День Мертвых

Глава 1

- Сеньорита! Вы снова здесь! Она чуть улыбнулась в ответ - самыми уголками губ, через силу. - Как и каждый год, Лопе, как и каждый год... Комната свободна? Пенелопа всплеснула пухлыми руками и уложила их на белом переднике. - Комната-то свободна, но сколько ж можно сюда ездить?! Что вы тут забыли, сеньора? Она внимательно вгляделась своими черными - маслины - глазами в бледное лицо Киры. Та не отвела взгляда, но по лицу ее ничего нельзя было понять. Она уже давно научилась скрывать свои эмоции. И свою тайну. - Все в порядке, Лопе. Правда. Честно. - Она подтащила сумку к первой ступеньке лестницы и вопросительно оглянулась на мексиканку. - Так я могу заселяться? Пенелопа еще пару секунд смотрела на нее, и ушла на кухню, покачивая головой и бормоча, что девушке не стоит приезжать одной. Кира несколько секунд смотрела ей вслед, напряженно пытаясь просчитать, не поняла ли что старая мексиканка, но тут же одернула себя - понять было невозможно. Это уже паранойя.

Она уже распаковала все свои немногочисленные вещи - смена белья, запасные джинсы - и как раз потянулась за самым важным, лежащим на дне, завернутым в хлопковую тряпицу, когда Пенелопа постучала в дверь. - Сеньорита, кушать будете? - Нет, - Кира развернула первый слой ткани, - спасибо, - второй, - Лопе. Ткань упала на пол, к ногам девушки. Она держала в бледных руках, напряженно вглядываясь, костяную полумаску. Черный череп с красным - кровавым - узором.

** Он напоминал одновременно молодого ворона и волчонка-подростка. Высокий, черный, худой, немного нескладный. Черные волосы как всегда в живописном беспорядке, жесткие пряди торчат во все стороны. Борода сострижена в аккуратную злодейскую «эспаньолку». Вязаный свитер болтается как на вешалке, видно, что великоват. Но он все равно любит его до безумия и, кажется, вообще не снимает. Она любила его таким, какой он был. И каждый раз, как она смотрела на него украдкой, когда он разговаривал с кем-нибудь, сердце ее на мгновение сжималось от этой почти болезненной любви. Она уже давно перестала мыслить себе жизнь без него. Кажется, до него просто ничего не было, а они всегда так и были вместе - с самого рождения. - Нет, серьезно, - он засмеялся неожиданно заразительно, блеснув белыми зубами, - я не знаю, что он там делает, но спать просто невозможно! Такое ощущение, что мебель двигает всю ночь напролет! Томас, их общий приятель, когда-то случайно познакомивший Киру со своим лучшим другом, гоготнул, засунув руки в карманы, и рассеянно окинул взглядом окружающих. Она подошла, неслышно ступая, и обняла его, на мгновение уткнувшись лицом в этот свитер, пропахший табаком и немного ветром и еще чем-то неуловимым, делающим просто одежду именно его одеждой. Он улыбнулся, обняв ее и легко прижав к себе. И от привычности этого жеста ей стало еще теплее, еще уютнее. - Может, ты его убьешь, милая? - Убью, - девушка беззаботно улыбнулась, глядя в его теплые карие глаза, - а кого? Он усмехнулся, чуть наклонив голову - она была сильно ниже ростом - и замер на несколько мгновений просто любуясь. Хэллоуин был в разгаре, и она успела потерять фату от своего наряда черной невесты. Подол длинной, в пол, юбки запылился, а рубашку она завязала под грудью - слишком скучно смотрелся этот страдальческий наряд. Она устало опустила голову ему на плечо и прикрыла глаза. Вечеринка подходила к концу, и скоро уже пора бы домой, но еще несколько минут ничего не решат, а она подождет - пусть договорит... Через две минуты и двадцать три секунды его убили.

** За окном сгущались темные мексиканские сумерки. Она быстро переоделась - юбка, блузка и длинная накидка с капюшоном, чтобы уж совсем не замерзнуть. Прохожие будут думать, что она просто играет в Катрину. Год за годом. Но кто смотрит на девушку в маске в ночь Всех Мертвых?

Пенелопа собиралась скоро ложиться спать - каким-то неведомым способом ей удавалось игнорировать все происходящее на улице действо, и шум не тревожил ее слух. Кира замерла на пороге приоткрытой двери, вслушиваясь изо всех сил. Пусть мексиканка и знала, что что-то приводит белую девушку на каждый праздник Дня Мертвых, все равно, чем меньше она видела, тем лучше... Громко протопав по скрипучей лестнице, Пенелопа поднялась к себе в спальню. Кира подождала пару секунд, прислушиваясь к звенящей тишине засыпающего дома. За окном уже начинались гулянья. Закусив губу и подхватив обширные складки юбки, Кира бегом спустилась вниз по лестнице. На мгновение затормозила у входной двери, прикрыв глаза и, резко выдохнув, ступила за порог.

