Дети Луны

Глава 1

Действующие лица

(в порядке появления)

Маркиза – кошка

Корней Петрович Ропоткин – хирург и судмедэксперт

Воркунов Степан Степанович – сержант милиции, водитель.

Ракитин Николай Иванович – капитан милиции, опер

Резников Виталий Владимирович – следователь прокуратуры

Сергиенко Борис Федорович – криминалист-эксперт

Баклашова Надежда Ивановна – убитая

Петренко Валентин Иванович – минфин Волчьей Дубравы

Бахмагузин Сергей – шахматист

Соколов Иван – шахматист

Морозовский Дмитрий – шахматист

Алексей Васильевич – главный врач

Иван Харитонович – больничный сторож, основатель движения «Босиком для пользы»

Харитониха, его жена

Вильгельм Соломонович Нафферт – полковник в отставке

Ефим Тимофеев, Фимка – водитель «скорой помощи»

Анна – фельдшер

Баба Настя – санитарка

Федор Федорович Беркутов-Белопольский, «Фе-Фе» – невропатолог

Виктор Петрович Любавин – стоматолог и начмед

Володя – сосед, добрый человек

Вера, его жена

1 Маркиза, как всегда, первой услышала шум мотора. Подняв голову, она запустила коготки в мое бедро. Я снял ее с колен, поставил на пол и подошел к окну. Едут, голубчики. Свет фар, пока далекий, обещал бессонную ночь. Удачно, что не ложился — не нужно вставать и одеваться. Вторая удача — чайник горячий. Налил стакан кипятку, высыпал две ложки «Чибо» и пять — сахара. Смесь номер один. Сахар — он для головы полезный, для той, что ночью не спит. Смесь номер два — утренняя, в обратной пропорции. Сейчас и я слышал машину. Половина второго. По московскому времени разгар гулянки, а по сельскому — глубокая ночь. Все кругом спит, лишь мы с Маркизой не спим. Я книгу читаю, занятная попалась, Маркиза мышей дожидается. Машина подъехала совсем близко. Мотор стих, зато дверь хлопнула, что выстрел, сухо и громко. Я, прикрутив фитиль лампы, глянул в окно. Луна хоть и на ущербе, но светит честно — когда тучи позволяют. Нет, это была не больничная машина. Милицейский «УАЗ» с мигалкой. Мигалку, правда, выключили. Или сама сломалась. Сержант постучал в дверь совершенно не по-милицейски, деликатно, тихонько. Знает, что не сплю — свет-то горит. Я прошел крохотным коридорчиком. — Привет, Степаныч! Что там у вас? — Дела наши, Корней Петрович, известные. И вопрос свой я задавал не впервые, и ответ слышал многажды. Известные, какие же еще. Будь это машина больничная, тогда возможны варианты: ущемленная грыжа, аппендицит, ножевое ранение, прободная язва, перелом, мало ли что с человеком случается. Милиция же по ночам зовет меня только на труп. Я быстро допил кофе. Мертвые хоть и не торопятся, а и мешкать не дают. Затем подхватил чемоданчик судмедэксперта, немецкий, правильный. — Иду. Ты, Маркиза, дом сторожи. Кошка хвостом хлестнула себя по бокам. Сердится. Дождя не было третий день, но грязи оставалось изрядно, хоть продавай. Хорошо, лето. Осенью грязи больше, да еще стынь. А сейчас тепло. Глядишь, день-другой, все подсохнет, тогда хоть в туфлях ходи, по-городскому. Я сел рядом со Степаном. — Куда едем? — В Волчью Дубраву, Корней Петрович. — Что ж сразу не сказал? — Волчья Дубрава лежала в тридцати километрах, по нашим дорогам часа полтора. Пропала ночь. — Говори, не говори, ближе не станет. Мы поехали. Кругом тьма. Электричество отключили. Лишь пару раз мелькнули тусклые огонечки — полуночники переводили свечи либо керосин. — Кто там, на месте? — Ракитин с группой. Виталик и Сергиенко. Ага. Могучая кучка в полном составе. Мы выбрались на шоссе. Десять километров приличной дороги промчались мигом. Потом свернули на Каменку, восемь километров дороги поплоше. И затем — уже на саму Дубраву, двенадцать километров грунтовой безнадеги. Я оказался прав — приехали в три пятнадцать. Месяц картинно висел меж звезд. Скоро светать станет. Ночь в июле только шесть часов, пришла на ум старая песня. На стихи Расула Гамзатова — тоже вспомнилось. В четвертом часу ночи какая дичь не вспомнится! Фары высветили первые избы. Куда нам? Мы остановились перед добротным двухэтажным домиком. Видно, крепко живут. Точно — наш! Тускло светились окна, да еще лучи фонариков рыскали внутри. Тоже без электричества. Весь район учат. — Сюда, Корней Петрович. — Ты прежде бывал здесь? — Я везде бывал. Тут — в позапрошлом годе, — но причину не сказал. Степаныч, в отличие от меня, в четвертом часу человек неразговорчивый. Во дворе дома стоял другой «Уазик» — тот, на котором прибыла могучая кучка. Мы прошли в дом. Я долго мыл сапоги в нарочно на то поставленном у крыльца корыте. На диком Западе у входа прежде ставили коновязь, а у нас корыто. Очень уж земля богата плодородным элементом. Но как ни мыл я сапоги, а снял их на крыльце. С собою культурный человек из штатских непременно туфли носит — таково мое правило. Следов меньше остается. Милиция же подобных правил не держалась: знаки пребывания виднелись в свете китайского фонарика, которым освещал путь сержант. Я вытащил свой, немецкий, с галогеновой лампочкой и лучшими в мире щелочными батарейками. Сам себе подарил на Новый Год, штука в наших палестинах архиполезная. Дом был велик — по моим понятиям, разумеется. Метров по двести каждый этаж. Квадратных. А вот во дворце Ольденбургских, что поблизости, в каких-нибудь сорока верстах, так и погонных метров поболее будет. Ночью мне глупые мысли в голову лезут, как комары на человечину. — Эй, внизу! Сюда ходите, — позвал зычный голос. Очень кстати — уж больно много вокруг дверей, а следы вели в каждую. Пока все обойдешь... Поднялись по лестнице, теперь уже Степаныч шел за мною. В комнате было светло — насколько вообще может быть светло от восьмилинейной керосиновой лампы. — Где работа? — спросил я. — Там, — показал на дверь Сергиенко. Я не настоящий судмедэксперт. Полуставочный. Район наш и в лучшие годы давал двадцать тысяч едоков, а сейчас едва набирал семнадцать, из них десять — собственно районный центр, поселок городского типа Теплое (до революции — сельцо Топлое), а остальные семь приходились на три дюжины сел, деревень, деревенек и вообще черт знает чего. Настоящего судмедэксперта районному управлению внутренних дел держать не по штату. Прежде ездил специалист из Плавска, соседнего городка, но сейчас услуги его вздорожали, да бензин, да время, а насильственная смертность возросла настолько, что не наездишься. Я и подрядился. Три месяца специализации, и не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге — и вот он я. Дешево и мило. Хоть к виду крови я привычен — пять лет хирургической практики в рядах Российской армии приучили, да и за два года работы судмедэкспертом всякого нагляделся, а все равно каждый раз приходится понуждать себя браться за дело. Все разглагольствования мои насчет кофе, дворцов Ольденбургских и прочего не более, как попытка отвлечься. Один есть способ справиться с нервами — прыгнуть в воду, надеясь, что дно глубокое. Я и прыгнул. Тело лежало на ковре, обыкновенном, ширпотребовском, никакой экзотики, три на четыре. Головой к окну. Принадлежало оно женщине лет сорока, роста около ста семидесяти сантиметров, худощавого телосложения, одетой в махровый халат и трусики. Причина смерти сомнений не вызывала: слева от грудины, в промежутке между третьим и четвертым ребром, торчал деревянный колышек. Я осторожно повернул тело. Так и есть — острие колышка выходило из-под левой лопатки. Следующий час я делал то, чему меня научили в Санкт-Петербурге — разумеется, применительно к местным условиям. Осматривал тело, отмечал трупные пятна, светил лампой Вуда, пытаясь обнаружить биологические жидкости (прежде всего сперму), заглядывал в естественные отверстия, проверял подногтевые пространства и т.д. и т.п. Правда, приходилось это делать впотьмах, керосиновая лампа и фонарь в двадцать первом веке являлись анахронизмом, при дневном свете все будет несравненно яснее. Но любое промедление пагубно для определения времени смерти — увеличивалась погрешность; оттого-то я и работал, как работалось. За окном посерело, когда я в первом приближении записал полученные данные. Оставалось дожидаться настоящего света. — Что скажите, доктор? — капитану не терпелось действовать. То есть — думать. — У меня сложилось впечатление, конечно, сугубо предварительное, что ее убили, — ответил я, приводя в порядок собственные мысли. — Что бы я без вас делал, доктор! — Если судить по температурной кривой, к моменту осмотра прошло не менее десяти часов от наступления смерти. Скорее даже двенадцать. Тело остыло практически полностью, двадцать три градуса при температуре воздуха двадцать два. Непохоже, что ее насиловали — нет характерных признаков, нет и спермы. Вскрытие, возможно, кое-что и добавит. — Значит, убили ее около четырех часов дня? — Наука говорит — да. Плюс-минус час. — Тело обнаружили в одиннадцать вечера. Пока сообщили нам, пока мы приехали, пока приехали вы, доктор... — Как и кто нашел ее? — я спрашивал не из пустого любопытства. Чем больше судмедэксперту известны обстоятельства, тем точнее его заключение — так меня учили. — Сосед. Заметил, что открыта дверь. Позвал. Никто не ответил... — Зоркий сосед. В одиннадцать темно. — Деревня ж. Я зевнул. Зевают от скуки, от волнения, от недосыпа, зевают и ради времяпрепровождения. Зевота — штука заразительная, могучая тройка минут пять соревновалась в этом древнем искусстве. — Нас Петренко ждет в конторе, с чаем, — сказал Ракитин. — Чай — хорошо. А кто такой Петренко? — Чему вас только в институте учат, доктор. Петренко — волчедубравский министр финансов. Председатель в отпуске, с семьею на Кипр уехамши, а его, Петренко, на хозяйство посадил. Мы тут Степаныча оставим на всякий случай, а сами пойдем. Мы и пошли Солнце встанет еще когда. То есть скоро встанет, но пока поднимется... А идти всего ничего. Пять минут. Но мы, конечно, не пошли, а поехали. Те же пять минут вышло — пока завелись, пока развернулись, пока подъехали, пока опять развернулись. Но грязи меньше на ногах. Контора походила на все колхозные конторы, виденные мной ранее. Даже портрет Ленина остался с прежних времен — то ли из дерзости, то ли руки не дошли снять. Петренко оказался толстым лысым колобком неопределенного возраста — ему могло быть и тридцать пять, и пятьдесят лет; последнее, впрочем, вернее. На столе высилась четверть мутноватого самогона, рядом лежали малосольные огурцы, сало, хлеб и лук. Мы выпили по стаканчику — граненому, пятидесятиграммовому, их, поди, лет пятнадцать, как не штампуют. Но вот сохранились. Оно, конечно, пить в рабочее время нехорошо, но попробуйте сами среди ночи — а хоть и дня — поработать с убитой женщиной, тогда и поймете, что есть пьянство, а что — производственная необходимость. — Что-нибудь нашли? — спросил Петренко. Ракитин только крякнул. — А что мы могли найти? — прожевав бутерброд, вопросом на вопрос ответил Виталик. Формально именно он, а правильнее — Виталий Владимирович Резников, как следователь прокуратуры, был здесь главным. Ракитин — оперативник и формально только выполняет поручения следователя. Но если бы люди работали формально, любое дело встало бы в одночасье. Он, Виталик, свой выход не пропустит. — Мало ли... — А все-таки? — Что в кино находят — всякие пуговички, стеклышки, гильзочки, — Петренко, видно, любил ласкательные слова, у него и бутерброды были бутербродиками, и огурцы огурчиками, и вообще он пригласил за стол «кушинькать». — Лейтенанта Коломбо смотрите? — Непременно. Когда в кране электричество есть, — ответил Ракитин. — Общедоступные курсы повышения квалификации. Но мы, как и Коломбо, храним все пуговички до решающего момента. — Еще? — Петренко взялся за четверть. — Нет, довольно, — стаканчики были небольшими, зато самогон крепким, градусов под шестьдесят, и вышло самый раз: голова ясная, а душу чуть отпустило. — Чаю обыкновенного, настоящего, нельзя? — Как же, как же, — Петренко выкатил из комнаты, чтобы через минуту вернуться с горячим чайником. — С пылу, с жару, с керогазу, — он разлил воду по кружкам и достал откуда-то пакетики «Пиквика». Чай получился душистым — смородина с керосином напополам. Или мне показалось? Пока мы пили чай — мелкими глоточками, чтобы не ожечься, окончательно рассвело. Время работать. При свете, настоящем дневном свете, вновь осмотрели труп. Тут же, за столиком, Виталик начал писать протокол осмотра места происшествия. Мой черед придет позднее: «на месте происшествия мнения и объяснения врача не являются заключением, а носят лишь консультативный характер и даются следователю только устно» — заучил я крепко. Я осмотрелся повнимательнее. Хорошая комната. Хороший дом. Убитая оказалась сестрой директора хозяйства. Она и сама по себе — главный зоотехник. Крепко живет главный зоотехник. Вот удивительно — хозяйство при смерти, в долгу по самое темечко, а начальство особняки ставит, на Кипр ездит. Есть, оказывается, скрытый резерв у деревни! Дополнительно отметил я одно: мало крови. Ковер пропитался чуть, на первый этаж не просочилось. Либо убили ее не здесь, либо... Лампочка мигнула, потом засветила ровно. Значит, проснулись и в чубайснике. Ночью, перед сном, отключат район, а утром включат, радуйтесь, селяне. Я спустился, подождал, пока опечатают дом. Двумя машинами мы вернулись в город — так громко называли Тёплое деревенские обыватели.

