Дети лебеды

Глава 1

… и вошли в царствие небесное, и прошли его насквозь, и двинулись дальше.

О.Константинова

— Ну уж нет, — сказала Маришка сердито и нахмурилась. – Из этой чашки пить никак невозможно.

Наклонила голову и принялась придирчиво разглядывать бок кружки. Как будто плохо вымыла ее. Но Вадим четко знал: посуду в этом доме отмывают до скрипа и блеска, у Маришки в этом плане паранойя.

На кружке нарисованы были утонувшие в сугробах домики и смешной толстый кот, катящийся на саночках с невысокой горки. На кошачьей голове, между острыми ушами, примостился полосатый колпак, одной рукой кот в ужасе прикрывал глаз, другим косился на пролетающие сугробы. Очень натурально все было нарисовано, хоть и детали мелкие, и вообще это просто кружка.

И что с ней не так? Почему из нее нельзя пить чай?

— Это зимняя кружка, — пояснила Маришка терпеливо. Таким голосом разговаривают с маленькими детьми. – А сегодня шестое мая. Весна у нас давно, разве непонятно?

Понятно. Что ж тут непонятного. У всех свои причуды. За столько лет пора бы и привыкнуть.

С неохотой поднявшись из-за стола, Вадим выплеснул чай в раковину – кощунство же, отличный чай, с лимоном, с чабрецом, все как полагается. Достал из сушилки другую чашку – с ландышами и березовыми ветками – налил заварку, кипяток, положил два куска сахара. Он изучил Маришкины привычки так хорошо, что мог все делать с закрытыми глазами. Вот только до сих пор так и не научился угадывать, какая белиберда на этот раз придет в сумасбродную Маришкину голову.

Они были знакомы уже лет десять, а может, и больше, Вадим давно перестал считать годы. С тех самых пор, как она подобрала его на первом курсе физмата. Натурально, подобрала, можно даже сказать, жизнь спасла, если только бывают на свете идиоты, жизнь которых зависит от дифференциальных уравнений. Его жизнь – зависела. Но и даже тогда Вадим представить не мог, что в рыжей пигалице, которая подошла к нему, сидящему на подоконнике в рекреации, окажется столько сумасбродства.

Тогда Маришке было девятнадцать, у нее были светло-рыжие волосы, лоб и щеки, щедро обсыпанные веснушками, руки-веточки и улыбчивый рот. И нелепое имя. Вадим так и не смог представить, как надо чокнуться, чтобы назвать девочку Габриэлой. Но ее так звали – Габриэла Валерьевна Духовская, и у ее сестры имя было ничуть не лучше. Иветта. Габриэла Валерьевна и Иветта Валерьевна Духовские. Впрочем, сестре повезло больше: она с самого начала согласилась, что имя как имя, и краткий вариант «Ветка» тоже вполне сойдет.

Габриэла Валерьевна не желала быть Элькой, а про «Габи» скептически заявила, что так сумасшедшие старухи зовут своих левреток, а какая из нее левретка, если интегралы она берет, не приходя в сознание, а синус с косинусом не путала даже во младенчестве.

Тогда они и решили, что Марина – гораздо лучше, чем Элька и, уж понятно, в сто раз прекраснее, чем Габриэла Валерьевна.

За десять лет – или больше? – их знакомства, никогда не ставшего чем-то большим, нежели искренняя человеческая дружба, Маришка успела один раз неудачно побывать замужем, бросила почти дописанную кандидатскую, остригла свою рыжую гриву, выкрасилась в темно-ореховый, почти черный цвет и навсегда вывела веснушки. Черт его разберет, как ей это удалось, спрашивать было глупо, да и честно говоря, Вадиму было безразлично, конопатая Маришка или нет. Не в веснушках счастье.

У них и так все было отлично. Особенно после того, как Маришка выгнала к чертовой матери своего мужа. Звучит двусмысленно, но что уж тут поделать. Вадим никогда клиньев к Маришке не подбивал и не собирался даже. Маришка так и говорила всем столько, сколько длилась их дружба. Мы с Вадимом просто дружим, заявляла она сперва доброжелательно, а потом – с нажимом, и если ее не послушать, могла, пожалуй, даже поколотить. И сам Вадим не был тут исключением.

Странности в поведении Маришки Вадим стал замечать через какое-то время после ее развода и торжественного ухода из аспирантуры, сопровождавшегося грандиозным скандалом. Маришка билась со своими профессорами и заодно с маменькой, как лев. И даже в конце концов победила. Правда, торжествовать победу она отправилась в неврологическую клинику. В эту самую больницу Вадим с Маришкиной маменькой запихали ее с превеликим трудом. Маришка все никак не соглашалась поверить, что вот это ее лежание сутками лицом к стене, полное отсутствие аппетита и навязчивые мысли о том, что все жизненные проблемы можно разрешить, шагнув с подоконника, называются не разгильдяйством, ленью и бабской истеричностью, а клинической депрессией.

Ее выписали ранней весной, и Вадим приехал ее забирать. С небес лился холодный прозрачный свет, и в нем Маришка казалась будто стеклянной. Стояла посреди больничного двора, растерянно оглядываясь на выкрашенное охрой здание неврологического стационара, на темный лес за забором, на ворон и голубей, кружащих над кухонным блоком, и лицо у нее было такое, словно она вообще впервые увидела весь этот мир.

Вернувшись домой, Маришка первым делом собрала в пластиковые мусорные пакеты все оставшееся от мужа барахло и заставила Вадима оттащить их на помойку. Потом заняла у него денег и отправилась в парикмахерскую, где отстригла безжалостно свои выцветшие от лекарств рыжие волосы, превратив их в темный ежик с длинными острыми прядями на висках.

Потом они с Вадимом сожгли Маришкину диссертацию. Ночью, на пустыре, приплясывая у костра и чокаясь бутылками с яблочным сидром. С глубокого черного неба в лицо им падали алые искры и превращались в пепельных бабочек, не успевая долететь до земли. Господи, какое это было счастье.

С кафедры Маришка ушла и довольно быстро пристроилась писать идиотские статейки для какого-то модного сайта. Получалось у нее ловко, платили хорошо, и Вадим уже собирался прекратить трястись за Маришкину глупую жизнь.

Но тут началось.

Она вдруг сделалась ужасно суеверной. Черные кошки, тетки с пустыми ведрами навстречу, разбитая к счастью посуда и к несчастью – зеркала… все это в Маришкином исполнении было такой мелочью, такой глупостью, что даже смешно. Традиционный и годами проверенный идиотизм он бы еще как-нибудь пережил.

Но вот это – зимние, летние и даже весенние чашки, ножи, которые ни в коем случае нельзя перекрещивать с вилками на накрытом столе, полы нельзя подметать еще три дня после отъезда гостей… Если первый пролет лестницы начал с правой ноги, следующий непременно должен быть с левой. Идти по улице, не наступая на трещины на асфальте. Ни в коем случае не смотреть в зеркало ночью в темной ванной комнате. Перечислять можно до бесконечности.

Вадим был готов списывать это все на женские чудачества, но Маришка, рациональная до мозга костей, чудачкой никогда не была.

Ночь скреблась в окно – колючей еловой лапой. Кажется, моросил дождик, в приоткрытую форточку пахло мокрой землей и молодой зеленью, а еще – черемухой, которая росла в соседнем дворе. Такое огромное дерево, лет сто ему было, наверное, или больше. Каждый май оно яростно, как будто в последний раз, цвело – но почему-то почти без запаха, как будто за долгие годы жизни весь черемуховый аромат выветрился. Ну и отлично, иначе головная боль на протяжении двух недель жителям их квартала была бы обеспечена. Все стремятся выживать, как умеют, черемуха, вон – тоже.

Вадим любил этот квартал, с его желтыми двухэтажными домиками, тихими зелеными дворами, с кошками на крылечках и широких подоконниках окон первых этажей. Любил за его невыносимое, почти до сердечной боли, очарование упадка посреди яростного клокотания миллионного города. Чудо, что Маришке удалось сохранить дедову квартиру. Жалко будет все это терять. Но, может быть, удастся вернуться.

Про то, что лучше бы им вдвоем уехать куда-нибудь хотя бы на неделю, а лучше на полмесяца, Вадим стал задумываться почти сразу же, как Маришка вышла из больницы и начала чудить. Конечно, она сама ни за что не согласилась бы, но бывают ситуации, когда согласия спрашивать не нужно: делай что должно, а там будь что будет. Но с тех пор, как были куплены билеты, заказана и оплачена гостиница, Вадима не покидало ощущение, что больше Маришка домой не вернется. Но он же не свихнулся вместе с ней. У него нет никаких оснований так думать. Тихий городок в соседней стране, средневековая архитектура, милые кофейни на набережной, никакого транспорта – только прогулки пешком, музеи, парки, простая еда. Он все выучил про то, как сделать отдых безопасным.

Психоз на ровном месте начался примерно неделю назад: у Маришки внезапно зацвела фиалка. Стояла себе на подоконнике вот уже два года, не подавая никаких поводов для подозрений, и вдруг выпустила одновременно штук пять бледно- розовых невзрачных цветочков.

Маришку, которую никак нельзя было назвать выдающимся цветоводом, это событие повергло в панику. Она позвонила ночью и полчаса рыдала и всхлипывала в трубку, приговаривая, что теперь все умрут. На вопрос Вадима, что может быть трагического в цветочках на подоконнике, Маришка немедленно обозвала его дураком и рассказала, что никогда в жизни у нее не зацвел в доме ни один цветок. Даже тополевые ветки, которые она притаскивала в начале марта домой и расставляла в стаканах с водой на подоконнике, ни разу не выпустили ни единого листочка. А должны были.

Так, вот, оказалось, что в первый раз эта сволочная фиалка попыталась расцвести примерно год назад. В феврале, что само по себе нонсенс, она вдруг выпустила единственный бутон. Три дня спустя Маришкина мама поскользнулась на ступеньках магазина, упала, сломала ногу. Тогда за хлопотами было не до полива, бутон сам собой засох и отвалился. Во второй раз фиалка удосужилась выпустить сразу три бутона. Они и раскрыться не успели как следует, а Маришка выгнала к чертовой матери своего дражайшего супруга, сама же через некоторое время оказалась Вадим знает где.

Вадим знал. В больнице она оказалась. И хотя он никогда этого Маришке не рассказывал, но сам отлично знал: в том, что она не спятила окончательно, было гораздо больше чуда, чем достижений современной психиатрии.

В общем, в суеверия он верить не желал, но выпросил на работе неделю отпуска, пошел в турагентство и купил билеты. Слабо надеясь, что за две недели, оставшиеся до начала отпуска, с Маришкой никакой катастрофы не произойдет. К тому же, очень хотелось верить, что если вырвать Маришку из привычной обстановки, все как-то наладится.

— Допивай свой чай и собирайся уже.

— Мы торопимся куда-то? – изумилась Маришка. – Я что-то думала, вот сейчас как лягу, как усну…

— У нас электричка через полтора часа, — возразил Вадим безжалостно. — А до вокзала еще добраться надо.

— Вадим, разве мы куда-то едем?