Небо было красным. Толпа вокруг - пестрой. Яркие, удивительно яркие для обычного глаза, краски заставляли зажмуриться. Непривычный шум - равномерный гул, такой никогда не услышишь в обычной толпе. Как будто говорят сотни голосов одновременно... Впрочем, так оно и было. Кира мотнула головой, стараясь выгнать из мыслей туман, который неизменно наполнял голову в эту ночь, и огляделась. Она не знала, куда идти, ноги обычно сами несли ее в нужном направлении. Поправив маску и молясь, чтобы никто не увидел ее настоящего лица, девушка скользнула вперед, меж полупрозрачными холодными фигурами. Туда, где ее ждала одна - высокая, черная, немного похожая на волчонка и ворона одновременно.

** Конечно, их не нашли. Стрекотание выстрелов - бесконечно ломаемая ветка - раздалось откуда-то слева, и все невольно обернулись туда. От неожиданности в первые секунды никто не пошевелился, не кинулся с криком на пол – настолько неуместным казались эти резкие грубые звуки среди уютной простоты праздника. Она стояла на месте, как вкопанная, чуть близорукими глазами пытаясь различить причину шума на той стороне дороги. Он рефлекторно сделал шаг вперед, одновременно отодвигая ее за спину, она так же рефлекторно послушалась и отступила. Выстрелы разорвали ткань тишины комнаты, взрезая барабанные перепонки, послышался звон разбитой посуды, чей-то испуганный крик, полный ненависти вопль «Н-н-на!», еще одна очередь выстрелов и... ...и он упал. Вздрогнул всем телом, коротко вздохнул и рухнул на пол, среди осколков бокалов и тарелок. Она рухнула на колени рядом с ним, пытаясь понять, что случилось, куда попали, но красное на черном совсем, совсем не видно, и только свитер, его любимый мешковатый свитер стал вдруг тяжелым и липким. Скулу обожгло, по голове пошел гул, комната закружилась, и на мгновение она сама чуть не упала рядом, в последний момент упершись ладонями в пол. По щеке потекло горячее, она автоматически попыталась вытереться тыльной стороной руки, но текло сильно, и голова начинала кружиться все быстрее... - Кира, ты ранена! У тебя пол-лица в крови! - Откуда-то сбоку возник Томас, белее белого, взъерошенный, поседевший от пыли разнесенной штукатурки. И осекся на полуслове, увидев, над кем она склонилась. Он часто и коротко дышал, шаря по лицам слепнущими глазами. - Я здесь, я здесь, посмотри, - Она шептала это снова и снова, пытаясь поймать его взгляд и уже понимая, что это конец. Ее кровь капала вниз, пока она склонялась над ним, вглядываясь в любимое лицо, теряющее человеческие очертания. Нет, смерть не может быть красивой, она всегда безобразна. Она взяла его за руку, прижалась к ней щекой и закрыла глаза, стараясь сдержать слезы. Не хочу, чтобы последнее, что он запомнит, была боль... Пусть запомнит меня. Его взгляд на какой-то момент пересекся с ее, он облизнул дрожащие губы, судорожно сглотнул... И все закончилось.

Несколько месяцев ее просто не существовало. Во сне и в реальности было слишком много боли, чтобы ее терпеть. Закрыв глаза и сжав руками голову, она уходила в какую-то бесконечную черноту, где не было ничего, вообще ничего, и там пыталась дышать...

Следствие быстро замяли, стрелявших не поймали. Томас иногда пытался рассказать ей что-то о следствии, о расспросах полиции, но она не реагировала, продолжая лежать с закрытыми глазами. Наконец однажды он рывком поднял ее с кровати и повернул лицом к себе. Она видела, как он вздрогнул. Не от шрама, протянувшегося от глаза к виску, не от ввалившихся щек и выпирающих скул. Что-то в ней умерло тогда, на земле, и теперь на Томаса смотрел живой мертвец.

Он сделал единственно правильное, что мог - не пытался заставить ее забыть все, что было. Он знал, что Он значил для нее, чем был. И хотя она молчала, никогда не вспоминая о произошедшем, никогда не заговаривая, Томас понимал, что мыслями она навсегда останется там, на земле, рядом с умирающим...

** Настороженно оглядываясь, на грани паники, она почти бежала вперед, и его имя уже готово было сорваться с ее губ. Глаза отчаянно шарили по сотням и сотням теней вокруг - ярких, громогласных и совершенно чужих. Кира прикусила губу, чтобы не издать ни звука - слишком сильно голос живых отличается от голосов мертвых - и вдруг ощутила резкую боль, словно в шрам снова вошла пуля. Он стоял чуть в стороне, у лавки с пряностями, брошенной на ночь владельцем, и смотрел прямо на нее. Все такой же - высокий, худой, черный, немного лохматый, похожий на ворона и волчонка одновременно... Только в свитере, на уровне легких, две дыры. Она кинулась к нему, не смотря под ноги, споткнулась и начала падать, но холодные руки подхватили ее и подняли. И снова запах табака и ветра, и мягкая шерсть свитера под щекой, и длинные холодные пальцы проводят по лицу, едва касаясь шрама, и черные глаза выискивают на лице что-то, что она не может сказать - не может, чтобы не услышали другие. А она только улыбается и старается не плакать, глядя на него, совсем не изменившегося, совершенно такого же, как всегда, как каждый день до той кошмарной ночи - только мертвого.

