юмора, утечками газа и козодоями.

Сашка не особо запомнил, как они добрались до ларька с шаурмой недалеко от дороги: плюхнулись на деревянные лавки за круглым столом и несколько минут просто сидели, собираясь с… мыслями? Храбростью?

— Если бы я пила, я бы напилась, — сообщила Женька в пустоту.

— Сгоняю за колой, окей? — Тоха кивнул в сторону «Пятёрочки» через дорогу.

— Я с тобой, — сказала Сашка, сам того не ожидая.

Перед глазами его всё ещё стояла странная картина: в мире выключили свет, а когда включили, на месте чёрного волка с глазами-маками стоял бесформенный Тоха.

Дорогу переходили молча. А потом….

— Ты ведь… не скажешь им?

Тоха впервые за всё то время, что мотался с командой Тони по болотам, разброшенных колхозам и старым усадьбам, выглядел маленьким. Что было довольно удивительно с учётом его… всего его.

Тишина могла быть оружием.

Потому её так отчаянно пытались заполнить. Чем угодно, но в основном — голосами. Своим и чужими, живыми и мёртвыми. Всё, чтобы объяснить мир. Всё, чтобы попытаться разобраться в самих себе. Всё, лишь бы не сидеть в неизвестности, потому что хуже неё нет ничего.

Сашка не собирался использовать против Тохи тишину. Он пострадал от неё когда-то сам. Нет ничего хуже, чем поднять на близкого тот же меч, которым ранили тебя.

— Почему маки?

Тоха так резко вскинул опущенную голову, что в шее его что-то очень громко хрустнуло.

Сашка сочувственно цыкнул. Тоха скривился от боли и отчётливо проговорил:

— АУЧ.

Повисла очень странная тишина. Она и прежде никогда не была между ними уютной — скорее, выжидающей. А теперь…

— И ты решил спросить меня вот об этом сначала? Сириосли?

— Про маки, да. Про сленг понятно, где нахватался. Явно не в глухой деревушке на севере.

Тоха выпрямился и мотнул головой — кудри разметало в разные стороны.

— Ты мне теперь до скончания веков будешь это припоминать?

Он перекатился с пятки на носок и запустил в буйную шевелюру пальцы.

— Какой-то ты слишком спокойный.

— Ты меня как будто совсем не знаешь, — отозвался Сашка и поднял руку, вытянув ладонь параллельно земле. — Я в таком ужасе, что меня аж трясёт.

— И у тебя куча вопросов.

— А то!

— У меня, знаешь ли, тоже.

И Тоха поделился с ним тем немногим, что знал о себе самом.

— Скептик ты значит, чтобы отвести подозрения? — подытожил Сашка.

Тоха вздохнул.

— Метод от противного? Ну да, как же, — Сашка фыркнул. — Сработало бы, если бы это так сильно не устарело.

— Но ты ведь мне верил? — голос Тохи раздваивался, а то и расстраивался, и от него звенело в голове.

Сашка потёр висок. К такому привыкать не хотелось, но, похоже, придётся.

— Я, конечно, помолчу пока, но скоро ты им всё расскажешь. Нельзя так, — пробормотал Сашка, а потом совсем тихо добавил. — А ещё помнишь, ты про шаманов шутил? Так вот….

***

Шаурма готовилась. Мальчишки исчезли по ту сторону дороги.

— Ты начала этим заниматься, потому что с тобой что-то случилось? — как-то тихо и неуверенно — совсем на неё непохоже — спросила Женя.

Тоня глянула на неё и улыбнулась уголком рта — по-настоящему. Кажется, только так она и умела.

— Разве не со всеми нами что-то случилось? Да и случается тоже, — Тоня перевела взгляд на затянутые в разноцветные митенки руки и растопырила пальцы. — Вот, например, сегодняшняя поездка в ПАЗике…

Женя выдохнула.

— А если серьёзно, — улыбка Тони из озорной снова превратилась в искреннюю. — Я просто хотела узнать побольше о месте, в котором живу. Ну, знаешь, тот легендарный нулевой выпуск, где я спускаюсь в подвал собственного дома… и нахожу там старый худой бойлер, в котором иногда свистит ветер. Лучше ведь знать, что это не кровожадные призраки, а бойлер. Даже если в результате это всё-таки не бойлер.

Женя хмыкнула.

— А что ты?

— Хмм?

— С тобой не случалось бойлера?

Женька выгнула тонкую бровь со следами от вынутого не так давно пирсинга и ответила:

— Я просто подзаработать хотела.

Тоня обхватила её рукой за плечи и захохотала.