Ну, и вот что он должен делать? О том, что они улетают в путешествие, он объявил Маришке сразу, как купил билеты. Тогда она рассеянно кивнула, каким-то особым образом переставляя на подоконнике цветочные горшки. Вадиму показалось, что этого вполне достаточно: раз кивнула, значит, услышала. Виза у нее стоит, отпуск с такой работой не нужен: в каждом приличном отеле есть интернет, а писать свои идиотские статейки Маришка может где угодно.

А теперь оказалось, что она и не подумала принять всерьез его слова?

Вместо ответа Маришка встала и ушла в комнату. И закрыла за собой дверь.

Вадим еще посидел на кухне, глядя, как перемещаются за черным стеклом почти невидимые тени веток, потом залпом допил свой уже совершенно холодный чай и двинулся вслед за Мариной.

Она стояла у подоконника и стеклянными глазами смотрела на эту проклятую фиалку.

Пять бледно-розовых бутонов превратились в такие же невыразительные цветки с белыми, будто налитыми водой тычинками. Светились на темных бархатистых листьях – так в дождевой луже сквозь туман вдруг отражается звездное небо.

Вадим ощутил острый приступ тошноты – и бешенства.

И что, какие-то цветики теперь будут решать, как им с Маришкой строить свою жизнь?! Черта с два!

— Только не вздумай мне сказать, что ты не едешь. Что сегодня солнце на рассвете ударило тебе в правый глаз, звезды встали криво, молоко скисло и что там еще. А, да вот. Фиалка расцвела.

Наверное, если бы его с Маришкой не связывала такая долгая дружба, в этот момент он запросто схлопотал по шее. Но старую дружбу в помойку не выкинешь, и Маришка, стиснув зубы, распахнула шкаф, вытащила на тахту чемодан и принялась швырять в него без разбору майки, шорты, какие-то цветастые платья – Вадим и не предполагал, что у нее есть такие наряды.

Через полчаса он вытаскивал Маришкин чемодан на лестничную клетку и еще успел подумать, что для коротких сборов Маришка еще очень гуманно с ним поступила. Могла и кирпичей внутрь понапихать.

Дождь почти кончился, фонарь в железной оплетке качался над крыльцом, делая весь мир вокруг шатким и ненастоящим. Ветер отряхал с еловых лап холодные, пахнущие хвоей и – все равно – черемухой капли.

Совсем рядом послышалось урчание мотора, желтый свет фар ударил в лицо.

Черная тень шарахнулась от подъезда в темень кустов, оттуда раздался истошный мяв. Маришка застыла на крыльце, прикрывая тыльной стороной ладони глаза.

— Вадим, иди сюда и дай мне руку.

Когда Маришка начинала разговаривать таким голосом, спорить с ней было бесполезно. Вадим уложил в багажник ее чемодан и свой рюкзак, шагнул к крыльцу.

Маришка стояла, крепко зажмурившись, одной рукой взявшись за пуговицу на джинсовке.

Если вам перешла дорогу черная кошка, надо закрыть глаза, взяться за пуговицу на одежде и идти дальше. Ну еще бы. Черт его знает, какого цвету была та мохнатая тварь, что сиганула в кусты, но если человек принял решение смотреть на мир как на перманентную трагедию, доказывать что-то бесполезно.

— У тебя пуговица неправильная, — сказал Вадим. – Она железная и вообще скорее болт, чем пуговица. Давай другую руку, пуговица от моей рубашки подойдет.

Руки у нее были холодные, ледяные просто. И жилка на запястье колотилась, как сумасшедшая.

— Спускайся, тут ступеньки. Все, можешь смотреть. Садись в машину.

Маришка сморгнула и открыла глаза. Несчастные.

— Я ужасная дура, Вадим. Я знаю. Но ты уж потерпи как-нибудь.

В таких ситуациях принято говорить: «Скоро меня не станет, и все кончится», подумал он в бешенстве, но промолчал. Распахнул перед Маришкой дверцу салона. Она шагнула с крыльца, как-то неловко наступила на последнюю ступеньку и вдруг упала, как будто кто-то толкнул ее под колени. Но быстро поднялась, поднесла ладонь к глазам:

-- Черт, кожу содрала…

Вадим молча протянул ей чистый платок и снова кивнул на машину такси: садись, мол, хватит уже.

Перед тем, как нырнуть внутрь, Маришка наклонилась и быстрым, будто вороватым, движением подобрала из лужи что-то. Вадим не рассмотрел: камешек какой-то, кажется.

У нее была такая манера. Подбирать у подъезда камешек и потом в городе, повинуясь какому-то невнятному ощущению, оставлять его на клумбе, просто на мостовой, или бросать в решетку люка и слушать, как он летит вниз, ударяясь о стальные потроха городской канализации.

Ну и ладно. Если ей так спокойнее – пожалуйста. Он давно уже убедился, что душеспасительные беседы в этом случае абсолютно бесполезны. Читать проповеди, беситься, орать матом – да можно хоть на дерьмо изойти. Маришка помолчит, посмотрит прозрачными глазами – и продолжит делать по-своему.

И кто он такой, чтобы ей возражать?!

Облака в круглом окошке похожи были то на слои ваты, то на клочья дыма, а то вставали огромные, как горы, подсвеченные снизу солнцем. Их хотелось трогать руками – или просто сидеть и смотреть, как они проплывают, величественные и непостижимые в своей красоте.

Почему с высоты полета все выглядит легче, проще, разрешимее, чем есть на самом деле? Впрочем, это наверное только ему кажется, Маришка явно так не думает. Вон, сидит, вертит в пальцах тот самый, подобранный у подъезда камешек, а еще посадочный талон.

— Может быть, ты, наконец, объяснишь, что с тобой происходит?

— Вадим, а какая разница? – она спрятала свои сокровища в кошелек, задумчиво погладила кожаный клапан с оттиснутой на нем круглоглазой совой. Кошелек Вадим как-то привез из очередной командировки в подарок, и Маришка радовалась ему, гладила – будто живого.

— Представь себе, мне есть разница. Скажи мне честно, чего ты боишься, и закончим на этом.

— И все?

— Совершенно верно. И все. Мы с тобой взрослые разумные люди, и отлично понимаем, что ни черных кошек, ни нечисти в зеркале ванной, ни зловещих фиалок – не бывает. Ты физик по образованию, тебе не стыдно? Скажи мне, что ты об этом думаешь.

— Я думаю, — проговорила Маришка, не поворачивая к Вадиму в лицо и старательно делая вид, что все ее внимание поглощено внезапно открывшимися взгляду зелеными и желтыми лоскутиками полей, — я думаю, Вадим, что мы напрасно поехали.

— Почему?

— Потому что именно этого от нас и добивались. Чтобы мы вылезли из укрытия. Знаешь же, на открытом пространстве добычу поймать – почти плевое дело. Особенно если бегать умеешь. А мы слабые, Вадим, мы – не умеем. И пожалуйста, хватит на этом.

Глава 2

Электричка до города Яромер-над-Рокитной идет примерно полтора часа. Сине-белые с алыми полосами, блестящие новенькой краской вагончики, постукивая, катятся по стальным рельсам, а вокруг стоят пологие, укрытые меховой шкурой лесов горы, и над ними нависает невозможно голубое небо, смотрится в прозрачные окна озер, бросает тени на игрушечные домики в долинах. Если бы ехали сюда зимой, весь пейзаж напоминал бы рисунок на Маришкиной «зимней» чашке. А Вадим с Маришкой были бы в роли кота на саночках. Смешно.

Он очень надеялся, что в электричке Маришка поспит. Тем более, что в самолете она извелась. На подлете к аэропорту влипли в грозу, и еще час диспетчеры не давали посадку, в иллюминаторы было видно, как огромные, похожие на золотые сверкающие деревья молнии лупили в черные тучи, пропадали во тьме, напоследок успевая залить все пространство вокруг яркой вспышкой, от которой под веками вспыхивал бело-голубой неистовый свет.

Маришку вся эта цветомузыка приводила в отчаяние. Нет, она не боялась, что самолет не выдержит такой веселой карусели. Хотя, если по-честному, Вадим не смог бы сказать, чего именно она боялась. Но она сидела в своем кресле, дисциплинированно пристегнувшись, с прямой спиной и напряженными плечами, сцепив в замок руки и закрыв глаза, хотя стюардессы строго-настрого запретили всем спать и слушать музыку в наушниках. Губы Маришкины шевелились, но молитвой Вадим назвал бы ее беззвучный шепот в последнюю очередь. И вовсе не потому, что Маришка, сколько он ее знал, была неисправимой и циничной атеисткой – даже и после больницы, ведь всю эту ересь с черными кошками и взбесившимися фиалками религией не назовешь, какая к черту религия, если это придурь.

А просто выражение лица у Маришки было такое – будто самые отчетливые ее кошмары сделались явью, и тот ужас, который она сама себе выдумала, пришел к ней, встал у порога, протянул руку и улыбается. Пойдем, мол, со мной, время пришло.

Это только так говорят: никаких чудовищ не бывает – кроме тех, которые существуют в нашем воображении, думал Вадим, глядя на мучительно сведенные Маришкины брови. Наш ад мы носим внутри нас. Говорят, даже на самую малость не представляя, каково это – жить в окружении чудовищ. Попробовали бы они все.

Ты ведешь себя, как идиот, ты связался с сумасшедшей, и добро бы у тебя были хоть какие-то намерения, как-то извиняющие весь дурдом, в который ты добровольно запер себя вместе с этой истеричкой. Так мог бы сказать Вадиму любой здравомыслящий человек.

Он честно верил, что Маришка не придуривается. Но то, что с ней происходило, Вадим представлял себе чем угодно: неврозом, истерикой, продолжающейся депрессией. Но только не реальными чудовищами. И он понятия не имел, что со всем этим делать и как с Маришкой поговорить в открытую.

Он и себе-то самому не мог признаться в том, что его когдатошние страхи реальны. Потому что тогда пришлось бы с этим что-то делать. А менять устоявшуюся жизнь Вадиму не хотелось. Он давно уже усвоил, что перемены – это путь не к свободе, а к лишним утомительным хлопотам, досаде и мучениям. Все, что ни делается – все к худшему. Вот сделал он с приятелями тридцать лет назад то, что хотел – и кому от этого стало легче. А жили бы тихо – глядишь, и пронесло бы.

На пути к городу электричке предстояло преодолеть несколько туннелей – Яромер-над-Рокитной был укрыт от остального мира за горным массивом, сложенным из песчаника и известняка. Еще до поездки Вадим читал о том, как пришлось при прокладке железной дороги пробивать в горе туннели. Теперь эти туннели им предстояло проехать – все пять, один за другим, пять коротких мгновений в полной тьме, когда за окнами вагонов видны только редкие фонари в железных оплетках, да бугристые стены тоннеля.

Надо Маришку предупредить.

Вадим обернулся и замер на полуслове.

Она сидела почти в той же самой позе, что и в самолете, только глаза закрывать не стала. И переводила взгляд с одного пассажира на другого, потом дальше и дальше, и через полминуты даже привстала, чтобы увидеть тех, кто устроился в дальнем конце вагона.

— Ты что?