До рассвета оставалось еще несколько минут, но серая хмарь вокруг как будто дрогнула, ожидая первых лучей солнца. И словно почувствовав эту перемену, полупрозрачные фигуры, заполнившие все пространство площади Плаза Сокало, замерли на мгновение и с тихим стоном - обиженным? болезненным? - начали исчезать. Не таять, постепенно становясь все менее реальными, а исчезать одна за другой, как будто кто-то невидимый забирал их силой. Не заметить это было невозможно, и она зажмурилась на долю секунды, уткнувшись лицом в его свитер, всем своим существом желая отсрочить момент прощания. Холодные пальцы коснулись ее подбородка и подняли голову. Бездонные черные глаза, теперь лишенные зрачка, ловили ее взгляд. - Не плачь... - прошептал он, чуть улыбнувшись самыми кончиками губ. – Пожалуйста, не плачь по мне.

Она лишь покачала головой, чуть пожав плечами - ну как же можно не плакать? Как можно не плакать одну ночь в году, несколько минут в году, все остальные месяцы - недели, дни, секунды - храня стойкое молчание? Будто почувствовав, что конец близок, он обнял ее, прижавшись всем телом - и исчез.

С первыми лучами солнца, столь любимого когда-то и столь ненавистного теперь, она ступила на порог дома Пенелопы, на ходу разматывая завязки своей жуткой маски. Теперь нет смысла прятать свое лицо - ее вновь, и еще на год вперед окружали лишь смертные. Неслышно ступая вверх по старой лестнице, она прошла в свою комнату, бережно убрала маску на самое дно сумки и лишь потом рухнула на кровать, забывшись тяжелым, черным сном.

Утром бывало тяжелее всего. Стоя перед зеркалом в своем маскарадном наряде - в том же, что и в ту последнюю для них ночь - она никак не могла поверить, что лишь несколько часов назад его руки касались ее. Ее тела, ее лица. Проводили по щекам, подчеркивая их впалость. Смахивали слезинки с ресниц. Все это было всего несколько часов назад - а казалось, не было никогда. Она хотела, мечтала, чтобы на ней оставались отметины от встреч с ним. Порезы от столкновений с другими мертвыми, ожоги от его легких поцелуев - что угодно, лишь бы доказать самой себе, что все правда, что она не сошла с ума!.. ...Но ничего не было. Приходилось лишь верить себе. И помнить, как все было впервые. И верить. И помнить.

** Это была идея Томаса. Он стал заходить к ней каждый день, и не мог видеть, как она исчезает на глазах. А она просто не хотела жить, и он не мог ее винить. Она была словно половина чего-то целого - половина, варварски оторванная, с кривыми, болезненно изогнутыми краями. - Мы едем в Мексику, - Голос Томаса чуть дрогнул на «мы», столь давно не используемом слове, но он все равно надеялся, что прозвучало это достаточно твердо. Кажется, она просто не обратила внимания. - Кира? - Он подошел чуть ближе, положив руку ей на плечо. Она подняла на него глаза - запавшие, больные. - Мексика, - эхом откликнулась она, - зачем?

Он замялся на секунду, все же не зная, как она отреагирует. - Мне кажется, тебе там понравится. - Мне понравится? - В ее голосе звучало недоумение на грани злости. - Глаза заливать, что ли?!.. - День Мертвых, - выпалил он, оборвав ее. - Нигде не признают мертвых, так, как там. Там это праздник, да, но он наполнен... Пару секунд она сидела неподвижно, а потом сорвалась с места собирать вещи. Томас шумно выдохнул и дрожащей рукой вытер со лба выступившие бисеринки пота.

