Дерево попрошаек

Глава 1

Даже в самые тёплые из дней, двор был недвижим и прохладен, окружённый со всех сторон домами он был лишь маленьким темным пятнышком, как родинка на лице растущего города, он тихо стоял на периферии между, собственно городом, и окраиной. Вобрав в себя качеств обоих Миров он был незаметен, но от того не менее важен. Двор покрывали торчащие шины, украшенные как Лебеди, деревья что росли во дворе, кажется вовсе не покрывались листвой, зимой и летом одним цветом, одинаково серым. Ветер продувал двор со всех сторон, и казалось не что не могло встать у него на пути, зяблый осенью, промозглый зимой, жидкий и опухший весной, прохладный и пустынный летом. Он рябеет сараями, он полнится сараями, похожими на выпадающую седину старика, кошки облюбовали каждую подворотню, а свешенное с балконов белье наполняет его запахом тряпок. Это самый жилой, и самый пустой двор в городе, запылившиеся окна как глаза выпучены и глядят на площадки, безучастно но с глубоким интересом.

Двор-это мир детей, и всяких прочих, что утверждают обратное, их мечты вылились в мифологию, страхи в чудовищ, надежды пахнут сливочным мороженным со сгущенкой, а все то чему в их мире не нашлось места стало попрошайками. Играя дети не замечают то как на скамьях свернувшись серыми комками сидят силуэты, они бродят, сидят, наблюдают и грустят. За капюшонами и шарфами не различить глаза, закутанные как мумии, в самые разные, одинаково бесцветные платки они бродят из стороны в строну, раздутые как как мухи, не любимые, отвергнутые блюстители дворовой души.

Они как в маленьких гнёздах из Картона и газет населяют подземные переходы, подворотни, стоянки и подъезды, люди отворачиваются, бросают монетки растворялся в тумане. Затуманенным глазами низшие ищут тех в ком найдут своё отражение, найдёт частицу человечности. А затем протянут руки, усеянные шрамами, поднявшиеся из неясных очертаний раздутого мушиного тела, прямо к тому кто сумел над ними сжалится.

Парадная сквозь стекло как горн собирает в себя все звуки, шелест умирающего радио, доносящаяся откуда то издалека Мелодия пластинки, детский смех и бытовые ссоры, они отталкиваются от лестничных пролетов, шелестят не собранными объявлениями и стрекоча утиными крыльями летят туда где дома выше чем может дотянуться взгляд, они играют бликами на позднем закате, отдаются одиночеством в ушах тех кому никто не составит компанию на вечернем балконе. Сбиваются в вороньи стаи и облетев весь город, услышав сотни Историй они вновь собираются над двором, ныряют в дыру в деревянной крыше, отскакивают от обломанных балок, скользят по трубам чтобы закончив своё путешествие собраться у серых корней дерева попрошаек. Дерево это остановившееся сердце двора, разбитое и разросшееся по тротуарам и парадным, его невыразимая тоска связала всех тех кто по утрам видит зеленоватые перекрестия лестниц, всех тех кто вторит в унисон воронам и смотрит на закаты. Его корни порождают ветер что жутким танцем закручивает ивовые листья, все что рождается во дворе рождается из него, и когда время приходит, находит покой в его корнях.

Чем дальше корни уходят от дерева, тем больше становятся похожи на трубы, ржавыми и серыми змейками они тянутся вдоль площадок и ныряют куда то под дома. Трубы шипят, пищат и переливаются неясным гулом, как топот сотен ног они скрежещут и будто поют. Из труб родятся мыши, расползаются по домам и прячутся в половицах. Они это кровь двора, они переносят частички его души от одной его части до другой, двор дышит мышами, летом и музыкой.

Попрошайки подобны комкам чего то серого, они трепещут на морозе и так же не показывая лиц снуют по двору в жару, безликие и бесформенные, они молча наблюдают за двором, как стражи смотрят за тем что делается. И к ним тоже приходит смерть, она заходит без стука как себе, она приходит внезапно, а потом ещё несколько дней будто по кускам забирает их.