Глава 2

2

Замечательные прозекторские видел я по телевизору. Агент Скалли или иной киногерой со скальпелем в руке диктует то, что видит и чувствует, видео снимает, рядом камеры-ячейки, где трупы могут храниться вечно, кондиционеры, секционные столы из нержавеющей стали с автоматической системой дезинфекции и стерилизации, электрические пилы и прочая техника... Условно сносную прозекторскую видел я в Санкт-Петербурге, на курсах.

А здесь, у нас, в Теплом... Прозекторская настолько же отличается от киношно-американской, насколько дощатая, годами нечищеная уборная (в смысле — сортир) отличается от буржуазного гигиенического заведения. Никаких морозильных установок бюджет не позволяет. А и позволял бы — десятичасовые отключения электроэнергии, особенно летом, сделают свое дело. И какое дело! О чем говорить, не позволяет бюджет, и баста. Он, бюджет, даже лампочку не позволяет сменить, за свои кровные покупаю и меняю, а они, негодные, перегорают из-за скачков напряжения с быстротой необыкновенной.

Но нам повезло: морг, он же кадаверная, в больнице не просто старый, а очень старый. Построен в конце девятнадцатого века, и построен с умом и на совесть.

Вместо современного морозильника внутри ледник, и даже сейчас, в июле, холод держится. Неглубокий, правда, но холод. Все-таки со вскрытием нужно торопиться. В области и специалисты не чета мне, и оборудование какое-никакое, но ведь за все нужно платить. Куда дешевле меня держать. Да и очередь на вскрытие в области большая. Убивают часто, а еще чаще вешаются, травятся, прыгают в окна, попадают под колеса. Уж такие времена.

Вскрывать мертвых — это вам не живых оперировать. Судебно-медицинская экспертиза есть научно-практическое исследование, проводимое врачом по постановлению органов следствия. Как написано в учебнике, «его может проводить только лицо объективное, незаинтересованное лично, имеющее хорошую репутацию и высокие моральные качества».

Научно-практическое исследование! И я его провел. В который раз. А теперь пытался адекватно отобразить результаты на бумаге. Агенту Скалли хорошо — она то диктует, то на компьютере колдует. Не понравится слово, предложение, даже абзац, поправит, не намарав.

А у меня всей оргтехники — пишущая машинка «Москва» с западающими литерами «В» и «Щ». Но печатать нужно чисто, без помарок, чеканно и недвусмысленно формулируя выводы и заключения. Что я и старался сделать по мере сил. Но то ли ночь бессонная сказывалась, то ли тяжелый день (пришлось оперировать запущенный флегмонозный аппендикс, три дня мужик терпел, бо хозяйство не на кого оставить), то ли просто случай выходил за пределы моих знаний, только заключение не выпечатывалось. Причина смерти была понятна совершенно: когда сердце пронзают деревянным колом, устоять невозможно. Но вот время смерти... Температурный метод говорит о том, что смерть наступила не позднее шестнадцати часов вчерашнего дня. Свидетели утверждают, что живой гражданку Баклашову Надежду Ивановну, 1962 года рождения, последний раз видели в 13 часов 45 минут — она купила спички, свечи и бутыль керосина. Следовательно, смерть могла наступить только в промежуток в два часа пятнадцать минут. Для деревни, где все на виду, очень короткий промежуток. Наверное, легко вычислить убийцу.