Он не пытался навязать ей свое общество, а лишь приглядывал, чтобы ничего не случилось. Казалось, среди бурной подготовки к шумному празднику она, блуждая бледной молчаливой тенью, нашла наконец свое место. Во всяком случае, выражение мертвенного безразличия, царившее на ее лице несколько месяцев, сменилось слабым призраком заинтересованности. Они приехали заранее, и впереди у них было несколько дней, чтобы осмотреться и войти в ритм здешней жизни. И решить для себя, хотят ли они оставаться на сам День Мертвых. Эта идея, вначале явившаяся Томасу как единственная ниточка к замкнувшемуся сознанию Киры, теперь уже не казалась ему такой замечательной. Не пытаясь привлечь ее внимания обычными развлечениями, Томас все же старался находиться рядом, и видел, как она меняется. Чем ближе было 1 ноября, тем оживленнее она казалась, но это было нездоровое лихорадочное возбуждение больного. Кира все чаще стала заходить в лавки, скупая изукрашенные к празднику черепа, и даже украсила ими свою комнату в мотеле. Томаса бросало в дрожь от множества смотрящих на него пустых глазниц, пусть и подведенных красной или золотой краской. Кира же, казалось, чувствовала себя среди них на редкость уютно, как в компании друзей. Когда Томас попытался было поговорить с ней на эту тему, то встретил такой яростный и непреклонный отпор, что счел за лучшее удалиться и дальше наблюдать молча. Но самое худшее оказалось еще впереди. Грянул праздник. Яркая шумящая толпа вывалила на улицы, являя собой все ужасающее многообразие смерти. Там и тут мелькали черепа - оскаленные или улыбающиеся, с крестами на лбу или же украшенные лентами. Особенную жуть вызывали Катрины - скелеты в костюмах девушек, куртизанки загробного мира, как будто только что восставшие из могил. О том, чтобы увести с этого безумного праздника Киру не могло быть и речи. Она мелькала в праздничной толпе, раскрасневшаяся, возбужденная, с блестящими беспокойными глазами. Томас едва поспевал за ней, то и дело вынужденный хвататься за рукав ее рубашки, чтобы притормозить бег. То, что он считал исцелением, могло стать последней каплей на пути к безумию. На какой-то момент он потерял ее из виду, а когда снова нашел, то чуть не пожалел об этом. Дернув за рукав черно-красной рубашки (его рубашки), он охнул и на мгновение остановился как вкопанный: вместо лица на него смотрел черный череп с красными разводами. Во всяком случае, так показалась в первый момент. Потом Томас разглядел, что это лишь жуткая полумаска, привязанная тесемками, чьи концы Кира спрятала под густыми волосами так, что они стали совершенно невидны. - Ну хватит! - он, одной рукой придерживая ее за рубашку, второй потянулся к лицу, намереваясь сорвать маску. - Это уже слишком! Кира издала странный звук, похожий на шипение, извернулась, вырываясь у него из рук, и отскочила на шаг. Томас попытался было снова поймать ее, но она вновь вывернулась, а когда он схватил ее за запястье - стремительно склонилась над его пальцами и укусила.

От неожиданности Томас отпустил. Ошеломленный, он сжимал свободной рукой прокушенную кожу, чувствуя, как между пальцами набухают капельки крови, и пытался узнать в этом оскаленном черепе ту, с которой когда-то проговорил несколько часов, не замечая, как бежит время. Губы ее хищно искривились, в самом уголке уже начала запекаться алая капля. Томас посмотрел ей в глаза, надеясь увидеть хоть крупицу здравого смысла, но там бушевала такое пламя ненависти, что он невольно отшатнулся. Секунду она продолжала смотреть на него - и исчезла в толпе. Томас постоял несколько минут, автоматически сжимая руку с уже остановившимся кровотечением, и побрел обратно к мотелю.

Первым его побуждением было собрать вещи и сейчас же уехать - как видно, она окончательно потеряла разум, а за сумасшедших он не в ответе - но после, немного придя в себя, передумал. Как бы то ни было, он все же отвечает за нее. И хотя здравый смысл нашептывал, что даже просто находиться с ней рядом может быт опасно, чувство чести и долга, когда-то заставшее его вступиться за испанского мальчишку, не позволяло бросить и ее. Глядя, как за окном сгущаются сумерки, а праздник приближается к своему апогею, Томас невольно вспомнил, как все начиналось, и удивился хитросплетению судьбы.

Ему было двенадцать. Его семью уважали, фамилия была на слуху, и мальчик рос достойным своего отца. Белокурый и голубоглазый, он вызывал у учителей то смешанное чувство умиления и раздражения, которое возникает при виде вещи совершенной, чьего уровня тебе никогда не достичь. Томас был редким исключением: получив достойное воспитание, он основывал свой авторитет не на имени и могуществе отца, а на собственных заслугах - и доказательством тому было несколько разбитых носов. Поэтому когда он подошел к группе одноклассников и ровным голосом попросил их перестать швырять о шкафчики новенького - испанского мальчишку - они только зло зыркнули на него, и отступили. Испанец, тощий и смуглый, с торчащими во все стороны черными жесткими волосами, поднялся с пола, торопливо собирая в рюкзак рассыпавшиеся тетради и рисунки. - Ого, - Томас наклонился, подобрав один. Во всей красе и силе там был изображен взмывший в небо дракон. - Ты здорово рисуешь! Испанец поднял на него серьезный, недетский взгляд. - Спасибо. Новенький, совсем недавно переехавший в страну, со временем выучился говорить совершенно без акцента, и стал Томасу ближайшим другом. Прошло не так много лет, и он заметно вымахал в росте, сначала догнав, а затем и перегнав своего защитника. И теперь, когда они сидели вместе в столовой - один белокурый и голубоглазый, другой черноволосый и весь какой-то темный - уже никто не решался подступиться с дразнилками к надменному юноше. А к старшей школе все и вовсе забыли, что высокий испанец, получивший прозвище Дарко за свое пристрастие к черному цвету, когда-то был чужим. Однако он всегда оставался немного в стороне, школьная социальная жизнь словно обтекала его, не задевая и не трогая, что особенно ценил в нем Томас, погруженный в нее с головой. Он посещал секции, боролся за звание короля школы и изо всех сил готовился к поступлению в колледж. И пока Томас валял по мату противников на очередном занятии по тхэквандо, Дарко сидел где-нибудь в глубине зала с ироничной улыбкой на изогнутых губах, и набрасывал в альбоме силуэт демона или валькирии.

