Деревенская история

Глава 1

Наталья разбудила меня на заре. Она только вернулась с дойки и легла со мной рядом, прижавшись всем тучным телом, чуть продрогшая и пахнущая сараем. Она погладила меня по спине и прошептала тихо:

— Просыпайся, Коль, опоздаешь. Пенсию же сегодня разносить.

Перед тем, как открыть глаза, я мысленно проверил анализатор, который выдал мне паттерн сегодняшнего поведения: напротив показателя “жена” горело красным значение “ненависть 4”, что значило примерно следующее: почтальон Николай сегодня должен быть неласков по отношению к жене.

— Знаю, – отрезал я, отталкивая её и присаживаясь на кровати — ты выгнала, управилась?

Наталья издала неопределенный звук, потянувшись.

— Чего ты там бормочешь? Нормально скажи, — я ткнул ее локтем.

Охнув, она ответила, не открывая глаз:

— Курям дала, свиням тоже. Ты ларь глянь, а то крышку еле открыла нынче.

— Да видел я. Чего ты мне мозги ебешь с утра пораньше?

Молчание. Она знала, что отвечать мне в таких случая - себе дороже.

Петли на ларе, действительно нужно было починить, но я подчинялся паттерну поведения.

— Мог бы и поласковее быть, может, в последний-то день… — услышал я, когда выходил из комнаты.

Умывшись и поев вчерашних блинов, я вышел на улицу и закурил на крыльце первую и самую лучшую за день сигарету, оперевшись о стену. Мне следовало привести в порядок мысли.

Так начался последний день для этого мира.

Завтра утром солнце схлопнется по воле моих собратьев. Все живое и обладающее зачатками разума на этой и окружающих планетах прекратит свое существование. Эксперимент по наблюдению за эмоциями разумных форм в галактике №404 будет признан официально завершенным. Оставался вопрос о судьбе таких как я наблюдателей, но оповещений или инструкций я не получал уже более года, хотя отчёты с собранной информацией продолжал направлять ежедневно.

Выбросив бычок, потянувшись и откашлявшись, я прошел в захламленный гараж, достал свой велосипед и поехал на почту.

День выдался солнечный, но не жаркий: природа как будто решила сыграть для людей в нашей деревне красивую коду перед расставанием.

В обычных обстоятельствах в утренние часы на улице уже кипела бы жизнь: люди возились бы в своих дворах, совершая ежедневные ритуалы. Кто-то шел на рыбалку или копался в огороде, кто-то спешил бы на работу. Но улицы были пусты и тихи, и только не выгнанная на выпас, голодная скотина кричала в своих сараях.

Мои собратья, напрасно предупредили всех на планете о наступающем конце. Люди - слишком слабы и не в состоянии принять неизбежное. Они продолжали бороться в меру своих сил: в городах больше старались не думать о грядущем и приняли оповещение за ошибку, а в деревнях больше пили, поминая свой маленький мир.

Объезжая очередную яму я поймал себя на мысли, что так и не понял природу людей и их пресловутый эмоциональный интеллект.

Забрав на почте сумку с конвертами и газетами и захватив пакет с продуктами, я двинулся в свой последний обход. Мне предстояло объехать сонную, похмельную деревню в четыре улицы и раздать старикам деньги, которые они вряд ли успеют потратить.

— Эй, Николай, не проезжай мимо, — окликнул меня дедушка Семен Писарев по прозвищу Писаренок-старший, — присаживайся. Покурим - побалакаем. Может, чего возьму.

Он сидел на лавочке перед своим домом и подзывал меня, проезжающего мимо, жестом. Отказываться я не стал: анализатор выдавал паттерн “благосклонность 3” и мне все равно нужно было заглянуть к нему.

Я поставил велосипед к забору и сел рядом, закурив. Какое-то время мы молчали. Наконец, он спросил:

— Вы пололи вчерась?

— А как же. Оно сейчас самое время – полоть. Чуть запустишь - в бурьяне картоху и не найдешь.

— Вчера тоже ходил, у меня некудышный урожай будет в этом году. Совсем ведь мало посадил, еще и полоть сил нет, потому что спина того. А вот не поможет никто.

Я покивал.

— А вот ты мне скажи, авось и не будем собирать в этом году?, — усмехнулся дед Сёма, — коли тот сон правдой выйдет.

Отвечать я не стал, только смотрел на него, изобразив улыбку.