— Как ты думаешь, сколько здесь народу? Я насчитала девятнадцать человек.

— Зачем тебе это?

— Помолчи.

Электричка въехала в тоннель, и сделалось темно, хоть глаз выколи. Но через десять секунд вагон опять залил яркий солнечный свет.

— Считай, — велела Маришка.

Вадим с неохотой поднялся.

— Восемнадцать, не считая нас с тобой.

— Ну вот, я же говорила.

На самом деле ничего такого она не говорила, но сейчас это не имело никакого значения.

— Ты просто ошиблась в первый раз.

После того, как поезд преодолел следующий туннель, Вадим насчитал ровно семнадцать пассажиров. И заявил, что хватит с него подсчетов. Он не псих, в отличие от Маришки, и у них тут не космический корабль, с которого людям деваться некуда. Можно выйти в тамбур, перейти в соседний вагон, наконец.

Маришка смотрела на него с молчаливым торжеством. Как будто исчезновение людей в тоннелях было ее личной и несомненной заслугой.

Когда Вадим был маленький, отец как-то привез ему из поездки морскую раковину, она была большая и шумела. Ему много раз объясняли, что никакого моря внутри ракушки нет, это просто кровь шумит в ушах, но Вадим был уверен, что вот это, как раз, глупости. Почему-то с закрытыми глазами море было слышно гораздо отчетливей.

А еще ему долго снилось в детстве, что по ночам к нему приходит лев. Самый настоящий, из африканской саванны, он был рыжий и пушистый, и невероятно тяжелый, Вадим слышал, как болезненно скрипела под его лапами старенькая тахта, на которой он спал. Лев был вежливый: уходя на рассвете, он галантно через Вадима переступал. Потом лев приходить перестал – не потому, что случилось что-то плохое, а просто он решил, что с Вадима хватит, можно уже пойти защищать кого-то другого. Вадим расстраивался и скучал, потому что это был его личный лев, но раз он считал, что Вадим больше в его защите не нуждается, это было самым веским доказательством, что и лев в Вадима верил.

Когда Маришку положили в больницу, в самую первую ночь Вадим проснулся от того, что всей спиной ощущал что-то очень живое и теплое, оно было на ощупь – как верблюжье одеяло, но немного жестче. Оно тяжело вздыхало и ворочалось, устраиваясь в ногах, и даже пнуло Вадима задней лапой. Сквозь плотное одеяло тот ощутил, какие на этой лапе когти. И подумал, что если открыть глаза, хозяин этой лапы исчезнет.

Как исчез он той осенней ночью, накануне их главной битвы с чудовищами, что жили в дальнем конце двора. Там, за деревянными сараями, за забором из полусгнивших жердей, начинался заросший сорняками пустырь, где они каждое лето несли свою стражу.

Лев исчез, и некому стало Вадима защищать. А ведь он всего лишь зажег лампу, что стояла на прикроватном столике.

С электричками было то же самое, он вспомнил, как раньше родители возили его к бабушке в деревню, и по пути поезд проезжал по мосту через реку; пролеты моста были зашиты стальными листами, и когда вагоны пролетали мимо, белые иглы света прошивали темноту насквозь. Тогда Вадим старательно пересчитывал всех соседей, ему казалось, что когда поезд выедет на свет, одним человеком станет меньше.

Время шло, детство кончилось, все кругом обзавелись мобильными телефонами, и тоннельной темноте пришлось отступить: неинтересно похищать того, кто находится на свету. Иногда, по старой привычке, Вадим продолжал пересчитывать пассажиров – в электричке, в вагоне метро, в лифте, но все и всегда оставались на своих местах. Никаких чудовищ не было, только что-то качалось и поскрипывало, или ветер вдруг дышал в лицо холодным воздухом, который пах снегом.

Снегом, когда на дворе – августовская жарынь.

Это было пугающе и почему-то скучно, и тогда Вадим придумал новое развлечение. Когда поезд въезжает в темный тоннель, многие машинисты ленятся и не включают свет в вагонах. Чернота длится примерно три секунды, но можно не смотреть в экран телефона. Можно выключить его и закрыть глаза.

Вдруг на этот раз чудовище заберет именно тебя.

Стоит ли говорить, что когда электричка въехала под кружевные чугунные своды вокзала и остановилась, с шипением раскрыв двери, на перрон из того вагона, где ехали Вадим с Маришкой, сошло только четырнадцать пассажиров.

— Димыч, а давай напьемся?

При этих словах Вадим растерялся.

Во-первых, от того, что никогда в жизни Маришка не называла его так.

А во-вторых, где могут напиться два порядочных человека посреди глубокой ночи в чужом городе? Гостиница, в которой они остановились, — простая, без изысков в виде лобби-бара и прочих атрибутов буржуйской жизни. Никакой тебе клубники с шампанским в номер… а жаль.

Конечно, можно было выйти на улицу и пойти просто так, куда глаза глядят. С хорошей вероятностью, рано или поздно они наткнулись бы на какой-нибудь бар. Во всяком случае, в любом другом городе это правило бы непременно сработало. Но Яромер-над-Рокитной слегка отличался от обычных городов. Туристов тут, похоже, вообще не замечали, а когда давали себе труд обратить на них внимание, считали чем-то вроде надоедливых мух: покружат и отстанут. Еще жизнь свою из-за них перекраивать? Нет уж, дудки. Так что, как Вадим успел убедиться за предыдущие два дня, кафе и бары здесь закрывались самое позднее в десять вечера, магазины и того раньше, в семь пополудни граждане дисциплинированно спешили в костел к вечерней мессе, после чего так же дисциплинированно ужинали и укладывались спать.

Ну, могли еще посидеть с полчасика на крылечке или на заднем дворе, любуясь на закат – в виде исключения и если погода позволяла.

Он попытался донести до Маришки свои соображения насчет культурного досуга, но Маришка не оценила. Вместо ответа она поставила перед Вадимом пузатую темную бутыль. Кажется, это был коньяк. Десятилетней выдержки, не меньше.

— Димыч, ты вечно все усложняешь. Открывай, и хватит терзаний.

— Где ты это взяла?

— С собой привезла. Представь себе, я мечтала напиться с тобой еще год назад.

— И предаться разврату.

— Ди-имыч!..

— Нет, я серьезно.

— И я серьезно. Я привезла эту бутылку в собственном чемодане. Внутри – самый настоящий «Реми Мартен». Мне подарили ее, когда я ушла с кафедры. Уже потом, после скандала, после больницы. Они все вдруг так расстроились… словно бы и не травили меня никогда в жизни. А ты же знаешь, как я ненавижу эти прощальные вечера, все равно, что кошке хвост по частям резать…

— А зачем кошке вообще резать хвост?

— Димыч, ты издеваешься надо мной, что ли? – Маришка поставила на низкий журнальный столик два стакана, рядом сахарное печенье в нарядной жестяной коробке, и для полноты картины – остатки шоколадки в помятой фольге, эту самую шоколадку они так не осилили в аэропорту. – Если ты хочешь спросить, не всучил ли мне кто эту бутылку в подарок в этом идиотском городе, — то нет, не всучил. Я еще не такая дура, как это может показаться на первый взгляд. Так что давай, разливай, и дело с концом. Я напьюсь и усну под столом, а ты потом отнесешь меня в кроватку.

— Почему ты говоришь мне «Димыч»?

— Потому что я устала говорить тебе «Вадим». Могу я устать за столько лет?

***

Яромер-над-Рокитной оказался странным городом.

Здесь было мало туристов – если не сказать, что не было вообще. И когда Вадим с Маришкой после осмотра главной достопримечательности – замка какого-то там не то короля, не то маркграфа – забрели в первую же попавшуюся кафешку пообедать, им там обрадовались, будто родным. И принесли целую гору еды. Сперва горячие булочки с оливковым маслом, потом какой-то мудреный салат, потом чугунную сковородку размером с тележное колесо; на ней скворчала огненная яичница со шпикачками, ветчиной, помидорками и крошечными нежно-зелеными оливками. И когда подали десерт, Маришка жалобно предположила, что не сможет встать из-за стола.

А ведь они заказали только кофе, пиццу и специально для Маришки – чашку бульона с булочкой и яйцом.

С ужином повторилась примерно та же история.

На завтрак в гостинице консьержка принесла им в номер уставленный всякой снедью поднос, на котором верхом роскоши и разврата смотрелась плетеная из соломки корзиночка с малиной. Ягоды были стыдливо укрыты бумажной салфеткой с резными краями. От булочек поднимался пар, ветчина, сыр и овсянка были безупречны, как будто Вадим с Маришкой забронировали номера не в средней руки хостеле, а в президентском номере пятизвездочного отеля. А, и еще стеклянный стаканчик с огненно-рыжей настурцией.

Вадима всегда бесило это слово. «Настурция». Подумать только!

К обеду Маришка, пряча глаза, призналась, что боится идти в кафе, предложила купить в булочной пару плюшек, а в разъезжающей по улице тележке – пару стаканчиков кофе, и уж так как-нибудь дотянуть до ужина, который, разумеется, они накроют прямо в номере. Но им опять не повезло.

Было такое впечатление, что их знают в лицо все: от официантки в первой попавшейся кавине до директора картинной галереи. И все как один стараются накормить. Или дать еды с собой.

В этом было что-то ненатуральное, неправильное – и страшное.

Поневоле вспоминалась книжка про путешествия Нильса с дикими гусями и бедняга Мартин, которого поймали, заперли в сарае и принялись кормить на убой. Чтобы, значит, как раз к Рождеству…

Неудивительно, что он так перепугался, увидав Маришкин коньяк.

— Надо как-то пережить еще четыре дня. Что у нас там по плану? В картинной галерее мы были, в музей паровозов я, пожалуй, не пойду – что я, паровоза не видал? Вот свечная мастерская – самое то. Знаешь все эти свечки, такие резные, многоцветные, слоистые…

— Ой, нет. Там вторым пунктом экскурсии фабрика, где вручную делают шоколад. Если у них те же повадки, что и у остальных тут, я умру от диабета. Ты способен привезти мой хладный труп на родину? Учитывая все шпикачки, булочки и прочие крем-супы, это будет тот еще подвиг…

Они лежали рядом на широченной кровати и смотрели, как по потолку комнаты бродят рыжие тени от фонаря рядом с гостиничным крыльцом. Лежали плечом к плечу, голова к голове, и Вадим ощущал на своей щеке тепло и запах Маришкиного дыхания. От нее не пахло коньяком.

От нее пахло яблоками.

— Ты мне не ответила. Почему ты так меня называешь?

Маришка приподнялась на локте, и в полутьме Вадим увидел ее лицо. В эту минуту оно было похоже на венецианскую маску – освещенное неестественным уличным светом, перечеркнутое тенями веток и листвы, с черным ртом и черными провалами глаз.

— Воронич, ты совсем дурак? – спросила Маришка очень тихо. — Мы знакомы десять лет, а ты так ничего и не понял?