Но помимо температурного метода, остальные суправитальные реакции давали полный разнобой. Если верить им, смерть наступила от четырех часов до четырех недель назад.

Да и сама Баклашова... Дом богатый, а она весит сорок один килограмм при росте метр семьдесят. Мало даже с учетом обескровливания. Голодала для здоровья? Одно время голодать было модно : Пол Брэгг, Шаталова. Никитины и остальные. Но какое здоровье? Баклашова была больна. И больна тяжело. Только вот чем? В амбулаторной карте, которую я взял в регистратуре поликлиники, имелись лишь любимые уездными докторами диагнозы — холецистит, панкреатит, гастрит, и ОРЗ. Последнее обращение датировалось прошлым веком, а именно мартом двухтысячного года. С тех пор она в поликлинику — ни ногой.

Но внутренние органы, безусловно, не в порядке. Некоторые — так почти атрофировались. По правилам патологоанатомического искусства, необходимо гистологическое исследование — анализ под микроскопом после специальной обработки ткани. Но кто их выполняет, правила? В районе грошовые детские пособия платят с перебоями, это при нынешних-то ценах на нефть...

Будь у меня аппаратура получше... Или хоть какая-нибудь... Что делать, если даже группу крови определить не удалось — ничто не агглютинировало ни с чем. Четвертая группа, в конце концов решил я. И записал для памяти — заказать свежие реактивы.

На всякий случай — мало ли что, — я отобрал образцы и залил формалином. Вдруг удастся уговорить область провести исследование даром.

А вот зубки — зубки у покойной отменные. Все тридцать два, все свои, и все здоровые. Просто уникум для нашего района.

Ладно. И болезни, и зубы, и гистология — все это имеет интерес чисто академический. Главная же и единственная причина смерти ясна. Кол, вернее, колышек, шестьдесят сантиметров в длину и два сантиметра в диаметре, заостренный с одного конца. Осиновый он или еще какой — меня не касается. Я эксперт медицинский, а не плотницкий. Вместе с санитаром мы спустили тело на ледник (лифт на ручной тяге), присыпали сосновыми опилками, и санитар, выпив стопочку, побрел домой. У него рабочий день закончился.

А я остался писать бумаги.

Когда я, наконец, поставил последнюю точку, наступил вечер. Девятнадцать десять. Устал я, как ездовая собака (прочим собакам, дворовым и диванно-сторожевым уставать не с чего). От усталости даже отказался от законных ста граммов. Спирт отпускают для дезинфекции и прочих надобностей на каждое вскрытие. Но для дезинфекции есть у меня хлорамин, еще лучше выходит — дух маскирует, запах. А спирт я разбавляю дистиллированной водой в классической пропорции Менделеева и пью. Пьющий я. В дни вскрытий особенно, чтобы спать без сновидений. Не такое это простое дело — извлекать внутренности по методике Абрикосова. Но сегодня я решил, что усну и без допинга, потому слил спирт в заветную баклажку и спрятал там же, на леднике. Чтобы не прокис. Уже около литра скопилось. Вдруг наступит в трупах перебой, а выпить захочется...

Позвонил Виталик. Следователь. Я пообещал прислать заключение завтра, а пока прочитал его по телефону.

— Так она ничего не ела?

— По меньшей мере, сутки. Желудочно-кишечный тракт без малейших следов пищи или ее остатков.

Виталик заверил, что данные, полученные от меня, как всегда, бесценны, и дал отбой.

Что ж, будем считать, что день окончательно кончился. Хорош оборотец — «окончательно кончился», хоть по телевизору на всю страну сказать.

Я пошел домой. Пока набиралась ванна, съел фирменный теплинский бутерброд — сало с лимоном. Очень способствует восстановлению сил. Варить суп, даже из пакетика, не хотелось — не успели они восстановиться, силы.

Маркиза с моего стола не живет, иначе давно бы лапы протянула. Она к сухим кормам привычна. Ваша киска пила бы виски, да кто ж ей нальет? Вот и хрустит сушняком. После него Маркиза особенно яростно охотится за мышами.

Отчего бы и для человека не придумать сухой корм вроде кошачьего? «Здоровый Кощей без каши и щей!»

Принял ванну — душистую, пенную. Вылез, огляделся. Не Кощей, отнюдь. Живу просто, порой сурово, сухомятка через день, а свинья свиньей: толстый, розовый. И брюхо растет. Гимнастику, что ли, делать? Трусцой бегать? Сало перестать жрать? Хотя бы перед сном?

И я решил не спать. Рано. Лучше займусь общественной жизнью. Человек, он принадлежит обществу! Вот и пойду принадлежать.

Глава 3

3

Из всех искусств главнейшим в наше время является искусство выпить. Применительно к Тёплому — пойти в одну из трех пивных, работающих в вечернее время, пойти и культурно принять литр-другой продукта местной пивоварни. Дом Культуры черным квадратом виднелся на фоне угасающего неба. Кино осталось только в телевизоре, платить же по пятьдесят рублей за новый фильм, и даже по двадцать пять за старый теплинцы не хотели, а большей частью даже не могли. Самодеятельность, художественная и не очень, оживет, ближе к зиме, после уборки.

Но в пивную, согласно неписанным законам, сельский хирург ходить не должен.

И я пошел в спорткомитет, где любители со всего Тёплого играли в шахматы. Клуб четырех коней, каждый из которых по-своему хромой. Сам я по приезде в Тёплое усердно старался стать первым шахматистом района, но сейчас амбиций поубавилось, и я довольствовался номером два. Нас было человек пять, вторых номеров. Первым же оставался Саблин, местный почтмейстер. Игрок силы страшной, живи он в Москве какой-нибудь, или даже в Черноземске, быть ему гроссмейстером, но здесь... К тому же год назад

Саблин по случаю выпил дурного коньяка и тяжело отравился. Выжить — выжил, но с тех пор на себя не похож. Мы, местные шахматные корифеи, единогласно присудили Саблину звание чемпиона Тёплого и окрестностей навсегда.

Долгое время шахматная жизнь едва теплилась, но постоянное отключение электричества неожиданно разбудило творческие силы. Когда молчит телевизор, столько вдруг времени высвобождается! Особенно у сельской интеллигенции из белоручек, что ни огородов не заводит, ни скотины, ни даже кур. Вроде меня.

Спорткомитет ютился в плохоньком домишке, постепенно уходящем в землю. Не калмыки мы. Черноземцы. У нас не степи знамениты, а пашни. Чернозема на аршин. Воткни палку — растет!

Вот одни палки и растут... Нет, хлебушек тоже родится, и родится неплохо, но сколь его с земли не возьми, все убыток. Долги только в гору идут — за горючку, за запчасти, за кредиты, за красивые глаза. Не дается богачество в руки народу, плачь, не плачь. Но по отдельности есть и у нас богатенькие, немного, но есть.

По пути купил баллон пива. Большой, двухлитровый. Покупать пиво хирургу теплинское общественное мнение дозволяет. Шахматисты пиво любят. У нас хоть и не «Режанс», но кружки большие, старинные, еще с советских времен: граненые, на пол-литра.

Я угадал: в спорткомитете шахматистов было трое. Я — сам-четвертый. Как раз по кружке на брата.

Бахмагузин и Соколов играли, а Морозовский томился без соперника. Мы, вторые номера местной шахматной иерархии, время от времени играли с соседями из Веневского, Рамонского и Поворинского районов, а раз в году дружно ездили в Черноземск защищать честь района. Защитнички не хуже других...

Я поставил баллон на свободный столик.

— Пиво без водки — деньги на ветер, — заметил Бахмагузин. Мысль эту он привез из потерянной страны Чехословакии, в которой побывал еще в темном социалистическом прошлом, будучи молодым хлеборобом-ударником. Там, на вечерах чехословацко-советской дружбы, они вместе с чешским пивом пили московскую водку, и получалось полное взаимопонимание

— На ветер, так на ветер, — я расставил фигурки.

— У нас самогоночка, марганцовкой правленая, противогазом чищенная, медком сдобренная, смородинкой облагороженная, — соблазнял Бахмагузин.

— Нет, я свою норму выбрал. Еще с утра, уж пришлось.