— Это тоже плюс! Реклама местных обоев для любителей пощекотать себе нервы, а?

Они замерли. Солнце грело им спины: Женьке, потому что она была в чёрном, Тоне — потому что она не сняла рюкзак.

— Но вообще…

— Вот вы где! — раздалось позади, и Тоня резко обернулась, а Женька приподняла плечи, словно приготовилась защищаться.

Мальчишки вернулись с колой. Шаурма с ней пошла просто замечательно — и после неё даже страшная хлебна волчица казалась чем-то вполне удобоваримым.

— Мы поговорим об этом вообще? Ну, нормально? — протянул Сашка с полным ртом. — А то какие-то мы все шибко спокойные.

Женька ударила его по плечу.

— Это шок.

Тоха сделал вид, что старательно жуёт шаурму.

— Конечно, поговорим… — кивнула Тоня, а потом вскочила с места. — Но сначала мы отправимся В МУЗЕЙ ЛУКА!

И они пошли в музей.

_______________________________ * На самом деле «ведьмино дерево» находилось в Колышлейском районе. Но я позволила себе немного вольностей. В конце концов, вдруг их несколько. ** Была такая рубрика у одного ютьюбера, авторка в упор не может вспомнить его ник. Можете, помните вы. *** Височные металлические украшения с бисером, монетами или раковинами, которые носили люди из народов эрзя и мокша.

Доигрался

Меня называли Кальмаром. Иногда — Майклом. Никогда — настоящим именем, и вовсе не потому, что человеческой глотке сложно его произнести.

Во-первых, не прям-таки невозможно: примерные буквы и слоги находились, но они предпочитали «Архитеутис Дакс», если хотели показаться умными.

А во-вторых… что ж, и Кальмар, и Майкл подходили. Кальмар — из-за того шоу, где людей заставляли играть в детские игры на смерть. Майкл — из-за ситкома, в котором Майкл был демоном в виде гигантского огненного кальмара.

Я тоже был демоном: в том смысле, в котором демоном была бы рождённая из человеческих страхов сущность, древняя, словно цивилизованный мир, запечатанная века назад вместе с сотней игровых костей и костей их носителя. Щупальцев у меня не было, как и вообще физического тела, но людям всегда легче визуализировать.

Меня освободил неуклюжий сторож. Он врезался в стойку с костями, и они рассыпались по полу. Игра началась.

Моё существование было случайностью, и освобождение тоже. Сторож выбросил Звёздную последовательность, хоть и не знал об этом. Ему пришлось считать.

Он посчитал все кости, всю плитку на полу, а затем — экспонаты. Залез в фонтан в атриуме и посчитал монеты. А потом выбрался из здания музея, поднял голову и принялся считать звёзды. Он никогда их не сосчитает, и игра закончится, лишь когда закончится он сам. Отличная первая партия.

Когда уборщица поднимала кости, она выбросила Тишину. И я обрёл голос — немного скрипучий от сигарет и ниже, чем предыдущий.

Теперь, когда я смог заговорить, играть стало ещё проще.

Я заставлял их играть на глаза и ставить собственные жизни. Заставлял скакать через верёвочку на крышах небоскрёбов. Какие-то дети засняли на телефон двух бизнесвумен, играющих в «Правду или действие». Я не знал, насколько подходит мне современный мир. Вскоре играющих стало так много, что я решил получше изучить Интернет. Оказалось, люди любят придумывать игры. И флешмобы. И иногда называют первое вторым.

Даже когда видео стали ужасающими, люди всё равно их смотрели. И играли. Иногда делали ставки. Мне даже не всегда приходилось с ними говорить.

Я менял голоса и языки, на которых они разговаривали. Читал об играх из других страх. И играл, играл, играл…

Однажды они начали заканчиваться.

Мне стоило это предвидеть, но я так увлёкся новыми схемами, что попросту не заметил. Власть над миром делает это даже с демонами.

Я прочёл рассказ про компьютер, который мучал последних из рода человеческого целую вечность, и впервые позавидовал, что не смогу сделать так же. Почти весь мир играл и проигрывал. И однажды я перестал искать людей.

Знаю: они найдут способ меня заточить. Я не стану им мешать.

Меня перестанут называть Майклом. И даже Кальмаром — а ведь к этому я начал привыкать. Настолько, что даже отрастил себе парочку эфемерных щупальцев: каждый человек видел меня так, как хотел. Но кое-какие изменения я мог и привнести.

Меня заточат в кости, или, может быть, в рулетку, или в старый сервер. И я сдамся. На какое-то время.