А потом Томас случайно встретил ее. Зашел выпить кофе на минутку - и задержался на два часа, объясняя приезжей официантке значения всех слов в меню. Ей так нужна была работа, что при приеме она соврала об уровне знания языка. А потом открылась дверь, звякнув колокольчиком, и вошел Дарко. Томас в недоумении оглянулся на него, совершенно забыв, что по дороге в кафе успел назначить встречу. Испанец извинился за опоздание и присел за столик. Они быстро нашли общий язык: оба были приезжие, оба когда-то с трудом начинали учить английский, оба пытались понять нравы чужой страны. Они сравнивали опыт, смеялись и пытались понять друг друга там, где вставал языковой барьер. Томас с удивлением почувствовал себя лишним - чувство, которого он прежде никогда не знал. Сначала Томас злился. И от того, что выбрали не его, и от того, что произошедшее не вписывалось в мужские законы чести. Но со временем обида улеглась, и Томас списал все на фатум - одно из любимых словечек его испанца. Значит, судьбой ему было начертано сыграть незавидную роль проводника. И он с радостью и облегчением вернулся к привычному образу жизни - появление Киры изменило Дарко, но не помешало их дружбе, и это было главным. Со временем они стали появляться втроем, но вопреки тревожным ожиданиям Томаса, это не вызывало никаких сложностей в общении. Кира оказалась достаточно умна, чтобы не мешать мужчинам общаться и достаточно обаятельна, чтобы быстро завести собственные знакомства. Так Томас оказался в совершенно непривычной для него среде - эмигрантской - где все для него было внове, и где он уже не был лучшим из лучших. Для разнообразия это ему даже нравилось. Не нравилось ему только то, как часто он начал замечать достоинства Киры, когда им случалось вдвоем дожидаться запаздывающего испанца. Ради языковой практики она постоянно выводила его на разговор - и они говорили, обо всем и ни о чем, сравнивая впечатления и иногда заглядывая в словарь.

** Томас долго не мог заснуть - все прислушивался к шуму праздника за окном - и в итоге лег на кровать, не раздеваясь, готовый в любой момент сорваться за ней. Но усталость взяла свое, и Томас забылся тяжелым тревожным сном. Он проснулся от удара во входную дверь. Столь резкого, что, казалось, сотряслись и дали трещину стены. Томас каким-то внутренним чутьем понял, что ее до сих пор нет дома, и слетел вниз по лестнице, готовый ко всему на свете. Он распахнул дверь, уже ища ее глазами, но улица, ночная улица, погруженная в темноту как в деготь, вдруг ослепила его, заставив зажмурить на мгновение глаза. Когда он снова открыл их, кто-то втолкнул ему в руки Киру - окровавленную, смеющуюся - и с силой нажал на дверь, стараясь закрыть ее. Непонятный шум - рвущая барабанные перепонки какофония - оглушал, и Томас, едва нащупав худое тело в своих руках, рванулся назад, инстинктивно пытаясь разглядеть, что же происходит снаружи. Он увидел толпу. И еще - кого-то, стремительно исчезающего за поворотом. Ему показалось, что он видел черный растянутый свитер. И прежде, чем дверь закрылась под его сильными руками, Кира на мгновение смогла вырваться, воспользовавшись его замешательством, подскочить к самому порогу и крикнуть "Я вернусь!". В следующую секунду Томас рванул ее внутрь, почти роняя на пол, и захлопнул дверь. На улице в одну секунду все стихло. Абсолютная, звенящая тишина. Томас обернулся, потирая занывшее от усилий запястье, и посмотрел на Киру. Она беззвучно смеялась, сжимая в одной руке свою полумаску с оторванной тесьмой, а другой утирая кровь из разбитого носа. На скуле наливался огромный синяк. Щеки полыхали невиданным прежде румянцем, глаза лихорадочно блестели. Но она была счастлива - полностью и безоговорочно. Томас уже давно не видел ее такой. Он покачал головой, сгреб ее за плечи и утащил наверх в свой номер, где кое-как усадил на кровать. Добиться от нее хотя бы слова было невозможно - она то принималась танцевать по крохотной комнатке, то обессиленно падала на кровать, раскинув руки и глядя куда-то невидящими, восторженными глазами. Томас запер дверь, подвесил ключ за кольцо к ремешку часов и лег спать на полу. Еще долго сквозь подступающую дрему он слышал ее счастливый смех.