Когда оказываешься в заложниках у собственной идеи, всегда испытываешь, по меньшей мере, неловкость. Мол, как это так случилось? Вот я, такой замечательный, умный, прозорливый, так все хорошо придумал, а идея обернулась если не полным пшиком, то, по крайней мере, вовсе не тем, чего ты ждал. И теперь у тебя есть два выхода: признать, что ты облажался по полной программе, и начать как-то выбираться из ситуации, или продолжать в том же духе, наивно полагая, что своими усилиями ты сможешь все как-то улучшить и исправить. Второй вариант, конечно, тупиковый, а на первый, как правило, не хватает мужества.

— Штирлиц, как никогда, был близок к провалу, — хихикнула Маришка, укрываясь подушкой, чтобы в нее не полетела мандаринка, приложенная заботливой консьержкой к завтраку в виде комплимента. — А ведь я тебе говорила, Димыч. Сиди дома, не езди никуда. Нет, кричал ты, собирайся, поехали! Как будто можно убежать от собственной жизни. Давай, еще спой мне про магическое мышление, у тебя ловко получалось.

— Про что-о?

Маришка перевернулась на спину, задумчиво обняла подушку и уставилась в потолок. По лицу ее было не понять, серьезна она сейчас или издевается.

— Ну, помнишь, ты любил задвигать про то, как это плохо, когда ты пытаешься взять на себя контроль над собственной жизнью, сразу весь, без остаточка, и назначаешь всякие внешние приметы признаками этого контроля. Проедет по улице подряд три красных машины — получу пятерку на экзамене. Что-то вроде того. Только, понимаешь, Димыч, какая штука. Никакого контроля собственной жизни не существует. Не говоря уже о чужой. Я не способна контролировать тех, кто дышит мне в затылок. Каждую минуту. И ты не способен. Хотя, как ты знаешь, я честно пыталась. Да, именно таким способом. У меня не получилось. И теперь мы, конечно, можем попытаться сделать вид, что их нет, но от этого они не исчезнут.

В ярком солнечном свете майского утра думать о каких-то мистических ужасах решительно не получалось. Как бы Вадим ни хотел обратного.

— А еще мы можем позавтракать и пойти гулять, — он решительно разломил свежайшую булочку и принялся намазывать ее творожной пастой. — На свечную фабрику мы постановили вчера не ехать, потому что ты побоялась натрескаться конфет во втором пункте программы. От музеев меня тошнит, парки навевают тоску. Слушай, пойдем на местную барахолку.

— Будем играть в антикваров?

— И это тоже. А заодно посмотрим на тех, кто, как ты выражаешься, дышит тебе в затылок. Ты же не думаешь, что я и дальше готов им это позволять?

Маришка, глядя Вадиму в глаза, спокойно приняла из его рук чашку с какао. Вздохнула.

— А знаешь, Димыч, чего я боялась больше всего? Что ты начнешь извиняться за вчерашнее.

Хотел бы он, пускай даже на минуточку, представить себе, как это могло бы быть — извинения за вчерашнее. То есть вот просыпаются они, разжимают тесно сплетенные руки и ноги, потом, стараясь не глядеть друг другу в глаза, идут в ванную и чистят зубы, не поднимая глаза к зеркалу, чтобы, не дай бог, не столкнуться взглядами. Потом так же синхронно возвращаются в комнату, допивают оставшийся с вечера коньяк с апельсиновым соком, и тут Вадим убийственно серьезным голосом приносит, значит, свои извинения. Мол, пьян был, простите-извините, больше не повторится. Маришка кивает, чокается с ним в знак примирения стаканом из толстенного стекла — и дальше они живут, как жили.

Без всех этих глупостей.

Потому что то, что случилось с ними вчера, вовсе не делает человека сильней.

Напротив, оно превращает его в самую уязвимую на свете мишень. И дальше все будет только хуже.

Десять лет он не позволял себе даже думать об этом.

С самого начала, с того невообразимого момента, когда Маришка подошла к нему, сидевшему на подоконнике в университетском коридоре, Вадим был железно убежден: ни за каким чертом он Маришке не сдался. Она, столь ловко и безоговорочно установившая над ним опеку, больше похожую на военный плен, вела себя так независимо и гордо, что он сдался, еще даже не начиная сражения.

И все эти годы, ловя на себе Маришкин внимательный и будто чего-то ждущий взгляд, Вадим даже представить не мог, чего на самом деле она от него хочет. Тем более, что потом Маришка отлично научилась притворяться.

Видимо, это самое притворство двигало ею, когда она меняла своих кавалеров — одного за другим, как перчатки, легко и без терзаний, и когда выходила замуж, и когда решила, что раз уж ничего не получается, стоит попытаться увлечь себя научной карьерой...

Господи, она так нравилась ему. Когда была рыжей и взбалмошной студенткой, и потом, когда постриглась под ежик и выкрасила волосы в орехово-черный цвет. Она нравилась ему всегда, и он так хотел для нее свободы, и предоставил право решать самой… два гордых и независимых идиота, выбросивших на помойку по десять лет жизни каждый.

Наконец-то выучивший под строгим Маришкиным присмотром и алгебру, и геометрию, и даже математический анализ, Вадим хорошо усвоил простую аксиому: параллельные прямые, лежащие на одной плоскости, не пересекаются.

И вот, пожалуйста, “снова, Сидоров, тебе двойка”. Две абсолютно параллельных прямых, лежащие на одной кровати в номере одной из гостиниц странного города Яромер-над-Рокитной, пересеклись так, что нечем стало дышать.

Может быть, все дело в том, что они оба вдруг оказались свободны и предоставлены сами себе? Не было никаких условностей, привычных и от того сковывающих обстоятельств. Дом-работа-дом… все это растворилось, и остался только готический и похожий на игрушечный ларец город, и страшная сказка. Тут-то и выяснилось, что это и есть самое страшное, что с ними могло приключиться.

Потому что как теперь быть со всей этой сумасшедшей любовью, ровным счетом непонятно.

Глава 3

Добраться до «Летучего рынка» — так называлась барахолка в городе Яромер-над-Рокитной — оказалось проще простого. В двух кварталах от гостиницы Вадим с Маришкой сели на трамвай и долго ехали через весь город, до самой конечной остановки. Ехать было весело, обшитый новеньким лаковым деревом вагон мягко покачивало, заливисто тренькал звонок на поворотах и стрелках, в окна лезли молодой зеленью то липы на бульварах, то сумрачные тополя, то каштаны махали бело-розовыми свечками. Стекла отражали умытый, яркий, словно в туристическом буклете, город: дома, магазинные вывески, глухие арки дворов, заплетающий чугунные створки ворот шиповник… мальчишки, внезапно перебегающие улицу, гонящие перед собой оранжевый футбольный мяч… Вот проехала тележка с мороженым, остался позади фонтан, растворились в зелени бульваров мамочки с колясками, и невесомо тронул душу внезапный и тонкий звук скрипки из распахнутого окна. Краем глаза Вадим успел заметить, как колышется там на окне тюлевая занавеска, превращая чей-то рутинный урок в нежную тайну…

Город был настоящий — и словно бы нет, потому что Вадим достоверно знал: не бывает на свете такой идиллии. Разве только в книжках.

Однако же, смотреть на это было приятно. Тем более, что ни туннелей, ни темных подворотен, ни даже тесных и сумрачных переулков на их пути не попадалось. Все было ярко, солнечно, прозрачно.

Только однажды Вадим напрягся. На центральной городской площади в вагон вошла лоточница с плетеной коробкой, доверху полной леденцов, хрустящих кукурузных шариков в шуршащих пакетах, сладкой ваты в картонных стаканчиках и прочей такой же белиберды, который обыкновенно торгуют в детских парках. Должно быть, лоточница с первого же взгляда признала в Вадиме с Маришкой туристов, а туристов в каждом уважающем себя городе принято баловать.

Но когда она протянула Маришке огромный полосатый леденец на палочке, Вадим подумал, что сейчас с ней случится истерика. Маришка смотрела на конфету, как на гадюку, и было видно, что еще секунда — и случится совершенно безобразный скандал.

— Димыч, что с ними такое? Разве мы выглядим умирающими от голода? Почему они все лезут к нам со своей едой?

У него не было ответа. Но одно он понимал четко: если на «Летучем рынке» хотя бы один человек пристанет к ним с угощениями, будет плохо. Так плохо, что хоть из города беги.

Нет, если честно, он сбежал бы сию минуту. Прямо вот не раздумывая, и черт с ним, с испорченным отпуском. Потому что, сдается ему, есть во всем этом какой-то подвох.

Только они с Маришкой не в силах его распознать.

А хорошо бы уже.

Этим утром, мучимый все теми же предчувствиями и подозрениями, Вадим, пока Маришка полоскалась в ванне, спустился на рецепцию и попытался узнать у гостиничной барышни, могут ли они улететь домой сегодня или хотя бы в ближайшие два дня. Билетов, разумеется, не было: праздники, самый разгар сезона. Предсказуемо, но обидно.

Говорить об этом Маришке Вадим, конечно же, не стал.

Они вышли на конечной остановке и оказались на станции пригородной электрички, той самой, на которой они приехали сюда несколько дней назад.

Шелестела под ветром прозрачная листва кленов и лип, скользили по земле кружевные тени. Пахло сладостями и чем-то еще — трудно выразимым, чем пахнут только старые вещи, много лет пролежавшие взаперти, в сундуках и шкафах.

По виадуку высоко над головами унеслась с грохотом и лязгом электричка.

— Ну-с, приступим, — преувеличенно бодрым голосом заявил Вадим.

И они пошли.

Божечки, чего тут только не было!

Про книжки и речи не шло, тут Вадим сразу дал себе честное-пречестное слово даже названий не читать, не то что брать в руки. Иначе его багаж не примет ни одна авиакомпания, а домой попасть все же, в конце концов, хотелось. Но что делать с прозрачными, будто бутон цветка, чашками, с дымчатыми и слегка лиловыми от старости бокалами, кувшинами и подсвечниками, с портсигарами, столовым серебром, куда девать древние, как мамонты, фотокамеры и патефон с надтреснутым голосом…. Вадим решительно не представлял.

Его хватало лишь на то, чтобы идти и любоваться. Брать в руки, рассматривать на свет, облизывать глазами солнечные стеклянные леденцы. И думать, что, кажется, он ошибся в своих подозрениях. Никаких чудовищ нет. Ни здесь, ни где-либо еще.

Никто не исчезал в вагоне электрички, зря цвела, как сумасшедшая, фиалка в Маришкиной квартире.

И с ним самим тоже никогда и ничего не случалось. Все прозрачно, светло и понятно.

И как славно было бы, если бы нелепый вопрос про то, что случилось на самом деле с Маришкой – про себя-то Вадим все отлично знал! – выветрился из его головы навсегда.

— Смотри, Димыч, какая штука, — восхищенно ахнула Маришка. И наклонилась, чтобы взять со старого покрывала, заменяющего собой прилавок, отлитую из зеленого стекла дудочку. — Как ты думаешь, она настоящая?

Разумеется, настоящая, тут же возмутился продавец. Такой классический старьевщик, в балахонистом брезентовом плаще, в надвинутой до самых клочкастых бровей мятой фетровой шляпе. И протянул Маришке эту самую дудочку. Пускай барышня попробует, какой звук. Чистое серебро. И стоит недорого.

— Мы не станем это покупать.