— Иль пронесёт? Всегда ведь проносило, Коль. Всякое бывало, но как-то выбирались, поднимались.

Я считал слабую надежду в его словах и решил её поддержать:

— Вон оно солнышко светит и ничего ему не сделается – так думаю. Завтра новый день будет.

Дед Сема крякнул, ударив себя по коленям.

— Оно и верно! Куды им…

Снова помолчали немного.

— Чего у тебя сегодня хорошего, Коль? – дед Сёма зацепил тросточкой мой пакет с продуктами, стоящий на земле и потянул к себе.

— Как всегда: греча, макароны, тушенка и сгущенка, печенье Юбилейное и конфетки разные.

— В долг выдашь? Крупа как раз закончилась. С получки рассчитаюсь.

Это было странно. Обычно старики точно отслеживали день, когда будет пенсия. Ждали его наступления и моего появления.

Я протянул ему конвертик с деньгами и указал, где расписаться в бланке. Дед Сема даже охнул.

— Совсем плохой стал. Уж и про деньги забыл, надо же. Голова моя дырявая.

Еще странность: обычно я считывал эмоцию радости в словах и поведении стариков в дни пенсии, но Писаренок-старший был скорее равнодушен с перекосом в грусть.

— Чего Лешка? — спросил я, пытаясь выявить причину его настроения — не заходил больше?

— Ага, дождешься его! Он, пиздюк, появляется только когда деньги нужны! Баба евонная от меня плюется, говорит: твой отец - ты и ходи к нему убираться! Та ну их, — старик махнул рукой, обрывая разговор.

— Ты это, дядь Сём, не раскисай давай. Живы будем – не помрём. А?

Старик не ответил, задумавшись о чём-то, а я поднял свой велосипед с земли и протянул руку для прощания.

— А если правда, Коль, завтра всем нам пиздец? Мы ведь поругались с ним позавчера, с Лешкой-то. Не хочется, чтобы так последний раз повидаться…

— Я скажу ему, чтобы забежал, коли увижу.

— Да он бухает поди, — снова махнул рукой дед Сема.

В доме напротив жили Карповы: Наталья Георгиевна и Максим Максимович. Я заметил, что меня там уже ждут: бабушка выглядывала в окно сквозь приоткрытые занавески. Я направился прямиком к ним.

Когда переходил дорогу, меня окружила стайка чумазых и шумных ребятишек из непутевого семейства Таниных. Анализатор по поводу них молчал, что немного выбило меня из равновесия: раньше такого не было.

— Коль, угости конфетой! — кричали они, мельтеша вокруг.

— А ну кыш с дороги, бесенята!

Я почувствовал, что пакет, что висит у меня на плече, кто-то слегка потянул. Потом сильнее и, наконец, рванул со всей силы. На пыльную дорогу посыпались пакетики с крупой и сладостями.

Очень быстро кто-то из детей схватил кулек с карамелью и побежал от дороги в сторону заброшенного, разобранного до середины, дома. Вся ватага бросилась за ним, улюлюкая. Я какое-то время стоял в раздумьях: мог бы нагнать их и намылить шею самому шустрому или оставить, всё, как есть, забыв о происшедшем. Но паттерна не было. Я подумал что, в штабе, вероятно, переставали следить за нами и, наверное это оправдано.

Наталья Георгиевна встретила меня в дверях и пригласила в дом.

— Проходи, мой хороший! Заждались мы тебя. Всё утро хочу до магазина дойти, а деньги кончились еще на прошлой неделе. Ты за электричество квиток видел нынче?

И опять внутренний анализатор не выдал паттерна.

— Видал, конечно. Они там охренели совсем!

Я прошел в зал, где на большой громкости смотрел телевизор хозяин дома Максим Максимович, бывший тракторист. Он кряхтел и хмурил брови, сидя в своем любимом кресле. На моё приветствие лишь слабо кивнул.

— А вот кому тут деньги нужны? — спросил я добродушно.

— Присаживайся, Коля. Вот сюда напротив, может чаю хочешь? – и обращаясь к мужу, — ты может звук убавишь? Не глухой поди!

Максим Максимович выключил телевизор и принялся вставать, чтобы демонстративно уйти.

— Куда собрался-то? Пенсия сегодня, расписаться надо, — сказала ему жена.

Только кое-как поднявшись Максим Максимович поправил расстегнутую клетчатую рубаху и бросил ей:

— На кой ляд мне твоя пенсия? До завтра что ли без неё не доживу?