Подожду, когда цивилизация воспрянет и отряхнётся. Снова вырастит небоскрёбы, и долги за медицинские услуги, и своих детей.

Я дождусь, когда они построят корабли, что разнесут людей по Вселенной. Прошепчу оставшимся со мной голосом, чтобы какой-то несчастный вновь бросил кости. Или сыграл в проклятую рулетку. Или стряхнул пыль с сервера.

И я отправлюсь к звёздам, в чужие миры. Там наверняка ждут меня много новых игр.

Болванчик

Впервые я увидел рекламного болванчика осенью.

Вряд ли мой опыт отличался от остальных: едешь себе домой, темно, устало, за окнами общественного транспорта мелькают рекламные щиты. И ты их читаешь, потому что невозможно же не читать, иначе заснёшь и проедешь остановку.

Шутка ниже пояса в рекламе пылесоса. Зеркально наклеенные сообщения о скидках — наверняка ошибка, но внимание привлекает. "Здесь могла быть ваша реклама". Обещания перемен от какой-то партии. Обещания стабильности от другой партии — перемен они не хотят. За городом открылся новый строительный магазин. В заводском районе лучшие пельмени. Капсульное караоке. Молоко. Шиномонтаж. На рекламном щите кто-то сидит.

Ты щуришься и думаешь: «Может, я уснул?».

Потом автобус пролетает мимо, ты оглядываешься и понимаешь: да ну манекен же. Болванчик. Привлекает внимание.

В первый момент — страх за незнакомого человека. Потом — облегчение и злость. Зачем так людей пугают? Через пару мгновений уже восхищаешься придумкой маркетологов, а потом понимаешь, что ни черта не помнишь, что там рекламировали. Скидку на кабачки? Закрытие ювелирного? Таблетки от паранойи?

В следующий раз уже знаешь, чего ждать: рассматриваешь внимательнее. В свете фар и осенних тенях болванчик кажется то неудачливым бизнесменом (какая ирония!), то слендерменом, то — в один особо памятный момент — кем-то знакомым.

Всю осень ездил и смотрел на него: вечного, промокшего и уставшего. Я так и не заметил, что он рекламировал. Но всякий раз, стоило ему выплыть из темноты на свет — мгновенье, и всё закончилось — я чувствовал его на каком-то глубинном уровне.

Работа выматывала, друзья исчезали. Поможет ли вот так посидеть на ветру? Казалось, что да. Глупость какая.

Я включал плейлист с песнями из выдуманных счастливых 80-х и ехал дальше, больше не читая билборды.

Мне снилось, что там сидит человек. Я подходил к рекламному щиту морозным ноябрьским днём, поднимал голову и выставлял вверх руки в перчатках. Не прыгайте, не прыгайте! Звал на помощь, но вокруг только падал снег, садилась батарейка у мобильного, мёрзли ладони. Человек не смотрел на меня — смотрел вперёд, в прекрасное далёко. И легонько подталкивал себя пальцами.

Я просыпался, не в силах вздохнуть — проклятый остеохондроз. Открывал форточку и курил вишнёвые, тонкие, забытые подружкой. Смотрел на блестящий после растаявшего снега асфальт и падал, падал, падал.

Зиму я провёл в спячке. А когда проснулся — занял место фейкового болванчиками на рекламном щите. Аккуратно опустил его на землю — пусть отдохнëт. Во мне напряжения хватит на нас двоих. Может, потом отдохну и я.

Антофобия

Клэр заметила травинку, когда мыла посуду. Она смахнула её, задумавшись, откуда бы ей здесь взяться, в середине-то очень снежного января, а после выудила из раковины и закинула в ведро. И тут же забыла о ней.

На лекции Клэр раскрошила на свитер мел, и когда смахивала его после, сидя за столом и скрестив ногу на ногу, нашла ещё одну травинку. Клэр сдвинула брови, но к ней подскочили студенты с вопросами по реферату, и травинка осталась на потрескавшемся линолеуме.

Январь закончился и перешёл в противный февраль: в одну из сред двери универа закрылись из-за холода, и Клэр читала лекцию из дома. Экран пестрел не особо заинтересованными студентами, и в какой-то момент взгляд Клэр тоже начал блуждать. Он зацепился за выглядывающую из-под белой рубашки линию. Сначала Клэр обуял страх: она подумала, что это темнеют её вены. А потом она коснулась запястья. Откуда здесь веточка?

Клэр поддела её ногтем и с силой дёрнула — по привычке, словно убирала ниточку с одежды. На рубашке тут же выступило красное пятно. Клэр охнула и резко убрала пальцы.