На следующее утро они уехали - а она все продолжала улыбаться. Потом грусть вновь взяла свое, и улыбка ее померкла, но глаза уже не казались мертвыми, как прежде. Она снова начала жить - ради чего-то, неведомого никому другому. На все вопросы отвечала сухо или вовсе отмалчивалась. А когда Томас в очередной раз, устав от недомолвок, в прямом смысле прижал ее к стенке, улыбнулась ему, провела рукой по щеке, прошептала "Спасибо..." - и вывернулась, унося на кухню стопку грязных тарелок. Она молчала, он махнул рукой.

** Она не могла никому говорить - таков был первый закон. Она должна была всегда приходить в маске и не снимать ее - таков второй. Она не могла звать его - таков третий.

Где-то, уголком сознания, в тот первый раз в Мексике, она понимала, что обижает Томаса - ни в чем неповинного, и лишь пытающегося ей помочь - но это казалось таким далеким, таким незначительным... Она не могла сказать, когда точно все началось. Ощущение надвигающегося чего-то - невероятного и огромного - заполняло ее день за днем с тех пор, как они пересекли границу и въехали в городок на юге Мексики. В канун Дня Мертвых ощущение достигло своего апогея, грозя свести ее с ума, взорвать изнутри. И когда безумие, казалось, овладело ей полностью, и дороги назад уже не было - она увидела Его. На мгновение, на долю секунды, боковым зрением - но этого было достаточно. Оглушенная, она остановилась, ища глазами знакомую черную фигуру на фоне рыжей земли и ярких горожан, но нигде не было никого похожего. Вынырнувший из толпы Томас схватил ее за руку и что-то проворчал о попытках убежать. Не переставая оглядываться, она последовала за ним...

...Она вырвалась и побежала вперед, почти не разбирая дороги, натыкаясь на людей, не смотря по сторонам - только бы не потерять из вида эту высокую черную фигуру впереди. Он стоял у дерева и смотрел прямо на нее - растрепанный, серьезный, руки брошены вдоль тела - и сердце сжималось одновременно от радости и боли. Крупная женщина в красном платье загородила ей дорогу, а когда Кира попыталась обогнуть ее - сильно толкнула корзиной с яблоками, и девушка упала. Не обращая внимания на ободранные ладони, Кира вскочила, готовая рвануться дальше... Но его уже не было. На глаза навернулись злые слезы. Не может быть. Просто не может быть, чтобы ей показалось. Она отчетливо видела его, ничуть не хуже, чем эту чертову торговку! Но его не было - только голый ствол дерева с ободранной корой болезненно извивался в небо. Кира оглянулась, ища горящими глазами знакомое лицо сквозь толпу, но безрезультатно. Она устало прислонилась к невысокой кирпичной стене, окружавшей площадь, и прикрыла глаза. В голове царила неразбериха. Сошла ли она с ума? Возможно. Но она точно видела его. Совершенно четко и ясно. И если это сумасшествие - что ж, пусть. Пусть хотя бы так. Кира встала, оттолкнувшись от стены - устало, по-стариковски - и тяжело двинулась вперед. На кого-то наткнулась, но уже не рванулась вперед как прежде, а лишь отступила на несколько шагов назад, не поднимая головы. Кто-то окликнул ее. Томас? Она подняла голову - и застыла. Он стоял рядом с лавкой и держал в руках маску. Продавец отвернулся, переговариваясь с кем-то внутри помещения, и не мог его видеть, другие прохожие просто смотрели кто куда, спеша по своим делам, им не было дела до мрачного иностранца. А он стоял там, не смотря на нее, взяв с прилавка жуткую маску-череп. Черную с алыми атласными лентами и таким же ярким алым рисунком - будто кому-то прострелили голову. Кира, на секунду замеревшая на месте, вздрогнула, увидев маску, и невольно коснулась шрама на скуле - белая полоса, которая останется с ней навсегда. Она боялась двинуться, боялась вздохнуть - лишь бы не спугнуть. Все равно, кто перед ней - призрак, двойник или плод воспаленного, больного мозга, но он был там, и она могла смотреть. Могла разглядывать каждую черточку лица, растрепанные пряди волос, легкие движения длинных пальцев - все то, что она так любила тогда, в прежней жизни. Он положил маску обратно на прилавок, задумчиво проведя кончиком пальца по линиям кровавого узора, на мгновение приложил палец к губам, как всегда делал в минуты задумчивости, и вдруг посмотрел на нее. Этот взгляд она не могла забыть - ни за что и никогда. Ее обдало холодом, по телу будто прошла ледяная волна, она сделал шаг вперед - но он уже исчез в толпе. Метнувшись к лавке, она схватила маску. Жуткий получереп, скрывающий верхнюю часть лица, он как будто еще хранил тепло его пальцев - а может, ей только показалось. - Желаете приобрести, сеньора? - Продавец, полный мужчина с лысиной, окруженной венчиком полуседых волос, расплылся в желтозубой улыбке. Кира торопливо кивнула. - Сколько? - Пятьдесят долларов. Но для вас - тридцать пять. Цена была непомерная, но Кира не стала спорить, судорожно выворачивая все карманы - лишь бы хватило! Набралось только тридцать, и она не думая скинула серебряные сережки - подарок Томаса на Рождество. Продавец довольно кивнул и что-то прокричал ей вслед, но Кира уже схватила маску и, торопливо завязывая ленты под волосами, снова кинулась в толпу. Он что-то хотел ей сказать - это понятно. Но что? Девушка с лицом черепа ни у кого не вызывала особенного удивления - черепа мелькали тут и там, развешанные по стенам домов и украшающие все лавки. Кто-то мог бы удивиться только ее бешеным глазам, будто горящим из прорезей глазниц да искусанным губам, безостановочно шепчущим одно и то же имя - но кто же будет смотреть? А она видела его. То там, то тут, он возникал на мгновение, как блуждающий огонек на болоте, и пропадал, заводя ее все дальше и дальше, куда-то вперед, в сторону, и снова вперед... Она слепо следовала за ним, ничего и никого не замечая на своем пути. Лишь бы не потерять, лишь бы снова увидеть привычный силуэт. Кто-то схватил ее за руку, рывком останавливая, почти роняя. Кира обернулась, готовая ударить, убить - что придется. Это был Томас...