— Говорят, в Волчьей Дубраве того... пошалили... Насмерть.

— Было дело, — я не люблю распространяться ни о живых пациентах, ни о мертвых. В первом случае врачебная тайна. Во втором — тайна следствия. И вообще, я отдохнуть хочу. Отвлечься.

— В магазине слышал, колом проткнули сердце, — продолжил Бахмагузин. Судя по всему, позиция его безнадежна.

— А что ты в магазине делал-то?

— Так... Зашел...

— Должно быть, разбогател?

Поняв, что подробностей от меня не дождаться, он вернулся к позиции на доске.

Я сделал с Морозовским три быстрые ничьи, а Бахмагузин с Соколовым мучили ладейный эндшпиль.

Свет мигнул — и погас. Добрый вечер, район!

— Стоит игра свеч? — спросил Бахмагузин. — Или будем считать — ничья?

— Какая ничья? — возразил Соколов. — Хочешь слить, говори прямо.

Затеплился, замерцал огонек.

— Этот огрызок последний, — предупредил Морозовский. — Давайте на лампу скидываться.

— Скинемся, но сначала отложим, — предложил Бахмагузин. — До лучших времен.

Соколов пожал плечами.

— Отложим, так отложим.

К счастью, партия не моя. У меня и без того список отложенных дел длинный — поставить на зуб коронку, поменять водопроводный кран, купить коричневой ваксы для обуви, починить табурет и дочитать, наконец, взятый месяц назад в библиотеке американский детектив.

— Который час? — Бахмагузин был в печали. Часов не наблюдают лишь счастливые, а несчастным следить за временем просто вменено в обязанность.

— Сейчас, двадцать два на сорок восемь разделю, — бородатой шуткой ответил я.

Мы вышли на крыльцо. Редкие огоньки свечей да керосиновых ламп напоминали, что мы живем в райцентре, а не в диких местах. Действительно, нужно скинуться. Лампа куда удобнее свечи. И ярче, и экономнее. Да чего скидываться, тоже мне, проблема. Завезут в магазин, возьму да и куплю.

— По капельке?

— Какой такой капельке?

— Да вот, — Бахмагузин вытащил из ниоткуда четвертинку. В лунном свете она казалась волшебным сосудом, заключившем в себя духа могущественного и знатнейшего. Например, джинна Гассана Абдурахмана ибн Хаттаба. Прячется, лицо арабской национальности! Милиции боится!

— Водка? — не поверил Морозовский.

— Натуральнейшая!

— Можно погладить?

— Пожалуйста!

Соколов вернулся в комнату, где, после поиска, стоившего полкоробка спичек, нашел стаканчики. В пивные кружки четвертинку разливать как-то несолидно. Если б четверть!

— А с чего — водка-то? Чай, не графья! — спросил Морозовский.

Действительно, водку у нас пьют редко. При нынешнем уровне самогоноварения оно как-то даже стыдно.

— Ну, у меня ведь теща гостила, знаете?

— Знаем!

— Вот. А сегодня уехала!

Повод не хуже других.

Бисмарк говорил, что человек не имеет права умереть, не выпив пяти тысяч бутылок шампанского. Мы люди не прусские, а русские, жизнь измеряем водкой.

Четвертинка на четверых — просто смазка, шагать веселее.

Мы весело и зашагали: Соколов на север, Морозовский на восток, а мы с Бахмагузиным на юг. Попутчики. На километр. Затем я пойду домой, а Бахмагузину еще километра четыре. Он иногородний, из соседнего хозяйства «Плодовод». Велика страсть к шахматам...

Летний вечер. Собственно, уже и ночь, Тёплое засыпает. Где-то орал пьяный, не разберешь, поет или власть обличает. Мы шли по дороге, сторонясь проезжающих машин. Дорога просохла, грязи нет, но ведь и водители люди. Любят принять для смазки...

С Бахмагузиным мы распрощались на перекрестке. Я потрюхал к себе, размышляя, куда уходит жизнь. Большая деревенская философия. Сократ глубинки.

Дом, двухэтажная панелька, младший брат городских хрущоб, темнел впереди

Тускло светилось два окошка.

Вдруг я услышал за спиною шаги. Бахмагузин? С него станет. Захотел еще в шахматы поиграть, или надеется, что у меня есть чего выпить. Вообще-то и я бы не прочь и того, и другого, но именно сегодня мне нужно передохнуть.

Я остановился. Подожду и попытаюсь убедить его пойти восвояси. Из дома-то гнать неловко.

Луна, как нарочно, ушла в тучу, ничего не видно. Помстилось, верно. Глюки. От переработки и нездорового образа жизни.

Я плюнул и поплелся дальше. У нас тут не город, бояться нечего. Преступность ничуть не меньше, чем в городах, давешний случай тому доказательство. Разного я нагляделся, и того, кто толкует о высокой духовности деревни, я бы взял себе в помощники на пару месяцев, пусть повскрывает трупы со мной. Но в девяти случаев из десяти деревенские убийства — «на бытовой почве». Выпили, вспомнили старые обиды или придумали новые, и пошло-поехало. Пьют много. Не пьют — пьем. Нужно завязывать. Потихонечку. Сначала рюмочку сбавить, через неделю — две, потом три и так до полной трезвости.

Сколько я выпиваю в среднем, в пересчете на водку? Какими рюмками мерить...

Вдруг — о чудо! — вспыхнул уличный фонарь! И в окнах домов засветилось! Ура! Пустили-таки Днепрогэс!

Я обернулся. Ну, где мой попятошник? Никого. Горел-то один фонарь, рядом со мною, остальные кто разбит, кто просто перегорел....

Ладно, никого — и не нужно.

Пока не погасло, хорошо б дойти до дома.

Через пятьдесят шагов я, неожиданно для себя, резко оглянулся.

Опять никого.

А через сто шагов я уже был за дверью своей квартиры.

Что я напуган, я осознал, когда запер дверь. На два оборота, еще и цепочку навесил. И чего испугался, а? Расшалились нервы, плюс зреющий алкоголизм. Сколько таких, как я, спиваются с круга?

Проявлю волю и брошу. Прямо сейчас. Сию же минуту. Не выпью ночную рюмку, вот. Не очень то и хочется.

Действительно, не хотелось.

Я лег в постель. Завтра на работу выйду попозже. Отосплюсь.

Но сон не шел. Обиделся, что трезвый?

Я пялился в потолок, причем пялился совершенно напрасно, ведь темно.

Маркиза завыла — долго, протяжно. И сон, было подступивший, сразу исчез.

Я сел, начал искать фонарик — он у меня обычно под рукой лежит. А сейчас запропастился.

Дошло, что можно просто лампу включить.

Включил.

Кошка стояла у двери, выгнув спину, скалясь и выпустив когти.

Незваные гости?

Я, шатаясь от усталости, прошел в коридорчик.

С той стороны двери ничего не слышно. Дверь у меня тоненькая, почти фанерная. Железную заводить, или дубовую все как-то не собрался. К дубовой двери квартира моя никак не подходит.

Кошка зашипела теперь уже на меня. Не пускает.

Дурное самолюбие заставляет открыть дверь, посмотреть, нет ли кого. Или я не мужчина? Страшно показаться трусом. Но страх я пересилил и дверь не открыл.

Пережду.

Никто не стучал, не сопел и не кашлял, не ломился, в замке не ковырял. Где-то гудел водопровод, только и звуков.

Я послушал-послушал, да и успокоился. Но не раньше, чем Маркиза отошла от двери. Она легла в кресло, но продолжала посматривать в коридорчик.

Второй час ночи.

Я вернулся в постель и лег, тоже лицом к коридорчику.

Лег — и уснул.

Глава 4

4

Спать я надеялся часов до девяти, лучше — до десяти. Но в половину девятого меня разбудил стук, торопливый, раздраженный.

За дверью стояла санитарка:

— Срочно до главврача требуют!

— Случилось что?

— Кадаверную обокрали! — она произносила «котаверную». Коты ей были понятнее кадавров.

— Иду, — отпустил я ее.

Телефон у меня есть, хирургу просто положено иметь дома телефон, но неделю назад рыли канаву и порвали кабель, и потому связь моя с больницей беспроводная. Курьеров посылают.

Особенно торопиться я не стал: когда срочно, курьер приезжает на «скорой помощи», а если ногами, то аллюр один крест.

Приготовил яичницу с салом (три яйца — двести калорий, сто граммов сала — еще девятьсот, поел. Выпил крепкий кофе без сахара. Умылся, побрился, посмотрел в окно на лужу у дороги. Края ее подсохли, солнце палит, небо без туч, следовательно, можно идти в туфлях.