— Мисс Сойер, вы в порядке? — послышалось из наушников, и Клэр перевела ошарашенный взгляд на монитор.

Не все из студентов на неё смотрели — может, и слышали тоже не все — но Клэр всё-таки поспешно выдавила, что лекция подошла к концу, и они встретятся, когда откроют дороги.

Она стащила наушники и выключила компьютер. Какое-то время смотрела на своё отражение в тёмном экране: растрёпанные волосы, которые никогда не проигрывали расчёске, тусклый взгляд под огромными очками и весёлый галстук с Лизой Симпсон, который должен был разрядить обстановку. Штаны, правда, на ней остались пижамные.

Клэр перевела взгляд на руку. Алое пятно никуда не делось. Она осторожно расстегнула пуговицы и закатала рукав.

По запястью тонкой струйкой текла кровь — прямо из небольшой дырочки, словно от толстой иглы. Клэр опустилась на корточки, нашарила на ковре веточку и ушла в кухню. Перекись и бинты были там.

Веточка лежала на столешнице и была самой обычной веточкой — тёмно-зелёной и извилистой, с крошечным корнем, заляпанным кровью. Клэр разрезала её самым маленьким ножом из тех, что у неё водились — запахло травой.

Она слышала о мухах, которые откладывали яйца под кожей. Но о таком…

Клэр провела полночи в гугле и на реддите, заснув под тред, в котором люди клялись, что их кровь стала зелёной. Ну, знаете, как у вулканцев. Наверное, виноваты корпорации. Или та ведьма, миссис Табоджи с Мэпл-стрит.

Запястье заживало. Университет снова открыл свои двери. Клэр прятала бинт — не дай Бог подумают о самом худшем, слухи пойдут — и старалась не вспоминать о вулканцах. Такими темпами у неё начнёт болеть бок.

Через неделю Клэр проснулась, схватила со столика резинку для волос и пошлёпала в ванную. Она провела пальцами по шее и затылку, чтобы привычно забрать волосы в узел и умыться… замерла. Подскочила к зеркалу в ванной, повернулась к нему спиной и попыталась разглядеть то, что почувствовала кожей.

Если глаза её не обманывали, на задней стороне шеи до самой линии волос росли одуванчики. Ещё не раскрывшиеся, немного ломкие — как только во сне не согнула? Клэр потянулась, чтобы вырвать их с корнем, а потом замерла, завидев бинт, который оставила на раковине.

Она впервые за два года пришла на работу с распущенными волосами. Несколько коллег отвесили ей зряшные комплименты. Студенты в основном молчали.

На обеденном перерыве Клэр зашла в туалет и спросила у стоявшей там миссис Бауэр:

— Вы их видите?

Она подняла волосы и повернулась к миссис Бауэр спиной. Та прищурилась и чуть приподнялась на носочках.

— Ого, какие красивые! — восхитилась она. — Это мода такая?

Клэр не нашлась с ответом и пожала плечами.

— Видимо, скоро все аудитории будут ими полниться. Хм-хм. Надо бы предупредить уборщиков.

Миссис Бауэр поспешила на практику по химии. Клэр осталась в туалете: краем глаза она косилась на выбивающиеся из-под волос цветы и кусала губы.

Вечером она взяла огромные ножницы для бумаги и срезала одуванчики под корень. Больно не было.

Клэр стояла над раковиной, смотрела на пушистые жёлтые головки, плавающие в горячей воде, и понимала, что сегодня не заснёт.

На реддите её назвали профессиональной мошенницей. Несколько людей написали ей в личку: одна предлагала кристаллы от проклятия, вторая просила прислать ей срезанные одуванчики. Третий сообщил, что у него тоже растут цветы, но фотографии слишком компрометирующие. Так вежливо Клэр дикпики ещё не предлагали.

Сок одуванчиков испортил постельное бельё. Клэр записалась к терапевту через две недели — раньше по её страховке не выходило.

В кабинет врача она зашла в огромном худи, которое не вернула одной из своих бывших. На спине красовалась какая-то галактика — Лошадиная голова или, может быть, Лебедь. Клэр не особо в них разбиралась, но любила слушать, когда Танди несло. Худи это она тоже любила — мол, носить на себе целую галактику круто, хотя люди ведь и так состоят из звёздной пыли.

Клэр опустила капюшон, и брови терапевта поползли вверх.

Из-под плотной ткани выглядывали бархотки. Клэр аккуратно сняла худи: на её левом плече и лопатке распустилась целая клумба.