** Если закрыть глаза, кажется, что он рядом. Его особенный запах, неуловимый, но все же ясно различимый на фоне других запахов города, едва заметное движение воздуха там, где, казалось бы, никого нет. Он рядом. Протяни руку - и коснешься. И почувствуешь под кончиками пальцев грубую шерсть неизменного свитера и теплую кожу пальцев, осторожно стремящихся к тебе в ответ... Но нет. Ничего нет. Никого нет. И от этого можно сойти с ума. А можно выжить и найти выход. Она прикрыла глаза, успокаивая дыхание. Решиться на смерть нетрудно, когда тебя ничто не держит. Трудно найти того, кто ее осуществит.

** Сумерки сгустились и пропали, уступив место вязкой тугой темноте. Похолодало, изо рта стал вырываться пар. Но Кира не замечала холода. Ее бил озноб, руки стали ледяными, глаза слезились от пронизывающего ветра. Она не знала, сколько прошло времени, не знала, ищет ли ее кто-нибудь. И ничего не видела вокруг кроме мутного силуэта, все хуже различимого на фоне наступившей ночи. И вот теперь она его потеряла. Напрасно Кира ощупывала обезумевшим взглядом каждый сантиметр окружающего пространства - ничего. Тяжело дыша, она опустилась прямо на землю, устало снимая маску с лица. Ей почему-то казалось, что этот получереп поможет ей, но нет... Где-то далеко ударил колокол. Тяжело, гулко, надрывно, как будто бил в него только что умерший... Раз, два, три... Кира прикрыла глаза, опустила маску рядом на землю и опустила голову... Шесть, семь, восемь... Упавшие волосы закрыли лицо, как будто ограждая ее от мира... Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать... На мгновение ей показалось, что где-то прогремел взрыв, и ударной волной ее сбило с ног, распластав по земле, но это было не так - свинцовая волна тишины обрушилась на землю, стирая все звуки и заставляя зажать от боли уши. И мир преобразился. Небо полыхало тревожным рыжим светом, красная луна в черной короне, неожиданно большая и пугающая, висела низко и тяжело. А еще пустую площадь вдруг заполнили люди. Десятки, сотни... Все они что-то говорили, одновременно, нестройно, громко - кто-то смеялся, кто-то плакал в голос. Яркая одежда, у кого-то порванная, у кого-то наоборот, подчеркнуто аккуратная, пестрела до того, что голова начинала кружиться. Кира увидела несколько белых свадебных платьев, одно - аккуратно разрезанное, с большим алым подтеком как от пролитого вина. Толпа кругом напирала, сдавливая, захлестывая ощущением паники... Кира осторожно встала, придерживая раскалывающуюся голову одной рукой и маску - другой. Стараясь ни на кого не налететь, она побрела вперед, устало думая, что надо найти дорогу обратно в мотель. Какой-то толстяк в трескающемся на нем фраке вырос как из-под земли и загородил дорогу. Кира отшатнулась, избегая столкновения, но все-таки задела его плечом. Ей показалось, что она наткнулась на студень. Непонятная масса, бывшая толстяком, как будто чуть колыхнулась и обернулась к ней. Кира подняла испуганные глаза, и увидела обрюзгшее, серое лицо, с глубокими, как после страшной оспы, рытвинами. Толстяк разомкнул толстые и противные - две мертвые гусеницы - губы, чтобы что-то выговорить ей, но тут взгляд ее скользнул чуть дальше, ему за спину... Высокий и лохматый, похожий одновременно на ворона и волчонка. В пяти шагах от нее - так близко, что она видела даже морщинки от улыбки в уголках его глаз. Внутри все сжалось, сердце глухо ударило и замерло. Она не бросилась к нему, как бежала весь день, а просто смотрела - обессиленно, устало, обреченно. Он снова исчезнет, стоит ей сделать шаг навстречу, а так - лишь несколько секунд, но она сможет видеть его. Догнать? Невозможно. Она