Яичница, кофе и яркое солнце наполнило меня бодростью, оптимизмом. Ночные страхи улетучились вместе со тьмой, жизнь стала красивой и удивительной. Вот только кража в кадаверной... Зря я вчера спирт оставил.

Но пошел я не в кадаверную, а в кабинет главного врача. Вовремя попасть начальству на глаза — главное в сельской жизни. Отличие села от города не в грязи, не в воздухе, а в особенностях найма. Нанялся — что продался. В городе поругался с начальником, директором, главврачом — и пошел в другую фирму, в другую поликлинику. Нет, и в городе, конечно, сложности, но есть возможность хотя бы теоретическая, уйти. На селе же идти остается только в петлю. Или в бутылку. Сначала второе, потом первое.

— Утро доброе, — поздоровался я и почтительно, и приветливо, и слегка независимо.

— Доброе вчера было, — ответил главврач.

— Кому как, Алексей Васильевич, кому как, — подбавил независимости я.

В кабинете, помимо главврача, сидели на старых расшатанных стульях Ракитин и Виталий.

— Повысили? — спросил я Ракитина. — На кражи посылают?

— Оно какая кража, — протянул Ракитин, пожимая руку обыкновенным, не фирменным пожатием. Значит, очень устал.

— Вы, Корней Петрович, вчера кадаверную хорошо закрыли? — задал свой вопрос главврач.

— Как обычно. И кран закрутил, и форточку прикрыл.

Алексей Васильевич подумал, что бы еще спросить, и решил — хватит.

— Тогда пошли смотреть, что же еще пропало, — Ракитину в чужих кабинетах не сиделось.

— Еще?

— Именно. Прежде всего, пропал сторож, Иван Харитонович. Не явился на утреннюю пятиминутку, верно?

— Верно, — подтвердил главврач слова Ракитина.

— Начали его искать и обнаружили, что дверь прозекторской взломана. Тогда послали за вами.

— Ага, — я постарался вложить в коротенькое слово побольше раскаяния, что заставил ждать.

И мы вчетвером — главврач, Ракитин, Виталий и я — пошли к моргу.

Идти недалече. Миновать инфекционный барак, гараж, и вот он, морг и прозекторская под одной крышей. Кадаверная. Трупарня. Как вам больше нравится.

Дверь, поставленная после ремонта году, кажется, в две тысячи втором, не соответствовала стилю здания. Хлипкая, несолидная. Замок не подвел, устоял. Петли не выдержали, дверные петли — они были вырваны с мясом.

— Грубая сила, — констатировал Ракитин.

Мы прошли внутрь.

Окна зарешечены с царских времен, а вот стекло разбили недавно.

— Осколки-то... изнутри били! — определил капитан.

В кадаверной был разгром, но разгром странный: на кафельном полу (плитка дореволюционная) лежали осколки банок, в которые я давеча укладывал образцы для гистологического исследования. Хорошие были банки. С притертыми крышками. Формалин испарялся из лужиц на полу, но самих образцов я что-то не видел. Даже под стол заглянул — нет. Еще опрокинут стул, стакан с карандашами, вот и все. Пишущая машинка, шкаф с инструментами, веник, ведро и прочие ценности уцелели.

Я спустился по лестнице вниз, как там на леднике дела.

При свете «дневной» лампы (чтобы воздух меньше грелся) я увидел совсем уже странное.

Вернее — не увидел.

Я не увидел труп.

— Бред, просто бред, — сказал я негромко, но Ракитин услышал.

— Что случилось? — спросил он, спускаясь.

— Труп исчез.

— Куда именно уложили тело?

Я показал.

Ракитин обошел меня, наклонился, потом и вовсе встал на четвереньки, не жалея штанов. Ищет следы.

Я бочком-бочком подошел к другому углу ледника и достал заветную баклажку. С умом достал — надев резиновые перчатки. Вдруг там отпечатки пальцев посторонние?

— Что это? — спросил капитан.

— Спирт. Видишь, не тронули. Необычно это.

— А что трогать, на ней ведь написано — «Сулема! Яд!»

Я перевел взгляд на баклажку. Да, действительно... Сам же эту этикетки и прилепил. На всякий непредвиденный случай. До чего глаз замылился...

Ракитин вернулся к леднику, а я, пристыженный, встал в уголок, пытаясь более Шерлока Холмса из себя не строить.

Хотя... Народ умен и проницателен, никаким страшным надписям не верит. Иногда и напрасно. За год трех искателей алюминиевых проводов, пренебрегших табличкой «Не влезай — убьет», поразило насмерть. По одному, в апреле, мае и ноябре. Вор непременно бы раскупорил баклажку и понюхал, чем пахнет. Обычный вор.

Но когда воруют трупы...

Я потихонечку поднялся наверх. Почти сразу за мною последовал и Ракитин.

— Дела совсем невеселые, — заявил он.

— Похищение трупа — такого в истории нашего района еще не было, — сказал Алексей Васильевич.

Вниз полез Виталик, а затем, помедлив минуту, и главный врач. Да уж, происшествие. Жена не простит, если он своими глазами не увидит пропажу покойника.

— А вот в соседнем районе, — начал было я, желая блеснуть цитатой про члена партии, но неуместность дурацких шуточек заставила оборвать фразу на полуслове.

— Что — в соседнем? — насторожился Ракитин. — Ты уже слышал?

— Да так... Нет, не слышал, предположил только, — слишком серьезный был капитан, и разговора требовал серьезного. — А что, где-то... случилось?

— Да. Но — настоятельная просьба помалкивать. Дело на контроле, — и он указал сигаретой на потолок, потом предложил:

— Закуривай.

— Когда это я курил, — помотал я головой и протянул баклажку. — Пей!

— Когда это я отказывался, — ответил Ракитин.

Пришлось наливать, благо рюмка, что хранилась в столе, пережила разгром.

Ракитин выпил, поблагодарил кивком.

— Закуски не держу, — извинился я.

— И не держи, — капитан достал из кармана конфетку. Ею и закусил. Потом вышел на порог и склонился над дверью. — Видишь, изнутри выбивали?

— Как — изнутри?

— Просто. Дерево-то сгнило, трухлявое, шурупы выскочили, — он опять встал на колени, приглядываясь к царапинам на двери, чуть даже не обнюхивая ее.

Ракитин, я знаю, о собаке мечтает, ищейке. Но все упирается в финансирование. Милиционера или медицинского эксперта мама-папа родят, выкормят, вырастят, выучат, а потом он уже и сам кормится, как может. Служебную собаку кормить нужно от рождения и до смерти. Опять же проводнику жалование... Потому капитан от нужды развил в себе наблюдательность, остроту взгляда, а иногда кажется, и чутье тоже.

Ушел он, впрочем, недалеко, и тут же вернулся.

— Слишком уж неожиданно. Всяко бывает, но чтобы украли труп, только труп, и ничего, кроме трупа... Заключение твое на месте?

Я вздрогнул. Если еще и это...

Но оно лежало в ящике стола — так, как я его вчера положил.

— И на том спасибо, — заключение он полистал, потом отдал поднявшемуся из подвала Виталию. Тот с холода тоже покусился на баклажку, а за ним хлебнул и главврач.

День начался дружно.

Фантазия моя разыгралась. Деревенский Франкенштейн, секта некрофилов, что еще?

Между прочим, не так это и невероятно — некрофилы. Но ведь не моя забота. Или моя? Мы в ответе за тех, кого вскрыли?

Странно, но отчасти я чувствовал себя именно в ответе. Если мы отвечаем за больных, отчего ж не побеспокоиться и о мертвых?

Не нравится мне это дело.

Совсем не нравится.

Еще и Маркиза ночью выла... Не одной ли цепи звенья? Вспоминая поговорку про конюшню, я притворил дверь в кадаверную и пошел работать.

В больнице на меня поглядывали с любопытством, но с расспросами не лезли. Даже представлять не хочется, какие слухи сейчас плодит коллективное бессознательное. Например, что доктор продал тело секте сатанистов, а взлом имитировал сам, для отвода глаз. Но по глупости — доктор-то наш не шибко умен, иначе сюда бы не приехал — взломал дверь изнутри. На чем и попался.

Версия не хуже других, верно? Отлично объясняет взлом, вернее, вылом двери и разбитое окно.

Возвращаясь вечером домой я заметил: в почтовом ящике что-то белеет. Счет? Рановато.