— Ну вот верит же во всякие глупости, представляешь, Коля! Сразу видно человек темный.

Я понял, что она скорее всего хотела привлечь меня к своему спору, как судью.

Максим Максимович оперся рукой о сервант и хотел что-то сказать, но задохнулся.

— Ты умненьким мальчиком был, Коля. Помню, что ты у меня в классе лучше всех понимал математику и природоведение. Ты-то поди не веришь, что солнце завтра погаснет?

Десять лет назад я был перенаправлен в эту деревню для наблюдения и составления отчётов. Чтобы не вызывать подозрений у местных жителей, мне подготовили легенду, внедрили её в сознание жителей. У всех в памяти вдруг появился курносый хулиганистый мальчик Коля, что рос по соседству, его семья, ничуть не лучше и не хуже остальных, их небольшой дом, построенным колхозом и прочие подробности, вплоть до мелочей. Мне достаточно просто было внедриться в общество людей, потому что все и так считали меня своим. Например, Наталья Георгиевна была уверена, что учила меня в начальных классах.

— Да! Я институтов не кончал ваших, но точно знаю, что завтра не будет уже ни тебя, ни тебя, — дед Максим по очереди показал на нас, – ни меня, а значит всё одно!

Наталья Георгиевна всплеснула руками:

— Ну вот, что с ним поделать. Ему по телевизору сказали, что ерунда всё это. Сам президент ведь сказал, что это всё глупости.

— Мне сон был! — вскричал ее муж, распаляясь, — круги какие-то, что по-русски говорили: так и так, мол, такого-то июня сего года солнце погаснет и вы все того! Подготовьтесь, попрощайтесь!

— Этот сон все видели, – вздохнула женщина, — все до одного, даже кто не спал, знаешь же. Про это по радио передавали, да и соседи говорят.

Максим Максимович, весь красный, опустил кулак на столешницу серванта и вскричал:

— Тебе почем знать, все или не все! Ты кто? Господь-бог?

Наблюдая за этой картиной, я подумал, что он в общем-то прав: лично я послание не наблюдал. Отметил про себя, что люди видят таких как я кругами или овалами, потому что не в состоянии узреть нашу истинную форму.

— Сима, ты успокойся, гости ведь. Чего уж там. Завтра посмотрим.

— Да, — произнес я, наконец, — получите, распишитесь.

— Тьфу на тебя, дура, — сказал Максим Максимович снова опускаясь в кресло. Он глубоко дышал весь красный.

Супруга тревожно глянула на него и попросила меня:

— Коль, принеси там на кухне в баночке таблетки. Опять поди не пил сегодня.

В кухоньке царил порядок и чем-то вкусно пахло. Видимо, женщина, действительно не поверила оповещению. Ну или решила убраться перед самым концом.

Таблетки помогли почти сразу: Максим Максимович сначала задышал ровнее, а потом и вовсе закрыл глаза, да так и уснул: прямо в кресле.

— Давай я за него подмахну, Коль. Где там твоя бумажка?

Потом мы какое-то время стояли на крыльце в молчании. Я опять не знал, как себя вести. В отсутствии паттерна выбирать порядок действий было очень затруднительно. Почти, как буриданов осел, по вместо двух охапок сена – полтора миллиарда вариантов действий. Накопленный опыт и знания мне не помогали в этом случае.

Наталья Георгиевна, наконец, заговорила:

— Я хоть и не верю во всякое такое, но до магазина всё же доковыляю сегодня. В под запись брала – коли все же случиться, не хочется с долгами уходить. Там сверху за все спросят.

— Так давайте занесу, мне всё равно в ту сторону — предложил я.

— Да не надо, тебе сегодня делов хватит. Давай езжай уже. Марфе Таниной от меня привет передавай.

— Дык она ж не понимает всё равно. Толку-то?

— Ага, ты знаешь-поди, понимает она или нет.

На улице возле колонки ребятишки Танины устроили обливания водой. Завидев меня, они снова бросились в рассыпную.

Только Никитка, великовозрастный детина с отставанием в развитии радостно махал мне рукой. Он иногда играл с детишками и таскал для них яблоки из домашнего сада.

Я подошел к колонке напиться и пожал парню мягкую влажную ладошку. Никитка тоже наверняка видел оповещение, да только вряд ли что-то понял. Он был весел, как всегда и смотрел на меня своими скошенными к носу глазами.