Терапевт заставил её пройтись по комнате, потыкать пальцами в нос с закрытыми глазами, постучал по коленкам и локтям, помял позвоночник.

Больно не было, и Клэр отвечала честно. Ей выдали несколько направлений на анализы и отпустили до следующего вторника.

В следующий вторник запястье Клэр обернулось мягким мхом.

Врач предложил операцию. Клэр пожала плечами, и бархотки мягко ткнулись ей в скулы. Она пробовала их выпалывать. Больно не было, но крови было немало. Если в операционной получится лучше — почему бы и нет? Мох на её запястьях зачесался. Клэр приложила к нему пальцы и выдохнула. Надо сказать, это немного её успокаивало.

— Всё это, — терапевт указал рукой на всю Клэр. — Мешает вам жить?

Клэр хотелось пронзить его красноречивым взглядом, но потом в поле её зрения закачались васильки — они появились совсем недавно, на предплечье, такие фиолетовые, каких она и представить не могла. Клэр вздохнула.

— Разве что больше устаю.

Она не стала говорить банальное про то, что из неё пьют соки. Она не знала этого наверняка, но иногда ей так и казалось. Иногда она с трудом поднималась с постели.

— И пить стала больше, — добавила она.

— Алкоголя?

— Воды, — чуть удивлённо протянула Клэр.

— Анализы ваши вполне удовлетворительные, — терапевт зашуршал какими-то листочками. — Меня беспокоит рентген.

Клэр представила, как на снимке в лёгких её цветут цветы, а сердце обвивает лиана. Она читала о ханахаки только на фан-страничках: она была выдуманной болезнью. Но, в самом деле, знала ли Клэр хоть кого-нибудь, на ком росли цветы?

Лёгкие её были чисты. А вот вросшие в мышцы корешки — вполне реальными. Клэр их не чувствовала. Ей не было больно.

Операцию назначили на девятое марта.

Седьмого Клэр приснилось, как от неё остаются сплошные дыры. Не те, в которых могли бы возникнуть галактики — из-за гравитации, или чего там ещё. А настоящая пустота, на месте которой когда-то были корни.

Восьмого числа Клэр вышла из дома в синем дутом жилете и начала дарить цветы каждому, кого встречала. Ей было немного холодно, но протянувшийся до локтей и по коленям мох грел её. Разве так он работал в природе? Клэр не помнила. Она читала обо всех растениях, которые решили в ней укорениться, но они не всегда вели себя так, как им следовало. Росли слишком быстро. Распускались слишком ярко. Клэр теперь спала на боку и почти не поворачивалась во сне, но пару цветов всё равно ломала. Она с сожалением складывала их в большой мусорный пакет на чердаке.

Люди принимали цветы с улыбками. Некоторые сторонились её, перебегали на другую сторону улицу, уводили подальше детей, но чаще всего Клэр благодарили и желали ей хорошего дня.

К вечеру на Клэр не осталось ни одного цветка. Она опустилась на жухлую траву в парке и сняла кроссовки. Меж пальцев пробивались травинки. Она выдернула их лёгким движением руки — никакой крови. Никакой усталости.

Клэр провела пальцами по шее и наткнулась на беглый одуванчик. Сорвала его и дунула: белые парашютики полетели в сторону красного неба.

Она чувствовала кожей все неровности, все сорванные стебли и все оставшиеся листики.

Клэр прикрыла глаза и легла на траву. Представила, как цветы снова вырастают на ней, тянутся ввысь, покрывают наконец её всю… что останется от неё здесь, среди растений и деревьев, под бесконечным небом? Впрочем, какая разница, что?..

Она открыла глаза и приподнялась. Опёрлась локтями о колени, помахала проходящей мимо девочке, которая тут же яростно начала шептать что-то матери.

Клэр повела плечами. Потянулась. Встала.

Она чувствовала себя отдохнувшей и какой-то… не особо похожей на Клэр. Но и не пустой тоже.

Через пару недель больница прислала Клэр счёт за занятую и неиспользованную операционную — этого её университетская страховка не покрывала. Клэр пожала плечами — не успевшие особо вырасти бархотки погладили её по шее — и сунула счёт в корзинку с ключами.

Цветы продолжали расти. Клэр отдавала их студентам и коллегам, иногда со злостью отрезала в ванной. Иногда ходила в парк и лежала там, представляя, как наконец закончится.

Открывала глаза и говорила себе, что это произойдёт не сейчас. Выпрямляла плечи. Стряхивала высохшие травинки: некоторые отпадали сами собой, не закрепившись корнем. Сдувала с пальцев парашюты одуванчиков и шла домой.