Маришка тут же насупилась. Как будто у нее отняли любимую игрушку. Хотя прежде Вадим никогда не замечал за ней пристрастия к подобным штукам. Даже напротив. Маришка славилась чрезвычайной брезгливостью, и взять в руки вещь, которая до нее принадлежала неизвестно кому, была способна разве что в страшном сне.

Наверное, это именно он и был — страшный сон.

Потому что она вцепилась в эту стеклянную дудку, как в дорогого друга; сперва долго рассматривала, только что не облизнула, а потом, на мгновение лишь помедлив, поднесла ее к губам.

Звука Вадим не услышал. Но выражение лица у Маришки сделалось странным. Как будто она сама не поверила тому, что получилось.

— Димыч, попробуй.

— Вот еще!

— Попробуй, тебе говорят, — с нажимом сказала Маришка. Вадим с тревогой заглянул ей в лицо. Сказать, что Маришка была напугана — значит, ничего не сказать. Она была ошарашена до глубины души.

Господи, что может быть такое в дудочке из зеленого стекла.

Вадим поднес ее к губам, легко дунул.

И сейчас же услышал, как далеко-далеко, за городскими валами, из зеленой травы на стеклянный серебряный звук подняло голову чудовище. И нашло их взглядом, и жадно втянуло ноздрями сладкий весенний воздух, и потянулось сильным телом и расправило крылья, готовое к охоте.

***

— Самолетов нет, я узнавал. Ни на завтра, ни на любой из дней до конца этой недели.

— А если поездом? – Маришка подняла от чемодана несчастные глаза.

— Поездом мы будем ехать трое суток. А это две пересадки. И неизвестно, возьмем ли мы билеты, потому что здесь, если ты не знаешь, все поезда – проходящие. Но если хочешь, можем попробовать автобусом.

Маришка с силой упихнула в чемоданные недра свои парадные босоножки, подергала молнию, налегла коленом на крышку. Молния закрылась, но через пару секунд бессовестно раззявила пасть. Маришка только крякнула с досадой.

— Димыч, ты так говоришь со мной, словно это только мне непонятно за каким лядом приспичило все бросить и вернуться домой. Как будто это я одна видела…

В том-то и дело было, что – не одна. Но до сих пор, хотя прошлло уже несколько часов, Вадим боялся признаться себе самому: все, случившееся с ними на “Летучем рынке”, было на самом деле. Не галлюцинация, не сон – они оба слышали серебряный звук, который родился из зеленого стекла, и видели то, что видели.

И еще – в том, что он видел, было что-то настолько знакомое, но он никак не мог вспомнить, что именно, и от этого накрывало еще большим ужасом. Так бывает, когда понимаешь: еще чуть-чуть, и вспомнится, и как после этого жить тогда вообще. Главное – не сделать последнего, решающего шага. Остановиться над самой пропастью.

— Димыч, ну как ты не понимаешь. Дело не в том, чтобы вернуться домой. – Маришка снова оседлала чемодан. -- Дело не в том, чтобы просто уехать. Уехать, но не важно – куда. Или к кому. Важно – от кого и откуда. Поэтому лично мне подойдет даже детская колясочка. Которой у нас, между прочим, нет.

В любой другой ситуации от упоминания “детской колясочки” Вадим бы смутился. Но сейчас Маришка смотрела на него ясными глазами, так строго и невозмутимо, что против воли хотелось отвести глаза.

— А ты точно уверена, что тебе необходимо это барахло? Я что-то не слышал, чтобы люди давали деру со всеми манатками.

В том, что они занимаются именно этим – поспешным бегством, — Вадим ни минуты не сомневался. В ответ Маришка только вздохнула, оставила в покое многострадальный чемодан и задумчиво огляделась по сторонам.

Это выглядело так, словно она заставляла себя признать: ничего из того, что она только что проделала, на самом деле – не нужно. Пыталась осознать: перед лицом надвигающейся опасности все привычные ценности исчерпали себя; теперь предстоит жить совсем по иным законам. По каким именно – Вадим понятия не имел.

Зато Маришка, кажется, соображала очень хорошо.

Ногой отпихнула она громоздкий, похожий на средних размеров бегемота, чемодан – Вадиму автоматически вспомнился детский стишок про барыню, которая сдавала в багаж диван и прочее имущество, включая миленького щеночка, — и вихрем пронеслась по номеру.

Вадим следил, как в Маришкином рюкзачке исчезают расческа, кусочек мыла в гостиничной упаковке... Потом за ними последовала сухая веточка странного кустарника, которую подруга дней его суровых подобрала на площади у фонтана в первый же день их пребывания в Яромере-над-Рокитной. Туда же Маришка бросила и осколок стекла – прозрачный, покрытый серебряной амальгамой с одной стороны, он был бы зеркалом, если бы имел плоскую поверхность, но он был округлый, будто отколовшийся от старинного сосуда. Еще в рюкзачок отправился невнятный серый камушек, таких полно на обочинах любой дороги, но про этот Вадим совершенно точно знал, что Маришка нашла его в луже у крыльца их родного дома, когда садилась в такси. Тогда она еще, помнится, споткнулась и ссадила до крови ладонь, и он протянул ей платок и ворчал, что она занесет себе в рану заразу, если не перестанет подбирать на улице всякий хлам.

— Все, — с удовлетворением заявила Маришка и взялась за дверную ручку. – Пошли, Димыч. Что надо, у нас уже есть, а прочее все равно не поможет.

Двери гостиничного номера Вадим запирать не стал – какой в этом прок.

Они спустились по черной лестнице и оказались сразу посреди улицы. Опускались легкие, как будто лиловые, сумерки, и город в них выглядел умиротворяющим и сказочным, но Вадим совершенно четко знал: это ложное спокойствие. Покрытая ярко-зеленой ряской поверхность трясины, которая для неопытного путника представляется мирной лужайкой.

— И куда дальше? – спросил он.

Маришка беззаботно пожала плечами.

— Понятия не имею.

Она ткнула опешившему от такого заявления Вадиму свой рюкзачок и, сунув руки в карманы просторного джинсового сарафана, зашагала по улице. На Вадима она не оглянулась – как будто была совершенно уверена в том, что он последует за ней следом.

Еще бы, она не ошиблась.

***

Пустые трамваи, колодцы дворов, в которых настаивается, набирая с каждой минутой все больше синевы, прозрачное апрельское небо, полные невозмутимых котов и сердитых дворников подворотни – здесь нельзя останавливаться, беги, впечатывай в брусчатку шаги, не стой, не думай о том, что будет не только завтра – даже пять минут выглядят слишком большим сроком…

Все это время Вадиму казалось: он не выдержит, вот сейчас упадет на лавочку в городском сквере, загнанно глотая холодный воздух запаленным ртом. Маришка же двигалась так, будто наконец попала в естественную среду обитания. Она была похожа на рыбу, которую всю жизнь заставляли передвигаться по суше, да еще и требовали ловкости и быстроты, а потом по недосмотру сунули в воду. Вот тут-то и выяснилось: это именно то, что нужно для жизни. Все эти ее умирания, недомогания, медлительность, ощущение, как будто перед каждым шагом она решает сложнейшую математическую задачу и от правильности решения зависит, двинется ли она дальше – все это оказалось мифом, бредом воспаленного сознания. Откуда она знала, куда свернуть – налево или направо, в каком переулке окажется выход, а где будет тупик – Вадим представления не имел.

Но ее словно вело что-то. Некий невидимый, встроенный внутрь головы компас, Вадим просто видел, как дрожит его намагниченная алая стрелка. Только не на север она указывала – а в место, где они смогут быть в безопасности.

Уже совсем стемнело, когда они очутились на вокзале. Здесь горели желтые шары фонарей, масляно блестели в ямах путей стальные рельсы, и в туманном воздухе гулко разносились звуки; прибытие и отправление поездов объявлял хорошо поставленный женский голос, и эхо его отдавалось в самых дальних закутках, но нельзя было разобрать ни слова.

Возле кофейного автомата Маришка сунула Вадиму горсть мелочи и велела купить пару стаканчиков кофе. На самом деле, он быстро это понял, она хотела остаться в одиночестве. Как будто смущалась того, что собирается проделать дальше.

Когда он вернулся, прижимая к груди два картонных стакана – один с эспрессо, а второй с коричным латте, как Маришка любила – она ждала его, прислонившись к мраморной колонне. У ее ног лежали несколько перевязанных бечевкой газетных пачек, разлохмаченные страницы рвались наружу.

— Где ты разжилась этими сокровищами?

— Ограбила газетный киоск. Разве не видно?

— И зачем они нам? – Вадим присмотрелся. Газеты были даже не вчерашние – прошлогодние, никак не меньше.

— Сейчас узнаешь, — объявила Маришка. Спровадила в урну пустой стаканчик из-под кофе и кивнула на пачки: в ее понимании, нести их должен был Вадим, с нее хватит и того, что она их добыла.

Они вышли из зала ожидания и оказались на перроне, под ярким светом фонарей, от которого ямы путей казались еще более черными и бездонными. Газеты Вадим нес с собой, пухлые пачки шуршали и терлись о джинсы при ходьбе, отчего Вадиму казалось, будто их с Маришкой преследует крысиная стая. Сейчас обернешься и увидишь, как горят в темноте сотни пар маленьких злобных глазок.

Но когда он оглянулся – почти у самого края перрона, — то увидел наплывающий из темноты малиновый свет прожектора и услышал утробный густой гудок.

Газеты он отдал проводнику. И тот принял их так, как будто это и была самая что ни на есть настоящая плата за проезд. Вадим не удивился: если весь мир сошел с ума, стоит ли тратить силы? Проще принимать все как должное. За путешествие в несуществующем поезде пассажиры расплачиваются прошлогодними газетами. Что может быть естественнее.

Но поезд определенно существовал. Мало того, войдя в вагон и поглядев на деревянные лавки, круглые светильники под потолком, закрытые дерматиновыми шторками окна, Вадим совершенно уверился в том, что они с Маришкой попали в ту же самую электричку, в которой и приехали в чертов Яромер-над-Рокитной. Сейчас состав тронется от вокзала, и через полчаса вползет в первый на своем пути туннель.

И если в прошлый раз после каждой вспышки темноты в вагоне становилось на одного человека меньше, то теперь что, пассажиры начнут возникать из ниоткуда?!

— Не закрывай глаза.

— Что? – удивился он. Лампы в вагоне понемногу тускнели, это означало, что поезд приближается к туннелю. Сейчас станет совсем темно, машинисты ленятся включать свет поярче, все равно никто не боится, все смотрят в экраны своих телефонов, и только Вадим, как дурак, плотно смеживает веки, чтобы не видеть того, что, на самом деле, видеть должен.

— Не закрывай глаза, — повторила Маришка.

И днем, и ночью в поездах действуют одни и те же законы. И нет никакой разницы, настоящие это поезда или те, которые, по особой прихоти пассажиров, вынырнули из позавчерашнего дня.

Гаснет свет. Глуше и дробней стучат вагонные колеса: так каменное дно туннеля отзывается поющим от напряжения рельсам. Тьма продлится ровно три секунды.

Все твои чудовища с тобой. Не закрывай глаза.