Потом вдруг достал из кармана три конфеты, что дети утащили, и протянул мне, довольно гукая.

Я принял их и положил в карман. Конечно, ребятишки посмеялись над Никиткой и подсунули ему овечьих шариков, завернутых в фантики, но ему было все равно.

— Спасибо, — сказал я, вспоминая, как иногда шугал паренька, когда паттерн выдавал ненависть.

Я двинулся дальше под заливистый смех детишек.

Люди в тот последний день встречали меня по-разному: кто-то и видеть не хотел, кто-то наоборот ждал.

В доме Шальновых мне предложили выпить за упокой всех людей.

В доме семьи Рябовых - тоже.

Сашка Митин, в стельку пьяный, ходил по своему заднему двору с топором и бил всю животину, что ему попадалась. “Но не со злобы, а от любви, чтобы не мучались” — так он сказал мне.

Бабушку Герасенкову с внуками я застал за молитвой, она предложила мне последовать ее примеру.

Целый спектр эмоций, который я собирал зрительным нервом и подготовил к отправке в штаб. Это было моей последней задачей.

Резонировать я не мог, потому что паттерны не прогружались, но информации и так хватало.

Перед входом в дом Таниных я почему-то помедлил.

Мне нужно было передать пенсию Марфе Семеновне, что уже три года лежала на кровати и ничего не соображала. Она была на полном попечении своей невестки Татьяны и сына Васьки.

В доме как всегда пахло затхлостью и испражнениями. Мне навстречу вышла Таня с младшим из ребятишек.

— Проходи, Коль, — произнесла она тихо, — только не на кухню. Давай в спальню.

Из кухни раздавались галдеж и пьяные мужские крики.

— Проходи, сейчас уложу и приду.

В комнате я уселся на диван напротив кровати с лежащей на ней Марфой и произнес:

— Вам привет от Натальи Георгиевны!

Старушка, ожидаемо, ничего не ответила. Она напоминала мумию со своими провалами белесых глаз и тонкой, как пергамент кожей. По ее щеке побежала слюна из открытого рта.

Я оглядел комнату и вспомнил, как мы впервые поцеловались с Таней именно здесь, возле кровати её свекрови. Два года назад внутренний анализатор начал выдавать мне значение “любовь” по отношению к Тане и я, разумеется, подчинился. Изобразил, что испытываю к ней чувства.

Она откликнулась на мой резонанс и с тех пор у нас был роман.

Больше всего информации о человеческом горе я собрал с Тани: пьющий муж, постоянные побои, орава ребятишек, бедность... Мне достаточно было просто её выслушать, чтобы она доверилась. Она постоянно плакала на плече после наших совокуплений и жаловалась на свое положение.

Когда она вошла в комнату, я заметил у неё на скуле синяк. Она обняла меня за шею.

— Коленька, — говорила она, не сдерживая слез, — ну как же так? Что же так долго?

Она целовала меня в лицо, а я стоял, опустив руки и размышлял, как себя вести. Анализатор молчал.

— Ты ведь придешь сегодня? — спросила она, а я лишь молча пожал плечами.

— Не знаю, делов еще много сегодня.

— Ну какие дела, Коль? Завтра уже не будет ничего. Неужто ты меня бросишь?

Я промолчал и отстранился.

Таня глянула на меня удивленно.

— К своей побежишь? А ведь говорил, что только меня любишь…

— Я тут пенсию принес… — начал я и потянулся за сумкой.

Таня схватила меня за руку и произнесла прямо в лицо:

— Ты не смотри, что Васька дома. Ему ведь всё равно уже. Давно уже плевать было. Хоть с кем гуляй. Он кроме самогонки своей ни черта не видит. Нажрется и спать будет к вечеру как всегда.

Я кивнул, чтобы потянуть время. Она посмотрела мне прямо в глаза и прошептала:

— А хочешь я ему сейчас всё скажу? Мне всё равно уже.

— Не надо. Давай уже так доживем, Тань.

— Как, так? — вскричала она, — вот так, по лескам шарохаясь? На диванчике возле бабки полумертвой ебясь?

Мне пришлось поцеловать её, чтобы закрыть рот. Она обхватила мое лицо и ответила на поцелуй.

— Приходи, молю, Коля, — шептала она, — только ведь тобой и живу. Дай хоть перед смертью-то надышаться.

— Хорошо, — сказал я.

Но решение еще не принял.