Конверт! Настоящий почтовый конверт! Я прошел в квартиру, вымыл руки. Уселся в кресло, постарался успокоиться и только потом распечатал конверт.

На двойном листке ученической тетрадки была написана одна строчка:

«Доктор! Женщина из Волчьей Дубравы — упырь!»

Глава 5

5

Я ждал другого письма. Года три, как ждал. Видно, не срок. Подожду еще.

А с этой бумажкой что делать? Отдать Сергиенко на предмет отпечатков пальцев. И вообще, пусть приобщат к делу.

Я посмотрел внимательнее. Не будучи графологом, все-таки рискнул предположить, что писал мне человек средней образованности, среднего возраста, среднего роста и среднего, по меркам Тёплого, достатка.

Шутки шутить многие любят, так ведь конверт купить с маркою пришлось, убыток!

Положим, марка литерная, «А», без цены, следовательно, конверт мог быть куплен и раньше, хоть год назад, но расстаться с ним способен лишь человек не без достатка.

Слово «упырь» тоже не всяк знает, значит, Пушкина читал, либо Толстого Алексея Константиновича. Опять же восклицательный знак после обращения и тире перед словом «упырь» — минимум, восьмилетка.

Упырь, да? В тридцатитомной медицинской энциклопедии такого термина наверняка нет.

Я полез за «Мифологическим словарем». Хороший словарь, издательства «Советская Энциклопедия», 1991 год. Последнее «прощай» империи. Начал листать и — нашел!

«Упырь — в славянской мифологии мертвец, нападающий на людей и животных; образ упыря заимствован народами Западной Европы у славян (см. Вампир). Согласно древнерусским поучениям против язычников, те клали требу (приношения) упырям и берегиням до того, как стали поклоняться Перуну. По позднейшим поверьям, упырем становится после смерти человек, рожденный он нечистой силы или испорченный ею (ребенка-упыря можно узнать по двойным рядам зубов), умерший, через гроб которого перескочила черная кошка (черт), чаще — нечистый („заложный“) покойник, самоубийца, умерший неестественной смертью, особенно колдун. По ночам упырь встает из могилы и в облике налитого кровью мертвеца или зооморфного существа убивает людей и животных, реже высасывает кровь, после чего жертва погибает и сама может стать упырем. Известны поверья о целых селениях упырей. В литературе, начиная с Пушкина, упыря неточно отождествляли с вурдалаком, волком-оборотнем».

Маловато... Мне бы монографию, толстую, страниц на пятьсот, с иллюстрациями. Внешний вид, внутренние органы, гистология, биохимия...

Однако живы еще предрассудки, живехоньки. И это почти на сотом году советской власти! Ну, не на сотом, это я лишку хватил, да и власть давно не советская, но все же, все же...

Я поставил словарь в шкаф, повернулся к телевизору. Пыль на экране — в палец. Черно-белая пыль.

Достал пылесос и развлекся уборкой. Смена деятельности — лучший отдых. Когда тупо орудуешь щеткой, в мозгах невольно образуются новые ассоциативные связи. Интуиция, озарение, догадка порождаются именно сменой умственного труда на физический. Не очень тяжелый и, главное, необязательный. Лев Толстой пахал, Чехов собирал крыжовник, Эйнштейн играл на скрипке — в его случае это был именно физический труд.

Чтобы поумнеть, и мне нужно чем-нибудь заняться.

После пыли я и полы помыл, и окна со специальным порошком, гарантирующем отсутствие неприятных запахов и разводов. Применяй я его прежде, глядишь, до развода бы и не дошло...

Жить стало чище, жить стало светлее — сквозь протертое окно солнце оказалось куда ярче.

И в его свете стало ясно: вполне возможно, что автор подметного письма убийца и есть! Несчастная женщина была проткнута деревянным колом. Так протыкают неугомонных мертвецов в кино. И в письме меня убеждают, что женщина — упырь. Вероятно, среди нас появился упыреборец. И тогда... Тогда нас могут ожидать новые убийства!

Как, однако, расходилась фантазия!

Но я все-таки решил поделиться догадкой с Ракитиным. Заодно и вечерний моцион осуществлю.

Я взял письмо, оделся поприличнее, даже галстук нацепил, все-таки сельская интеллигенция, и пошел в правоохранительные органы.

Идти пришлось километра полтора. Дошел к шести часам, прошел внутрь, дав на ходу консультацию дежурному по поводу фурункула его жены, и поднялся на второй этаж.

Ракитин оказался у себя. И не один, а с Виталием. Верно, думу думают.

Я положил папочку на стол.

— Почта доставила.

Ракитин взял ее, повертел, прочитал написанное, потом передал Виталию.

Тот столь же внимательно изучил послание.

Потом оба, не сговариваясь, посмотрели на меня.

— Ты принес, тебе и говорить.

Я спокойно и с достоинством изложил свою теорию об упыреборце, особо упирая на использование самого слова «упырь» вместо навязываемого Голливудом «вампира».

— Все? — спросили они хором.

— Все. Если не считать, что прошлой ночью Маркиза злобно выла на дверь и не позволила мне открыть ее, — несколько приукрасил происшедшее я. Маркиза, мол, не дала, а сам я рвался, так рвался...

Они переглянулись.

— Значит, у Маркизы хватило ума не открывать дверь кому попало, — констатировал Виталий.

— Ну, кому я нужен...

— В городах — в крупных городах — адреса работников МВД, прокуратуры, и прочих ответственных лиц не выдаются по справке. Их телефоны отсутствуют в телефонных книжках. Как думаешь, почему?

— Ради безопасности, — ответил я.

— Правильно. Здесь, в районе, каждая собака знает, где живет прокурор, где судья и где капитан Ракитин.

— Ну, я-то не прокурор...

— Не прокурор, — согласился Ракитин. — И все-таки кто-то может на тебя сильно обидеться. Или уже обиделся. Ты ночью того... гуляешь? В смысле — выходишь из дому?

— Бывает. Больного привезут по скорой помощи. Или просто бессонница.

— Тогда будь осторожен.

— Что значит — будь осторожен? Головою вертеть во все стороны? При виде незнакомца начинать молиться? И знакомца — тоже?

— Примерно так. Если вызов в больницу — то пусть скорая везет тебя туда и обратно от порога до порога. Если бессонница — считай овечек, а из дому — ни-ни. А приспичит — бери с собой оружие.

— Ага. Шмайсер и пару гранат.

— У тебя есть шмайсер? — без удивления спросил Виталий.

— И гранаты, Ф-1. Нет, конечно, откуда?

— В районе много железа в земле лежит, еще с войны.

— И с до-войны, — добавил Ракитин.

— Я в лес по грибы хожу, а не по гранаты.

— Правильно. Ржавь, оно само в руках взрывается. Но, знаешь, ты в лес пока тоже... не ходи. Один, во всяком случае.

— Да и вдвоем, — Виталий, похоже, говорил совершенно серьезно. Как и Ракитин.

Капитан открыл сейф — большой, на вид неподъемный. Из тех же времен, что и мой книжный шкаф.

— Держи! — Ракитин достал сверток. — Не Новый год, но Дед Мороз и летом делает подарки. Полезные и практичные.

— Что это?

— А ты посмотри.

Я разрезал на свертке шпагат, развернул плотную коричневую бумагу. Кобура. Пистолет. И коробка с патронами.

— И все равно — что это?

— Пистолет Макарова. Газовый, не бойся, газовый. Ты стрелять-то умеешь?

— Из обыкновенного, негазового стрелял. Табельное оружие.

— Ну конечно. Патроны — не халтурка, что в магазинах продают, не перец...

— «Черемуха»? — перебил я Ракитина.

— Нет. Посильнее. Вырубает минут на пятнадцать-двадцать. Сердце бьется, дышать может — чуть-чуть, а более — ничего.

Полежит так с четверть часика, потом встанет, отряхнется и дальше пойдет. Но ты не жди, пока очнется.

— Это понятно, — согласился я, с сомнением поглядывая на пистолет.

Но подарок взял. С бумажкой, которая была разрешением на газовое оружие. С моей фотографией. И где они ее только взяли.

— Ночью без пистолета не выходи, — посоветовал Ракитин.

Ах, если только ночью... Другое дело. Ночью, пожалуй, он и пригодится. Мало ли...

Глава 6

6

Огородом я не обременен. Не может хирург конкурировать с потомственным крестьянином в выращивании картошки, огурцов и прочего. Не может и не должен. Хирургу положено жизнь прожить, не касаясь земли. Не из-за спеси, а просто правила асептики.