Безымянный и немой он сидел прямо у лестницы в подземный переход, казалось он был там всегда, он видит сотни пар башмаков, сотни лиц и слышит сотни голосов, он из тех нищих которых в конце дня не заберёт машина чтобы собрать милостыню и отвезти к другим, не из тех к кому раз в день приходят такие же ништяк, чтобы разделить самую грустную бутылку в их жизни, ему не откуда было приходить, и уйти он тоже не мог, дороги закрыты, прошлое можно расписать поминутно, и оставалось лишь сидеть. Он не просил милостыню, не вынимал серых рук из телогрейки, а из под шапки и капюшона не вываливались морщинистые и покрытые парезами красные щеки, не свисал картофельный нос. Спускаясь люди лишь в плотную различали в сером пятне ткани человека. Он дышал воздухом Двора, воздухом перехода и всем воздухом города, здесь было его место и уходить он не собирался. Резкий позыв кашля вырвался из окоченевшего рта и растворился в обмотках, знак смерти, холодные руки смерти не хотели пачкаться об него, по сему лежали как мокрые тряпки в стороне. Дерево звало его вновь, оно звало запахом тополей ранним летом, звуками пожарных машин и обрывками фраз.

Из кулька показались две тощие закутанные ноги, противно хрустнув, они начали сгибаться в двое, пытались как могли образовать сгиб колен чтобы поднять прикреплённый к ним ком, ноги скользили не сгибались, теряли чувство и падали как пожарные шланги чтобы вновь найти в себе силы и попытаться ещё раз, в ночную пору некому было помочь им поднять их тяжёлый груз. Но вот, извернувшийся сначала одна нога, потом другая образовали полуприсяд и шатаясь тело поднялось воссоединившись с носящими его ногами, с пылью из под шапки упало ещё нечто, темно серое, рваное и грязное голубиное перо.

Шаг за шагом осыпающееся нечто миновало лестницу, перья сыпались из под куртки, безболезненно разрывали лицо вытекая из него, мелкими каплями, измазанные чем то темно серым, похожим на смолу, выпадали вместе с волосами, и уносились легким ветром.

Арка была пройдена. Горло сипело и выдавливало из себя воздух, дурной жидкий кашель поднимался до самых губ, а потом не сумев вырваться слетал вниз по небу и диафрагме, где ниже с бульканьем плюхался в вязкое моделисте куртки. Как масло жидкая плохо пахнущая смола отделяло то что было под тканью от оболочки подобной саркофагу. Вместе с перьями и грязью на асфальт под ногами комьями скатывались куски свалявшейся ткани, льняной, хлопковой, синтетической и мышечной.

Хлюпающий сгусток, освободил из слоев себя тощую, серую ладонь, грязная и покрытая шрамами она уже не выделялась полоской белизны на фоне остального его. В затуманенных глазах она изгибалось под неестественными углами и плыла. Коснувшись твёрдой коры она шлёпнулась об неё оставив прозрачный след кровяной плазмы, в корой застряли мелкие голубиные пёрышки. Ноги подкосились, и попрошайка не упал, а скорее тихо сполз по коре. Звуки музыки, детский смех, пожарные машины, топот тысяч мышей и запах тополиного пуха, все это смешалось в его распадающемся и текущем в никуда сознании в единое чувство, порыв зовущий оставить все то что он носил с собой. Как шарик что остался с давно пришедшего дня рождения какого нибудь дальнего родственника, все его тело сдувалось, его уже давно не было, было лишь тело, и сейчас оно возвращалось обратно к дереву. Конец, у которого не было начала, увековеченный в коре и навсегда исчезнувший, он не увидит рассвета.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь арки, от самого горизонта и до дерева для них нет ни одной преграды, они врезаются в его кору, безучастно поливают чернеющую землю призрачным желтоватым светом. Им никогда не пробиться в переход, где у самой лестницы, пряча клюв в больные крылья, закрыв глаза, сидит на гранитной плитке незаметный, чёрный голубь, которому уже не суждено вновь взлететь.