— Я буду ждать, любимый. Давай в колхозном саду, как в тот раз. Вечерку встретим и уснем вместе. Хотя бы разок. Гори оно всё.

На выходе меня поймал хозяин дома. Он был без раздет до пояса и от него сильно пахло перегаром. Говорил он, впрочем, разборчиво.

— Кто тут у нас? Благовест наш, Коля! Проходи к нам, хули мяться, гостем будешь!

Я пытался отказаться, но на шум уже вышли его дружки и потащили меня в кухню.

Меня усадили за застланный клеенкой стол и налили стопку мутной белой самогонки.

— Давай, за нас, за всех, — крикнул кто-то.

Я проверял анализатор, опустошая первую рюмку. Пусто. Закусить дали куском плавленного сыра.

Потом все закурили прямо в комнате.

— Ну как живет наша деревня в последний денек? — спросил меня Васька и ткнул локтем.

— А чего? — сказал я, — ничего живет. Пьют все.

— Отмечают, бля — усмехнулся Лешка Писаренко.

— Батя твой просил зайти, — ответил я ему, — говорит повидаться хочет. Помириться.

— Да хуй бы и с ним! Он мне денег до получки зажал. Пусть теперь кукует.

Мужики понимающе загудели.

— Дык и не было у него денег-то, — сказал я, — сегодня ведь только пенсия.

— Да на хуй твоя пенсия теперь никому не упала! — засмеялся хозяин дома, подливая мне самогонки, — да отпусти ты свою сумку, чего вцепился-то. Никто не тронет.

— Да, нам теперь оно без надобности, — подтвердил кто-то.

— Одно ведь жаль, — начал было Лешка, — ни за что ведь погибаем, считай за так!

— Такое говно, как ты ни жалко, — ответил ему Васька, — да и я такой же.

Все вдруг замолчали, ожидая ответа. Да только Лешка вроде как не услышал.

— Вот деток, тех жалко, да, — подхватил кто-то.

— Да и детки туда же, — снова возразил Васька, — я вот, что думаю: никого мне не жалко, кроме Таньки моей.

Собутыльники с удивлением глянули на него. Кто-то даже не донес рюмку до рта.

— Она ведь самая лучшая у меня. Да только не в те руки попала. Я ей ведь говорил всегда: уходи, коли невмоготу. Только детишек забери, сам тут без тебя сдохну.

Я внимательно слушал, пытаясь припомнить, рассказывала ли мне об этом Таня.

— И ведь не ушла. Пожалела. Вон, как о матери заботится уже третий год. Даже сегодня. Хотя я вчера приласкал её, не помню уже за что.

— За дело поди, — буркнул Лешка, — я тоже свою бывает…

— Да завались ты, гнида, дай сказать, — вскрикнул Васька, вставая, — твоя что: лярва та еще. Её полдеревни якшало, а ты ни слухом.

Повисло молчание. Лёшка хотел встать, но хозяин резко ударил кулаком по столу и схватил нож, что лежал рядом.

— Сядь! — рявкнул он указывая на него и продолжил, — а моя Танюша – ангел. Да только я говно.

И он сел обратно, по его лицу потекли слезы. В кухню заглянула Таня.

Я попытался встать изо стола, но меня усадили обратно и всучили рюмку.

— Мне ещё идти надо, — подал я голос.

— Ангел, куды там, — произнес Лешка тихо, — люди, знаешь, разное говорят, Васька. Ты только не обижайся.

— Брешут! — прервал его Васька, поднимая голову, — кто говорит?

— А люди. Вон у почтальона, блядь, спроси.

Я покачал головой.

— Не слышал ничего такого!

Раздался смешок.

— Не слышал, ага! — подал кто-то голос — а вот я на прошлой заходил сюда, видал кое-чего…

Васька вдруг повернул ко мне голову и сказал:

— Ну что теперь скажешь, хахаль? Ты думал, так оно и будет, да? Падаль ты, только добреньким прикидываешься.

Я резко встал изо стола, но на меня навалились и усадили обратно. В комнату вбежала Таня, но её вытолкали и закрыли дверь. Снаружи раздался её плач вперемешку с криками.

— Убивать тебя буду, падла. Мне бы итак всё равно было, а теперь перед концом и подавно.

Я смотрел на Ваську и не мог считать его эмоции: он как будто улыбался, но его глаза застилали слёзы.

Мне приходили в голову самые разные выходы из ситуации, но самым вероятным выходом был запуск протокола 78.