Он напряженно таращился в темноту, которая, как назло, не желала быть ни черной, ни бархатной; напротив, она была наполнена золотыми крутящимися точками, спиралями и колесиками – всей той дребеденью, которая крутится под веками, если перед тем долго смотреть на яркий, очень яркий свет.

Сердце бухало размеренно и гулко, так, чтобы он наверняка смог отсчитывать секунды. Один удар, второй…

И тогда он увидел.

Глава 4

Когда Вадиму было лет семь, родители вдруг стали отправлять его на лето к бабке. Бабка жила в маленьком городке где-то на западной окраине страны; деревней его назвать было сложно, скорей – поселок, не слишком многолюдный, но все же и не захолустье.

Городок был застроен невысокими двухэтажными домами – с толстенными стенами, сдвоенными полукруглыми окнами и высокими крышами. В каждом доме было по четыре квартиры, каждому жильцу полагалось по небольшому клочку земли. На этих грядках и бабка, и соседки все до одной выращивали всякую дребедень: кто цветы, кто рассаду на продажу, а некоторые ухитрялись договориться с бесхозяйственными соседями, захапать все участки и засеять их кто клубникой, а кто и вполне серьезной картошкой.

Улица, на которой стоял бабкин дом, была в городке последней, сразу за ним начинался пустырь, каждое лето зарастающий пустозельем. Лебеда и полынь вымахивали выше человеческого роста, и никому в голову не приходило соваться в эти непролазные джунгли, даже бездомные псы не забредали на этот пустырь, что уж говорить о взрослых.

В этой лебеде они и жили.

Вытаптывали посреди зеленого моря тропинки, выпалывали руками небольшие площадки, строили там из картона и оставшихся с зимы ломких, полых внутри сухих стеблей конского щавеля домики. И с утра до вечера играли там в обычные игры: девчонки в “дочки-матери”, в “больницу” да в “магазин”, мальчишки – понятное дело, в “разбойников” да в “разведчиков”.

Взрослые не вмешивались. Во-первых, все были заняты работой и домашним хозяйством, во-вторых – поди разыщи в травяной непролазной чащобе свое дитятко.

Потом эта забава перестала быть игрой и сделалась просто – жизнью. Уходили в лебеду с раннего утра, брали с собой кто пирожки, кто печенье с конфетами, сидели в домиках, играли в шашки и домино, читали книжки, просто валялись и таращились в выцветшее от жары небо.

И – готовились к войне.

Вадиму понадобилось достаточно много времени, чтобы сообразить: весь этот немудрящий, просто устроенный быт, с его спокойным течением, разбавленным редкими праздниками, полный самостоятельности и неторопливого спокойствия, есть не что иное, как подготовка к катастрофе.

Именно за этим принесенную из дома еду сортировали, и то, что могло пролежать подольше, прятали. По этой же причине слишком внимательно исследовали все сокровища – от книг до стеклянных цветных шариков; шарики, кстати, считались крайне ценной штукой, почти непобедимым оружием.

За тем же самым были и часовые, выставляемые на границе пустыря и обитаемых улиц, а заодно и там, где пустырь плавно перетекал в изрытый оврагами луг, за которым стеной стоял лес. В лес не ходили никогда – не потому, что боялись, а просто что там делать, если и на пустыре хватало хлопот.

Так проходило лето, наступал сентябрь, лебеда начинала увядать, становилась жухлой и облетала, и пустырь утрачивал свое летнее очарование.

Весны ждали – как чуда. Даже Вадим, поначалу ездивший к бабке с превеликой неохотой, с первыми апрельскими островками травы, с одуванчиками, вдруг высунувшими голову на пригреве у кирпичной стенки, делался сам не свой. И начинал ждать лета – с замирающим сердцем, как ждут и боятся выпрыгивающего из расписной шкатулки чертика. Кто его знает, в какой именно момент развернется невидимая глазу пружина, и не окажется ли чертик настоящим.

Потом он запретил себе вспоминать и успокоился. Остались глупые суеверия, которых он демонстративно не придерживался и старательно делал вид, будто все это ерунда. Какие такие черные кошки, пустые ведра, разбитые к несчастью зеркала. Но в первые несколько лет после того, как все случилось, старательно ложился спать только с включенной лампой, а весну вообще ненавидел, и к бабке тоже не ездил больше никогда. Просто не мог представить, что снова окажется этом доме, в тесном, переделанном из кладовки в комнату, закутке, на жестком топчане с набитыми сеном матрасом и подушкой. И луна будет светить сквозь перекрестье рам в маленькое оконце под самым потолком, заливая все вокруг неестественным бело-голубым светом. А потом вдруг сделается очень темно, но уже спустя несколько секунд, когда привыкнут глаза и тьма превратится в разбавленные водой чернила, он увидит, как в оконную раму стучит огромная, нечеловеческая рука – скрюченные узловатые пальцы, когти, выступающие, будто увенчанные шипами, как у драконов на картинках в книжках, костяшки…

Примерно неделю Вадим честно думал, что ему просто приснился кошмар. Пока не рассказал об этом приятелям по играм на пустыре. И оказалось, что он единственный из всей компании, кто не знает ровным счетом ничерта.

Вот тогда-то ему и поведали всю правду.

Блин, уж лучше бы и дальше скрывали.

***

Частый перестук вагонных колес. Тьма, взрывающаяся цветными и яркими огнями – буквально на долю секунды, чтобы через мгновение вновь залить все вокруг прозрачным, иссиня-черным туманом. Сквозняк, касающийся лица ледяными невесомыми ладонями. Пахнет далекой речной водой. Это мост, железное кружево ферм, стальное полотнище реки.

Пролетающий мимо фонарь смотрит мертвенным оком, вновь темнота – и в ней возникает, приближается к вагонному стеклу то самое лицо. Принадлежащее не человеку и не зверю, невозможное, светящееся изнутри гнилушечьим зеленоватым светом. Прикладывает к губам крючковатыми пальцами дудочку из зеленого стекла – и ты понимаешь, что это же лицо смотрело на тебя много-много лет назад, из зарослей лебеды на пустыре.

Прошло столько лет.

Теперь оно пришло за своей законной добычей.

***

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал Вадим, когда электричка вынырнула из очередного тоннеля и в вагоне снова зажегся свет. – Очень серьезно поговорить.

— Димыч, ты что? – спросила Маришка обеспокоенно и пристально взглянула ему в лицо. В ее глазах все еще качались отражения далеких фонарей, короткие темные волосы растрепались и торчали в разные стороны, на щеках горели лихорадочные пятна. Она потянулась, чтобы ладонью потрогать Вадимов лоб. – Ты заболел?

— Подожди! – он оттолкнул ее ладонь. – Скажи мне сейчас одну вещь. Только честно. У тебя в детстве был заросший пустырь, за которым жило чудовище? Ну, я не знаю, как сказать…

— Красная рука, черная простыня… — Маришка хихикнула в кулачок. – Димыч, ты определенно заболел. Как жаль, что мы не можем прямо сейчас оказаться дома. Или в гостинице. Я бы дала тебе горячего чаю, и тебе стало бы легче.

— А лучше крысиного яду. Я тебя серьезно спрашиваю.

— Димыч!

— Ты что, дура?! – заорал он, потому что не в силах был выдерживать дальше ее идиотский тон заботливой курицы. – И не делай вид, будто не понимаешь, что это все взаправду! Мы с тобой трясемся в этом дурацком поезде, мы убегаем от непонятного чудовища, у тебя в рюкзаке мыло, расчески и какие-то чертовые камушки, и ты уверена, что это нас спасет, а сама притворяешься, что ничего не происходит! Я тебя спрашиваю – было или не было?! Это что, так тяжело – просто взять и ответить?!

Поезд, между тем, нырнул в очередной тоннель, свет в вагоне мигнул и почему-то не погас, и Вадим был готов проклясть все на свете. Он так надеялся на несколько секунд темноты: получить передышку, чтобы успеть прийти в себя, и когда туннель кончится, можно будет сделать вид, что ничего не случилось.

Если бы Маришка спросила его, он не смог бы сказать, в какой момент ее личный психоз сделался для него не просто депрессией, про которую так любят писать в гламурных дамских журналах. Когда барышня вдруг томно закатывает глаза, окукливается в пушистый плед на диване и беспрерывно хлещет какао из глиняных огромных кружек… Ну уж так и быть, Вадим даже был готов поверить в ту депрессию, которая про серотонин и все такое, и в мощи малой психиатрии тоже нисколько не сомневался.

Он, проживший со своими личными чудовищами столько лет, просто не мог позволить себе поверить, что ее чудовища – реальны. Тогда пришлось бы признать реальность и своих собственных.

Как бы он жил с этим?!

— Нет, — сказала Маришка. – Пустыря с чудовищами не было. Но была электрощитовая.

***

Когда Маришке стукнуло шесть, ее родители с какого-то перепугу решили, что ребенка надо приучать к обществу. Социализироваться, называла это соседская бабка, и это слово представлялось Маришке жирной черной гусеницей. Соседскую бабку она ненавидела – громко и деятельно, а родители, с виду не поощрявшие такое отношение, на самом деле втайне Маришку поддерживали.

С этой бабкой вообще было непонятно. То она бывала чопорна и строга, носила глухие платья и деловые костюмы, а то вдруг превращалась в обычную пожилую тетушку, могла угостить карамелькой и вообще была не против, чтобы Маришка каталась по перилам в подъезде и вместе с компанией мальчишек гоняла во дворе мяч. В чем заключалась причина таких перемен, никто долгое время не понимал, пока однажды Маришка, возвращаясь из булочной и задумчиво обгрызая свежую горбушку с “кирпичика”, не встретила обеих бабок разом.

Так и выяснилось, что на самом деле это вовсе не “доктор Джекил и мистер Хайд” в бабушкинском обличье, а две сестры, при этом та, которая “мистер Хайд” – учительница младших классов, давно вышедшая на пенсию.

Так что ее ворчание про социализацию было, как раз, понятно.

Маришку определили в детский сад, сразу в подготовительную группу. Сад располагался совсем рядом с домом, всего лишь гаражи да мусорку обойти, или можно напрямик, если через гаражи перелезть, и Маришка этим лазом часто пользовалась.

И все шло отлично примерно пару недель – до августа. Тогда она с приятелями решила забраться в электрощитовую, стоявшую на участке для прогулок. Это был маленький одноэтажный домик, больше похожий на сарай, но с крепкими дверями. На выкрашенных зеленой краской досках висела, как и положено, табличка с черепом и костями и грозной надписью “Не влезай — убьет”. Вокруг домика густо цвели космея и бархатцы, и ничто не предвещало опасности. Те страшилки, которые про этот домик рассказывали на тихом часу, казались небылицами. Все эти рассказы про Черную руку, которая якобы обитает внутри и крадет тех, кто во время предписанного дневного сна таращит глаза… Маришка их презирала.