Да и зачем? Ведро картошки или сумку огурцов купить по карману, но обыкновенно больные или их родственники избавляют меня от трат. Благодарность за лечение? Да, возможно. Но порой мне кажется, что это жертва идолу. На всякий случай, умилостивить темные силы. И выходит — я служитель этих самых темных сил. Сегодня бутылкой «Гжелки» одарили...

Но другие заводят и огород, и кабанчиков, а уж кур, уток, гусей — без счета.

Заведу, положим, и я. Не одного кабанчика, а сразу трех. С утра до ночи жить в хлопотах: накормить, убрать навоз, рассказать сказку на ночь. Три поросенка и я — образцовая семья. Устроим соцсоревнование: кто быстрее наберет центнер. Потом — полтора. А еще потом? Их, поросят, ведь придется того... штыком под лопатку...

Я уж лучше в праздности. Философствовать буду. Поводов предостаточно. Стоит только оглянуться. Зачем я здесь? Для чего? Оперировать ущемленные грыжи, зашивать раны и вскрывать абсцессы?

Об этом ли я мечтал, поступая в Черноземский медицинский институт, заканчивая его с красным дипломом и стажируясь в лучшей московской клинике? Нет, не об этом. Но человек мечтает, а судьба мешает. Раз — и я в Моздокском госпитале, врач-хирург. Два — и я в Черноземском госпитале — пациент. Три — и я комиссован, возвращен в первобытно-гражданское состояние, опять хирург, но уже без куража. Сдулся. Сам себе назначил бессрочную ссылку.

Оглянешься этак, устрашишься и — за стакан.

Но ведь я новую жизнь начал, трезвую. И поэтому пусть бутылка «Гжелки» поскучает. Я запросто обойдусь без нее. Вот уже почти сутки алкоголь не поступает в организм — и ничего, живой. Мыслю — если это мысли. Существую — если это существование.

Конечно, существование, что же еще? Пульс, давление в пределах нормы, самочувствие — отличное, полет продолжается нормально.

Куда лететь?

Лететь-то куда?

Я представил себя со стороны. Классический сельский интеллигент в светлом костюме таинственного производства: на ярлычке пропечатано «Парриские моды Версачеза», но где находится этот «Паррис» с двумя «р», и кто таков Версачез — неведомо. Совсем неплохой костюм, между прочим, целых тридцать пять процентов хлопка, не мнется, да и сидит прилично.

В таком виде не стыдно сходить в гости. Кого осчастливить?

Я долго не раздумывал. Вечер рабочего дня, светлый костюм, Сатурн в созвездии Весов — гадать нечего.

И я пошел к Вильгельму Нафферту, для друзей — Вилли Соломоновичу, военному пенсионеру.

Домик его, аккуратный, опрятный, ухоженный, со всех сторон окруженный зеленью, был воплощением мечты полковника-отставника. Послужив двадцать пять лет где-то в районе Аральского моря, полковник Нафферт решил, что лучшую часть жизни он проведет здесь, в средней полосе России, среди нив и дубрав. В последние дни советской власти он сумел потратить заработанные деньги и купил дом. Здесь, в ста сорока километрах от Черноземска, дома стоили недорого, и офицерских накоплений хватило еще на раритетный автомобиль «Победа», мотоцикл «Минск» и на аквариумы в сто, двести и триста литров со всем содержимым«, все куплено у прежних хозяев дома «до кучи» — они, хозяева, переселялись даже не в Черноземск, а в саму Москву, благо сын сделал невиданную карьеру и стал помощником Очень Важного Лица. А в Москве они и аквариумы новые заведут, и машину, и все прочее.

И, наверное, завели. Тёплое, несмотря на водопровод, газ, канализацию и двухэтажные дома (у нас даже пятиэтажка есть!) оставалось в душе деревней со всем ее показным простодушием, тщательно скрываемой, но все равно наивной хитростью, страстью к пересудам, вечной нелюбовью к успеху соседей и готовностью повздыхать над соседской же бедой.

Полковник отремонтировал дом, «Победу» и мотоцикл, и зажил жизнью простой и здоровой. Той, о которой задумываюсь и я. Из живности полковник держит дюжину гусей и пару собак, лохматых и злых. Дважды в неделю походы в лес, летом — пешком, зимою на лыжах. По средам полковник садится верхом на мотоцикл и разъезжает с фотоаппаратом по нашему и соседним районам. Пьет полковник только чай и травы. Не курит. В шахматы не играет, но решает задачи. И еще, и еще, и еще — в Тёплом трудно что-либо скрыть от народного взора. Тысячеглазый Аргус есть народ (мое открытие)!

Обо всем я думал по дороге к полковнику. Думы мои приняли форму повествовательную, получилось почти как у некоторых писателей, предваряющих явление героя его биографией, описанием быта, привычек, и прочего и прочего. Почти — так как я ничего не знал ни о до-Теплинской биографии Нафферта, ни о его близких, если они вообще существуют, а главное — потому что я пришел раньше, чем разрозненные мысли выстроились в стройную конструкцию. Живи полковник подальше, за Уралом или в Приморье, тогда...

Дом полковника не утопал в зелени — такой дом не потонет. Зелень его маскировала, скрадывала — и черемуха, росшая вокруг дома, и виноград, и фасоль, и плющ, ползущие вверх, к звездам, под самую крышу. Да и крыша какой-то особенной зеленой черепицы, сверху, с самолета, поди, растворяется среди окружения.

Зеленой была и сетка, растянутая на железных столбах, выкрашенных опять же зеленою краской. Вдоль сетки росла какая-то колючая дальневосточная флора, образуя второй эшелон обороны. Но в здравом уме никто через забор не полезет, да и в калитку не сунется. Двортерьеры!

Для гостей, званых и незваных, на калитке висит табличка «Осторожно! ОЧЕНЬ злые собаки!». А рядом — кнопка звонка. Звонок у полковника старинный, на батарейках, и потому происки чубайцев ему не страшны.

Я нажал кнопку. Собаки меня, конечно, знают, а рисковать все ж не стоит.

Вилли вышел на крыльцо через минуту.

— А, Корней Петрович! Проходи, проходи. Я как раз самовар ставлю!

Только сейчас я открыл калитку (она простая, без запоров и крючков, на слабой пружине, все равно без позволения никто не войдет) и пошел по дорожке, вымощенной желтым кирпичом. Двортерьеров я не заметил — верно, лежат под кустами смородины и ждут, не передумает ли хозяин.

Хозяин не передумал, напротив — вынес из дому самовар и поставил на привычное место, вымощенный все тем же кирпичом каменный круг метр в поперечнике. Специальный самоварный круг.

Специальным же сапогом он наладил огонь. Я стоял рядом, любуясь изделием тульских умельцев. Самовар был небольшим, полуторалитровым, и закипал быстро. Начищенный до блеска, он отражал и меня, и хозяина, в комнату смеха идти не нужно.

— Пойдем, посидим, — убедившись, что огонь горит, как положено, предложил полковник.

Мы прошли на террасу.

Два плетеных стула, взятые из дореволюционной жизни, ждали нас.

Я сел — осторожно, опасаясь упасть, но стул выдержал и на сей раз.

— Труп, насколько я понял, не нашли? — полковник кивнул на соседний дом, что стоял в двадцати метрах. В том доме жила уборщица из пивбара, и все, услышанное за день она передавала своей матери. Мать же была глуховата, и потому дочкин голос разлетался далеко, осведомляя полковника о каждом мало-мальски значимом событии в поселке и окрестностях.

— Не знаю.

— Тайна следствия?

— Просто не знаю.

Вилли Соломонович поверил. Или сделал вид, что поверил.

— Ну, в твоей практике такого, пожалуй, и не было.

— А в твоей? — мы с ним были на «ты», хотя, признаюсь, мне это давалось нелегко. Разница в возрасте, в жизненном опыте, в чине, наконец. Но Вилли Соломонович настаивал. Он вообще был очень настойчивый человек.

— В моей? — полковник усмехнулся. — В моей практике торпедный катер однажды пропал — из Аральского моря! Но тебе не до катеров, пусть и торпедных. А вот насчет трупов... Минуточку, самовар закипел.

Пока он заваривал чай четкими и уверенными движениями, я терпеливо ждал. Терпение, оно хирургу первый помощник. Иной раз важнее пенициллина.

— Был у нас один немец. Свято верил в превосходство нордической расы и прочие нацистские штучки, но специалист — поискать! Собственно, мы его и нашли в Берлине в сорок пятом... Так вот он, немец этот, считал, что, вопреки общепринятому мнению, подавляющее большинство египетских гробниц отнюдь не были разграблены кладбищенскими ворами. Да, археологи не нашли сокровищ, не нашли даже забальзамированных мумий, но...