— Покаешься, может, перед смертью-то? — спросил Васька, — какого тебе, сука, знать, что я в последний момент из-за тебя грех на душу беру.

И он приставил мне нож к горлу.

— Мне никаково, Васька, — ответил я, уже зная, что запуска протокола не избежать, — каяться мне не в чем. А вот лучше ты мне скажи, а то я вас, людей, понять не могу. Вот Таня ангел у тебя, а ты говно. Так почему она от тебя не бежит? И почему ты горюешь, что она тебя не любит? Кому это надо? Почему дружки твои, что меня сейчас держат, не дома с семьями, как положено, конец встречают, а тут с тобой глушат?

Все молча слушали.

— Почему вы своего Бога поминаете, а по его заповедям не живете? Почему вы никак не примите свой конец?

Васька резанул меня по горлу.

“При возникновении ситуаций, угрожающих жизни, требуется запустить протокол обороны №78. Все окружающие особи при запуске протокола будут ликвидированы.”

Сознание вернулось ко мне уже на улице, когда день уже клонился к вечеру. Я знал, что произошло и назад в дом Таниных за сумкой возвращаться не стал. Моя одежда была пропитана кровью многих людей. Руки и лицо были перепачканы.

Идти через всю деревню в таком виде было нельзя и я поехал на речку, где смыл с себя всё.

Околицами выехал к дому.

Хотя все предосторожности уже не имели значения. Следы моих деяний уже вряд ли обнаружит хоть кто-нибудь.

Уже дома, в бане я помылся и надел чистое. Жена встретила меня в дверях.

— Чуть поддал уже? — усмехаясь спросила она.

От утренней ненависти ничего не осталось. Анализатор молчал.

— Ага, у Таниных чуть не силой заставили, — ответил я и прошёл на кухню.

За столом делал уроки младший сын. Он читал учебник и пил чай с вареньем.

Я прогнал его в комнату и сам сел ужинать. Наталья налила мне стопку и сама присела рядом.

— Как день, Коль? Что в деревне говорят?

— А ничего хорошего. Все либо молятся, либо пьют.

Наталья налила и себе. Мы чокнулись.

— Может это будет навроде того, как в 2012 было? — произнесла она мысль вслух.

Я пожал плечами, зачерпнув горячего борща.

— Ты знаешь, я всегда думала, что буду делать, если вот так всё сбудется и я буду знать, что умру. Думала примирюсь, а нет. Всё на сердце надежда живет.

— Надежда, — усмехнулся я, — да что это такое твоя надежда, Наташ? Одно слово – херня. Надеяться надо, когда твердая уверенность есть.

— Так это и не надежда, выходит. Ты же знаешь, я о таком чувстве, что просто так внутри живет. Вера да надежда.

Я выпил водки и крякнул.

— А что, коли я тебе скажу, что знаю, что будет?

Она пожала плечами, проводя ладонью по столу.

— На всё воля божья, Коль. Тебе откуда знать?

Я только рукой махнул.

А потом вдруг взял и все ей выложил. От начала и до конца. Всю свою историю от появления и до сегодняшнего запуска протокола. Мне почему-то захотелось это сделать.

Моя жена выслушала не прерывая и только едва подрагивающий подбородок выдавал её волнение.

— Ну вот и покаялся перед концом, — сказала она после долгого молчания, — то есть вся твоя любовь и не любовь вовсе?

— Тебя только это волнует?

Она пожала плечами.

— А Таньку любил?

— Как и тебя…

— Внутри я всегда догадывалась, что что-то не так. Уж очень ты диковинно смотрел временами, как будто за букашкой наблюдаешь.

Я и в тот момент внимательно смотрел за ее реакцией.

— И чего, много выяснили про нас?

— Ну, видимо, достаточно, раз все завершают.

И только тогда она заплакала, горько и громко. На шум прибежали дети, пришлось отправил их по комнатам.

Я смотрел на широкие плечи моей земной жены, что подрагивали от плача и на секунду, всего на миг, смог увидеть мир её глазами. Смог разглядеть то, что видела она - то есть ничего. Абсолютную черноту, которую она разглядела только постижения истины.

Ничего уже в этой черноте не имело смысла и только я был этому виной, потому что именно я отнял у неё последнее, что у нее было – надежду.

Что-то щелкнуло во мне и вдруг стало как-то неприятно. Я подошел к Наталье и обнял её. Мне почему-то захотелось это сделать.