Дверь в электрощитовую оказалась почему-то незапертой, внутри было темно и тихо, негромко потрескивали и жужжали счетчики и трансформаторы. Иногда темноту разрывали крошечные синие молнии. Маришка и два ее боевых товарища просто постояли на пороге и ушли, расстроенные таким поворотом дел. А потом один из приятелей сверзился с качелей на участке и с проломленным черепом уехал в больницу. А второй непонятным образом был найден на стройке в школьном дворе – там шло сооружение бассейна, но как-то вяло, котлован стоял разрытым уже третий год подряд, и по вкопанным в рыжую глину бетонным сваям там увлекательно было лазать…

Все, конечно, списали на детское разгильдяйство, но Маришка четко знала, в чем дело. И всю осень и всю зиму то притворялась, то болела – в общем, делала все, чтобы в сад не ходить. В мае, когда вокруг домика вымахала почти в человеческий рост крапива, она пришла к электрощитовой и долго стояла перед запертыми зелеными дверями, прижимая к животу старенького плюшевого енота, с которым тогда почти не расставалась. Потом погрозила кулаком и молча ушла.

И до самого ее развода с мужем все было просто отлично.

А потом она потащилась на помойку выносить оставшийся от драгоценного супруга хлам – тот, что не смог унести Вадим — и вдруг застыла, как вкопанная. Потому что увидела в февральском влажном тумане, который поднимался от просевших сугробов, как далеко за гаражами, на детсадовском участке, горит слабый зеленый огонек. В электрощитовой.

Вот тогда все и началось.

— Что мы им всем сделали, Димыч? Я не понимаю… — сказала Маришка дрожащим от близких слез голосом и отвернулась к окну.

Отвечать сейчас что-либо было невообразимой глупостью. Поэтому Вадим молча притянул ее к себе, обхватил руками за плечи, уткнулся лицом в черные жесткие волосы, и так они просидели в неподвижности до тех пор, пока электричка не прибыла на конечную станцию.

Стоит ли говорить, что это по-прежнему был вокзал странного города Яромер-над-Рокитной.

***

В двух шагах от лестницы, ведущей из здания вокзала, обнаружился павильончик трамвайной остановки. Под стеклянной крышей было пусто, вокруг тоже ни души, только поблизости, перед пешеходной зеброй, кто-то припарковал машину, горбатый старенький “шмель” с зеленой складывающейся крышей и смешными, похожими на круглые уши, зеркалами. На капоте “шмеля” сидел кот невнятного пятнистого окраса и рассеянно вылизывал заднюю ногу.

Удивительно, что именно кот вызывал доверие. Как будто только он один и был настоящим, а все остальное – так себе. Может быть, виновато было освещение, те самые предрассветные сумерки, когда небо уже посветлело, но здесь, внизу, в том тоненьком придонном слое, где и протекает вся человеческая жизнь, еще темно. Кажется, в астрономии это называется “синий час”, но Вадиму сейчас было не до красивых сравнений.

Стоя на вокзальном крыльце, он смотрел, как над крышами домов, кольцом окружающих привокзальную площадь, занимается прозрачный апрельский рассвет. Как медленно блекнут огни фонарей, и голуби чертят розовеющее небо. Далеко, на запасных путях, перекликались гудками маневровые поезда. В скверике на другой стороне улицы появилась дворничиха в белом фартуке, принялась шаркать метлой, разгоняя лужи после ночного дождя. Из подворотни вывернул пожилой дяденька, впереди на длинном поводке семенила смешная кудлатая болонка.

— Ну, значится, так, — сказала Маришка, стремительно оценивая диспозицию. – Димыч, ты же машину водишь?

— В каком смысле? – не понял он.

— В том самом, что общественным транспортом мы пользоваться не станем. Хотя можем.

— Почему?

— Во-первых, глупо. Во-вторых – неэффективно. Электричка тебя разве в этом не убедила?

Вадим подумал пару секунд и объявил, что электричка, спору нет, была вполне убедительна, но он хотел бы знать, откуда Маришка намерена взять персональный экипаж и что ей говорит ее гражданская совесть по поводу грабежа?

— Грабеж, Димыч, — пояснила юридически подкованная Маришка, — это когда изъятие чужого имущества происходит открытым и наглым способом. А мы не будем открытым. Тем более, у нас есть смягчающие обстоятельства.

— Например?

— Например, угроза жизни, — сказала Маришка, останавливаясь рядом с капотом зеленого “шмеля” и доставая из рюкзака увесистую связку ключей. – Или ты хочешь сказать, что нашей жизни ничего не угрожает?

И пока Вадим собирался с духом, чтобы ответить, она решительно стукнула связкой в стекло на дверце, обождала, покуда осыплется водопад осколков, сунула внутрь руку и открыла дверь.

— Что ты стоишь? Садись внутрь, быстро! – проговорила она, устраиваясь в водительском кресле и доставая из рюкзака футляр с маникюрными принадлежностями. – И ради бога, если тебе так невыносимо смотреть на то, что я делаю, можешь зажмуриться.

Вадим послушно закрыл глаза и так сидел какое-то время, пока Маришка, чертыхаясь, возилась при помощи ножниц, щипчиков и пилочки для ногтей в приборной панели. Он нисколько не удивился, когда “шмелиный” мотор чихнул и зарокотал – сперва судорожно, будто прокашливаясь, а после уверенно и бодро.

— Ну, я же говорила! – торжествующе воскликнула Маришка и лихо вывернула на кольцо привокзальной площади.

За поворотом улицы Маришка заглушила мотор.

—Теперь твоя очередь. Все, что могла, я для родины уже сделала, а сейчас садись за руль. Ты поведешь, а я буду отстреливаться.

— Приборы, Петька, — сказал Вадим басом, потому что со стороны все это выглядело очень смешно. И сам себе ответил, но уже тоненьким голосом: — Сорок пять!

— Что «сорок пять»? – в тон ему спросила Маришка и глупо хихикнула.

— А что приборы? – хмыкнул Вадим, и пока она давилась смехом и зажимала себе рот, вылез наружу, выгнал Маришку с водительского места и уселся сам. Поерзал, для порядка подергал ремень безопасности, потыкал кнопки на приборной панели, то и дело с опаской косясь на торчащие провода – все было неудобно и непривычно, он никогда в жизни не управлял подобной рухлядью и был нисколько не уверен в том, что это получится теперь.

— Кстати, а куда мы едем? – спросил он Маришку, когда «шмель», наконец, тронулся с места.

— Понятия не имею! – беззаботно откликнулась та. Она уже успела вытрясти на колени все содержимое рюкзачка и теперь критическим взором оглядывала свои сокровища. Расческа, захваченный из гостиницы кусочек мыла в пластиковой упаковке, круглый серый камушек, тот самый, который она сунула в карман еще перед выходом из дома.

— И зеркало, — Маришка раскрыла перед Вадимом маленькую коробочку. В пыльное от пудры стекло он увидел свое лицо: заросшую свежей щетиной щеку, край уха, зрачок и серо-голубую радужку глаза. Выражение этого глаза Вадиму сильно не понравилось. Он-то, как раз, был уверен, что нисколько не напуган, но отражение в зеркале в два счета убедило его в том, как он неправ. Это было скверно. Кто-то должен сохранять трезвость рассудка. В том, что это именно его обязанность, а никак не Маришкина, до этой самой минуты Вадим был более-менее уверен.

— Негусто.

— Димыч, ты дурак, — ликующим голосом объявила Маришка. – Ты ничего не понимаешь. У нас есть все, что нужно. Я хорошо подготовилась.

— Кстати, я давно хотел спросить. Откуда у тебя такие таланты автомобильного взломщика?

— А, это!.. – Маришка отмахнулась. – Отец научил, давно еще. Мое детство вообще прошло в гараже, маменька всегда утверждала, будто меня даже, вместо молока, вспоили бензином и машинным маслом.

Вадим скосил на нее глаза.

Он старательно отказывался замечать, но не заметить было невозможно. Такой он Маришку не видел с той самой осени, когда она подобрала его на подоконнике физфаковской рекреации. И честно думал, что не увидит больше никогда.

— А потом, когда все это кончится, — вдруг совершенно некстати сказала Маришка очень серьезным голосом, — я поменяю имя в паспорте. Ты же не можешь жениться на женщине, которую зовут Габриэла Валерьевна, правда?

Вместо ответа Вадим потянулся и поцеловал ее – в щеку, наугад, куда-то между ухом и носом, и удивился, когда губам сделалось мокро и солоно.

Как сумасшедшие, пролетали за окном фонари, темные арки, дома, бульвары, повороты улиц; дребезжали стекла, и в тон им из-под колес отвечали звоном стрелки трамвайных путей. Вадим не узнавал города. Вроде бы, и гуляли они с Маришкой вот по этим самым улицам, но он не помнил их совершенно.

Это было похоже на кошмарный сон, когда не соображаешь, происходят ли все эти события с тобой на самом деле, или просто длится сонный морок. Поэтому Вадим совсем не удивился, когда «шмель» с ходу влетел в туман, как в густое вязкое молоко. Не то что ближайшая перспектива – обочины дороги пропали, как будто вообще не существовали в природе.

Огромные деревья с толстенными, в несколько обхватов, стволами, каких никогда не бывает в городах, даи в лесах не во всяких случается встретить, выплывали из этого липкого киселя. Шпили и резные башенки соборов – пламенеющая готика, которой, Вадим точно знал, в городе Яромер-над-Рокитной нет и не было… и вдруг вылезла, подсунулась под самое окно медвежья морда, вся обметанная пушистым белым инеем, дохнула на стекло, и оно пошло морозными узорами…

Вадим сбросил скорость, и теперь они ползли в тумане неспешным улиточным шагом. Сделалось очень холодно, и лобовое стекло постоянно запотевало. Вадим включил печку, потом, подумав, выкрутил ее регулятор на максимум, в ноги повалило густым плотным теплом, а через пять минут сделалось так жарко, что немедленно захотелось скинуть ботинки, да и вообще всю одежду. И как будто испугавшись этого жара, туман вокруг то редел, прорываясь крупным и злым дождем, то снова наваливался всей своей рыхлой тушей.

Главное – ничего не менять, думал Вадим, и сам обрывал себя, когда рука тянулась выключить печку. И наконец в тумане вдруг прояснилось, и он увидел дорогу, замощенную крупным булыжником мостовую, и далеко впереди – белесое пространство между домов, как будто там улица обрывалась морем.

Но никакого моря в городе Яромер-над-Рокитной нет и не было никогда.

Маришка опустила оконное стекло, высунулась наружу, что-то закричала – Вадим не услышал. Но почти сразу же он почувствовал чужое присутствие там, сзади, где все еще клубился туман. Оно было совсем рядом, такое же, как в электричке, и смотрело ровно с тем же выражением, что и когда-то в детстве, сквозь заросли лебеды на пустыре.

— Димыч, крышу опусти, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, потребовала Маришка. – Вон тот рычажок, крайний слева.

С шорохом пополз в сторону, принялся собираться гармошкой прорезиненный купол. И когда он совсем опустился, Вадим вдруг увидел, что над ними – небо, огромное и высокое, с мелкими перьями облаков, подсвеченными розовым и лиловым. Это было странно: видеть небо как будто в колодце, а по краям – все тот же туман, белый и плотный. Как будто кто-то там, наверху, принялся лепить печеньки и вырезал из тумана кругляшок теста.