— Но? — подал реплику я.

— Но причиной тому являлись сами мумии. Полежав отведенное время, они восставали из саркофагов и начинали существование потаенное и страшное. Египтяне не охраняли Город Мертвых. Казалось бы нелепо — тратить огромные средства на сооружение гробниц и пирамид, и отдать их на откуп грабителям. Ан нет, никто не тревожится, патрули не снаряжает. Более того, согласно папирусу Хорихора, вор, приговоренный к смерти, может заслужить помилование, если он отправится в Город Мертвых и достанет из некой гробницы серебра на сумму ущерба. Описан случай: вор согласился, ушел в Город Мертвых — и больше его никто не видел.

— Чего ж удивительного? Бежал куда-нибудь с награбленным серебром.

— Куда ж ему бежать? Древний Египет — чрезвычайно организованное государство, каждый человек на строгом учете. Уйти из города в пустыню — смерть. И зачем бежать, если обещано помилование, а слово тогда держали? Нет, дело в другом.

— В чем же?

— Египтяне считали, что бессмертная душа, «ка» — не бесплотна и нуждается в пище. Поначалу «ка» питается соками собственного мертвого тела, но что такое одно тело? И ожившие мертвые — немец звал их детьми Луны, — выходят на охоту. Они сами прекрасно справляются с грабителями, а если те медлят, мертвецам приходится выбираться из гробниц и искать добычу. Вот почему не было стражи в Городе Мертвых — слишком накладно посылать воинов на верную смерть. Пусть гибнет сброд, воры и грабители. И дети Луны сыты, и добропорядочные люди целы.

— Ваш немец — человек не без фантазии. Ему бы книжки писать. Или сценарии для Голливуда.

— Мой немец, Георг фон Титц был прекрасным биохимиком и до войны выдвигался на Нобелевскую премию.

— Что с того? В лаборатории Резерфорда был клуб вралей, так его переименовали в клуб Капицы. Ученому человеку фантазии не занимать.

— Фон Титц не просто фантазировал. Он взял, да и смоделировал ситуацию.

— Как?

— На кошках. В буквальном смысле. Добился того, что умерщвленная, помещенная в особый раствор кошка еще долго совершала различные движения — открывала пасть, перебирала лапами...

— Ну, я слышал, что еще в двадцатые годы Брюхоненко собакам головы отрезал, и те головы чуть ли не кусались. Нам в институте об этом говорили, — почти извиняясь добавил я.

— А вам говорили, что Сергей Сергеевич и людьми не брезговал?

— Оживлял головы?

— Что головы, целиком оживлял.

— После клинической смерти?

— После всякой. Однажды на острове Врангеля нашли эскимоса из Ушаковском колонии, вмерзшего в лед в тридцатые годы. А оживили в пятьдесят первом.

— Слышу в первый раз.

— Ну, еще бы. Не хвастались, держали в тайне. Да и то — покушение на мировоззрение получалось. Чертовщина, мракобесие, а тогда с этим строго...

— В чем же — мракобесие? Наоборот, достижение отечественной науки!

— Ты, Корней Петрович, того эскимоса не видел. Когда он выбрался из лазарета, потребовался огнемет, чтобы его остановить. Пули только злили воскрешенного — по глупости у нас и были-то только ТТ.

— А зачем вообще стреляли, останавливали?

— Пришлось. Эскимос трех экспериментаторов сожрал, да санитара в придачу.

— Так и сожрал?

— Нет, не целиком, конечно. Понадкусал. Но крепко понадкусал, кто видел — ввек не забудет.

— Ты нарочно на ночь глядя страшные истории рассказываешь?

— Я нарочно на ночь глядя делюсь сокровенным. А ты, как тот маленький мальчик — акулов не бывает!

Книжку своего тезки Чуковского я читал, и потому намек понял.

— То есть ты, Вилли Соломонович, утверждаешь, что некий жрец или там профессор Брюхоненко оживил давешний труп, и он взял да и сбежал из морга?

— Я утверждаю совершенно другое, мой молодой и недоверчивый друг: если ты не можешь объяснить какое-то явление, это не значит, что явление не может существовать без твоего объяснения. Современная наука кое-что знает о жизни, но безобразно мало интересуется смертью.

Или — делает вид, что мало.

— Зачем?

— Зачем скрывали Манхэттенский проект? Секретили станцию «Северный Полюс — 2»? Утаили инопланетную капсулу, найденную при строительстве московского метрополитена? И, главное — зачем запретили производство искусственной «голубой крови»? Сколько людей она бы спасла! Средний человек отнюдь не желает жить в страхе. Знаток человеческой души не зря заметил, что во многом знании много печали. Счастлив ли ты будешь, если вдруг узнаешь: через пять лет вспышка на Солнце уничтожит жизнь восточного полушария, а западного, между прочим, смерть не коснется совершенно, ибо там будет ночь?

— Есть такие данные? — испугался я.

— Нет, я так... Для примера...

— И примеры же у тебя...

— Доходчивые.

— Оставим вспышки. Оставим Брюхоненко и этого, как бишь... фон Титца с его гробницами. Вчерашний случай к фараонам и эскимосам не имеет никакого отношения. Никто никого не оживлял. Совсем напротив.

— Но труп-то исчез.

— Давеча наш терапевт в Черноземск ездил, к дочке. Гуся зарезал, хорошего, жирного. Приехал, подошел к трамвайной остановке, поставил сумку на землю, отвернулся на минуточку, а густь-то и улетел. Безо всяких фон-дер-Пшиков, или как там твоего немца звали...

— Вижу и слышу, что юмор не покинул тебя. Но в данной ситуации осторожность важнее.

— С осторожностью у меня еще лучше, чем с юмором, — уверил я полковника.

— Надеюсь, надеюсь. Во всяком случае, кто предупрежден, тот вооружен, — он ушел в дальнюю комнату и вернулся с баллончиком граммов на пятьдесят. Простенький баллончик, серебристый, без маркировки

— Вот, у меня лишний. Пользуйся.

— Что это?

— Спецсредство. Ты его на собак или мелких хулиганов не расходуй.

— А на кого расходовать?

— Увидишь, на кого. Вот тогда не раздумывай. А то давай, поживи у меня. Места много, не стеснишь.

— Спасибо, конечно, от души. Пока повременю. Да и Маркиза предпочтет видеть меня дома, а не скрывающимся невесть от кого.

— Да, Маркиза... Кошка — это хорошо. Кошки, как утверждал фон Титц, обладают способностью распознавать мнимовоскресших. Как тебе термин: мнимовоскресшие, звучит? Если твоя кошка проявляет неуместную активность, скажем, прячется под кровать, или, напротив, не подпускает тебя к двери, будь начеку. Бери этот самый баллон и смотри в оба. У тебя ведь второй этаж?

— Второй, — ответил я.

— Все ж лучше, чем первый. Хотя какие сейчас этажи...

— А разве вампиры не летают?

Полковник задумался на секунду, потом решительно ответил:

— Предрассудки. У них и крыльев-то нет. Другое дело, что мнимовоскресший может напрячься и прыгнуть довольно-таки высоко...

— Насколько высоко?

— Метра на три, четыре.

— Стало быть...

— Стало быть, твой второй этаж тебя не спасет. Право, погости. У меня и решетки на окнах стальные, и собаки в обиду не дадут, да и я сам кое-чего стою...

— Не сомневаюсь. Прижмет — приду. С Маркизой.

— А хоть с принцессой, места хватит, — но видно было, что в мой приход он не особенно верит. Не прижмет — то вроде и незачем. А прижмет — не успею.

— Солнце сядет через... — он посмотрел на часы,— через сорок три минуты. Если ты решил возвращаться домой, то — самое время. Дети Луны скоро проснутся.

Я намек понял и откланялся.

Назад я шел озадаченный. Вилли Соломонович человек, скажем так, неоднозначный. Но склонности к мистификациям я прежде за ним не замечал. Опять же насчет кошки — как он угадал, что Маркиза ночью не пустила меня к двери?

Ответ прост донельзя. Он и приходил ночью ко мне. Он и письмо мне написал. Он, если на то пошло, мог и труп похитить. Зачем? Можно выдвинуть кучу совершенно нелепых, диких, бредовых версий, от желания попрактиковаться в анатомии до приготовления из мертвого тела собачьего корма. Каждая версия будет все-таки тысячекратно более приемлема, нежели предположение о беспокойном упыре.