И ощущение чужого присутствия там, за этим туманом, никуда не девалось.

Глава 5

— Ах ты сволочь! – с чувством сказала Маришка, вставая во весь рост, и швырнула прямо в туман расческу.

Никакого эффекта Вадим не ждал. Или нет, какой смысл врать… Ждал он, еще как ждал. Что вот сейчас встанет прямо на булыжной мостовой непролазная чащоба, и погоня закончится, и они остановят машину, выйдут и будут сидеть на обочине, по колени в юной траве, тяжело переводя дух, задыхаясь от торжества и победы. А потом проснутся – в Маришкиной квартире, на диване, где они так и заснули, одетые, пьяные после новогодней вечеринки.

Но леса не было.

Просто городские улицы внезапно кончились. Прямое, как стрела, пустынное шоссе медленно карабкалось на пригорок среди плоских полей, а когда всползло на самый гребень, Вадим даже охнул от неожиданности. Густой лес встал по обочинам, грозный и темно-синий в своей глубине, и верхушки черных сосен ходили под небом, подметая подбрюшья грозовых облаков. «Шмель» вкатился в сделавшийся вдруг очень узким тоннель дороги. Полетели в лицо сосновые иголки, дождевые струи ударили в лобовое стекло. Сделалось холодно и свободно, но почти сразу же по позвоночнику побежал знакомый озноб. Вадим оглянулся.

Множество сотканных из тумана силуэтов летело за ними. Безмолвно развевались их длинные странные одежды, тускло горели глаза, и Вадим почти мог разглядеть лица этих чудовищ. Он нисколько не сомневался, что это были именно они, те самые, которые однажды заглядывали в окно бабкиного дома в поселке на краю бурьянного поля. Те самые, которые таращились на Маришку с ее приятелями из черной глубины электрощитовой. Те, которые проникали в темноте железнодорожных туннелей в вагоны электричек и поднимались из лифтовых шахт.

— Сбрось скорость! – крикнула Маришка. Вадим скорей угадал, чем услышал ее слова. Молча вдавил в пол педаль газа.

Маришка зубами сорвала с крошечного брусочка гостиничного мыла бумажную упаковку и швырнула его назад, не глядя.

— Теперь гони!

За следующим поворотом дороги лес кончился, упершись в каменную скалу. Все произошло так быстро, что Вадим едва успел выкрутить руль, чтобы вписаться в крутой поворот.

Они не отставали. Они неслись вслед «шмелю», который, кажется, выбирал последние обороты.

— Зеркало! – заорал Вадим, увидев, что Маришка растерялась.

Но и зеркальце из Маришкиной пудреницы их не спасло; расстелилось озерной гладью, выплеснулось на асфальт серой волной. Машина пронеслась по самому краю береговой линии, подняв за собой тучу брызг. Вильнула, оставив на песке две дорожки рубчатых следов от шин. Когда Вадим взглянул в зеркало заднего вида через минуту, никаких следов уже не было – как не было ни озера, ни песчаного берега.

Но те, кто их преследовал, никуда не девались.

С каждым напрасно брошенным предметом Маришка как будто угасала, и теряла веру в себя, и замахивалась все слабее, а то, что следовало за ними по пятам, и дышало в такт дергающейся на приборной панели стрелке спидометра, становилось сильнее.

И приближалось, и наплывало, и росло, заменяя собой туман, становясь этим туманом, и Вадим будто бы видел, как распахивалась его огромная пасть.

Все те же смутные силуэты летели за стареньким «шмелем» вслед, и один раз из тумана даже высунулась огромная рука. Нависла над машиной, как грозовая туча, и попыталась ухватить ее, загрести в ладонь, точно камешек в куче песка. Вадим выкрутил руль так, что колеса едва не соскользнули с обочины. Трясущийся, горячий корпус автомобиля начало заносить. «Конец», — мелькнула в голове у Вадима отчаянная мысль. Но руки сами собой выкрутили руль в сторону заноса, нога отпустила педаль газа.

Несчастный «шмель» медленно сбрасывал скорость и, наконец, остановился.

— Все, Димыч, — сказала Маришка. – Мы продули.

На ее коленях, обтянутых джинсовой тканью сарафана, лежал только маленький серый камушек, круглый, похожий на обкатанную морскую гальку, но Вадим точно знал, что Маришка подобрала его дома возле подъезда. Это было прямо перед самым отъездом, тогда она еще запнулась о выбоину в асфальте, упала, расквасила колено, и Вадим, который стоял перед приехавшим такси, тут же бросился помогать. Тогда, кажется, он сунул Маришке свой платок, потому что она содрала кожу на ладони, и помнил, как она быстро наклонилась и подняла с земли что-то, и упрятала это в Вадимов платок, и это чрезвычайно его взбесило. Он, помнится, еще высказался в том смысле, что Маришка, бесстрашная идиотка, помирать будет, а все равно продолжит следовать дурацким суевериям. Там было что-то такое, про то, что предметы, хранящие на себе следы твоей крови, обязаны тебе помогать, где бы ты ни был.

Помогай, сказал внутри Вадима усталый голос. Ну что же ты, помогай, черт тебя возьми, только ты теперь у нас и остался. Сделай же что-нибудь!

— Если я его брошу, Димыч, мы вернемся домой. В ту же секунду.

— Как это? – не понял он.

То есть, все это время они, оказывается, были в секунде от собственного спасения, но Маришка не отважилась даже сказать ему об этом?! Она сумасшедшая? Или ей так нравятся ужасы?

— Это камушек из моего двора. На нем капля моей крови. Все, что он умеет – сделать так, чтобы я и мой город никогда не разлучались, — говорила Маришка размеренным мертвым голосом. – И он вернет нас домой. Но все наши чудовища вернутся вместе с нами. Это точно то, чего ты хочешь, Димыч?

Закончить все прямо сейчас. Снова оказаться в своей квартире. Упасть на любимый диван с колючим шерстяным пледом, подоткнуть под щеку твердую подушку, обтянутую жестким, лоснящимся от старости оленьим мехом. Заснуть, слыша, как во дворе голосит малышня, лает чья-то собака и гулко стукает о кирпичную стену мячик. Потом проснуться и, как ни в чем не бывало, пойти к Маришке в гости.

И снова погрузиться в липкий ужас ее кошмаров. С цветущими фиалками, летними и зимними чашками, черными котами и пустыми ведрами в руках у соседки. В фантасмагорию, полную чудовищ, живущих в трансформаторных будках, шахтах канализационных люков, в зарослях лебеды и крапивы в дальнем конце двора…

— Садись на мое место, — велел Вадим коротко. – Пристегнись и жми. И давай сюда твой булыжник.

Маришка коротко всхохотнула.

— Я знала, Димыч!— воскликнула она торжествующе. – Я никогда в тебе не сомневалась!

Машина вильнула. Вынырнула из тумана на площадь города Яромер-над-Рокитной. Странно, углом, наплыла громадина здания Национального художественного музея – строгие колонны портика, уносящаяся в рассветное небо колесница с вздыбленными конями, голуби, взмывающие с карнизов при звуке автомобильного клаксона – потом фонтан там же, на площади… Еще вчера Вадим с Маришкой, осоловевшие, сидели на его бортике, кормили голубей крошками брецеля… потом вдруг, резко, без всякого перехода, надвинулась сумрачная чаща парка на Замковой горе…

Вадим опустил руку с Маришкиным камнем, и тот выкатился из ладони на мостовую. Подпрыгнул и укатился в решетку ливневого слива. Вадим услышал, как далеко внизу глухо плюхнула вода.

Туман пошел кругами, сморщился, как поверхность лужи, раскололся, и в трещины хлынул свет, и ворвался ветер, и тогда Маришка ударила по тормозам, и машина встала, зарывшись носом в затравелую обочину.

Они были за городом.

Поднимался в небо огромный круглый холм. Тот самый, который Вадим видел там, на Летучем рынке, когда поднес к губам дудочку из зеленого стекла. Ходили под теплым ветром высокие травы, их метелки смешно гнулись и выпрямлялись вновь, мешая смотреть, и тогда Вадим сел и закрыл ладонями лицо. Сквозь пальцы проникал горячий и золотой свет.

Пахло зеленью, и нагретой землей, и немножко – бензином и машинным маслом от железного бока «шмеля», который так и стоял, слегка завалившись на бок, на обочине.

— Все кончилось? – спросила Маришка из-за спины.

— Еще нет, — сказал он и отнял от лица руки. Закинул голову – кружево виадуков, темные шапки дальнего леса, похожая на мохнатый купол вершина холма. — Вставай, пошли.

Они одолели подъем, когда солнце уже подбиралось к зениту. Вадим ожидал, что Маришка будет ныть и жаловаться, но она карабкалась вверх с каким-то странным упорством, с ожесточением, которого он никогда прежде за ней не замечал. И, украдкой бросая на нее, яростно отдувающую со лба мокрую от пота челку, быстрые взгляды, он подумал, что не завидует тому чудовищу, которое ждет их там, на вершине. Когда они, наконец, туда доберутся.

Он понятия не имел, что там будет.

И поэтому не слишком удивился, когда подъем кончился.

***

Ну да, все так и должно быть. А чего ты, собственно говоря, ждал.

Все твои чудовища всегда с тобой. И неважно, где ты находишься. В электричке, мчащейся сквозь черный туннель, в лифте, когда вдруг гаснет свет, или в вагоне метро, вдруг остановившемся посреди перегона. Неважно, где чудовища живут: в зарослях лебеды или в электрощитовой, или под мостом, или в темном подвале – у каждого свои. Потому что, на самом деле, ты носишь их внутри себя.

Они поселились в тебе с тех самых пор, когда ты однажды, не выдержав, отвернулся и побежал. Ты думал, что ловко вывернулся, всех обманул, отложив сражение на сколь угодно долгий срок. С весны, когда пустырь за бабкиным городишком оживал, и лебеда выпускала из черной и жирной земли тоненькие ростки с треугольными, волнистыми по краям листьями, и до осени, когда высокие ее стебли жухли, съеденные сентябрьскими туманами, и заросли становились прозрачными, так что сразу делалось ясно – никого там, в зарослях, нет.

И все было ничего, пока твой игрушечный лев тебя защищал. Пока каждую ночь скрипела, прогибаясь под тяжестью его сильного тела, твоя кровать, когда он приходил и ложился рядом, приваливаясь к твоей спине горячим боком.

Потом он ушел, понадеявшись, что теперь ты сам в состоянии себя защитить.

А ты оказался трусом. Ты думал, что, купив два билета на самолет в странный город Яромер-над-Рокитной, ты убегаешь от чудовищ сам и спасаешь от них Маришку. Ты и представить не мог, что, на самом деле, это не побег.

Это наступление.

Ровная, как стол, земля. Высокие ломкие стебли лебеды. Стоят так густо, один к одному, как солдаты на плацу. Перемешаны с крапивой, и жгучая бахрома на верхушках качается, осыпая ядовитую пыльцу. Земля заплетена дикими вьюнками и мышиным горошком.

— Привет, — сказал Вадим. – Мы пришли.

Август 2017 года, Минск –

Январь 2023 года, Old Bridge, NJ