просто стояла и смотрела, только губы сами собой прошептали имя: - Роберт... Гул голосов мгновенно стих. Стих до того, что она слышала, как бьется ее сердце. А потом все бросились на нее. Кто-то хватал за руки, кто-то за волосы, толстяк вцепился в край рубашки - и все тянули в разные стороны, сильно и больно. Все эти странные люди собирались разорвать ее. И в тот момент, когда их руки коснулись ее, Кира поняла, что со всеми ними что-то не так – у кого-то по горлу тянулась узкая кровавая полоска, невеста прятала за прорезью в платье края разошедшейся раны, у ее соседа во лбу, над правой бровью, темнело пулевое отверстие. Кира зажмурилась, кое-как пытаясь отбиться, но их было больше, неизмеримо больше, ее уже оторвали от земли, разрывая на части... Из последних сил, раздираемая во все стороны, она набрала воздуха в легкие и крикнула что есть мочи: - Роберт!! Руки стали отпускать - одна за другой, нехотя, царапаясь острыми ногтями - но отпускать. И в то же время другие руки - такие знакомые и такие родные - подхватили, заслонили, прижали к себе. Как раньше. Как раньше. Как раньше. Кира боялась открыть глаза, боялась, что он исчезнет, что это ощущение присутствия растает - как не раз было в ее снах, после которых хотелось кричать от боли. Но здесь было то, чего никогда не было в ее ночных кошмарах - голос. Его тихий голос, привычный и успокаивающий. Одно слово - "Молчи" - и все внутри перевернулось, а на глаза навернулись слезы. Она будет молчать сколько угодно, она зашьет себе рот грубыми нитками и сапожной иглой - лишь бы услышать его еще, лишь бы слышать его всегда... Толпа продолжала напирать, и Роберт, одной рукой прижимая ее к себе, другой с трудом отбивался от десятков наседающих существ. Вцепившись в его свитер так, что побелели костяшки пальцев и сжав бескровные губы, Кира уткнулась ему в грудь, позволяя грубой шерсти свитера колоть лицо. Они с трудом пробирались вперед, и в ее мозгу пульсировала только одна мысль - "Не отпускать". Она не сразу услышала его голос: - ...не говори. Они слышат. Твой голос - он другой. Не снимай маску. Никогда не снимай. - Я думала, что не увижу тебя больше, - прошептала Кира, открывая наконец глаза и поднимая на него взгляд. Не отрывая глаз от обезумевшей, наседающей толпы, он улыбнулся. Грустнее, чем ей бы хотелось. - Я тоже так думал... На какой-то момент они вырвались из пульсирующего ненавистью кольца, и Роберт дернул ее за руку - они пустились бегом. Усталая, измотанная, Кира едва успевала за его широким шагом, то и дело спотыкаясь о камни и непонятно откуда взявшиеся корни, скрюченными пальцами вылезающие из-под земли. - Быстрее! Они завернули за угол, потом еще куда-то - кажется, толпа отстала, но Роберт, будто прочитав ее мысли, мотнул головой: - Они не отступятся, пока не найдут. Надо добраться до мотеля. - Откуда ты?.. - начала было Кира, но он оборвал ее: - Здесь все иначе. Когда впереди показалось низенькое красноватое здание, пульсирующее полусгоревшим неоновым "Mot...", Роберт наконец замедлил бег, тревожно вглядываясь Кире за спину. - У нас есть несколько секунд, пока они отстали - медлительные почти все, - он чуть сощурился, и рассеянно провел рукой по волосам, ероша их еще больше. А Кира просто стояла и смотрела на него, жадно впитывая каждое его движение, каждое слово, всего его без остатка... - Они чувствуют, что ты другая, - он снова сощурился, и наконец опустил глаза на нее. Черные, глубокие, бархатистые... Без зрачков. Кира вздрогнула. По его лицу прокатилась гримаса боли. - Я теперь... такой. Она мотнула головой. - Все равно. Лишь бы был. Он замер на мгновение и порывисто обнял ее, прижав к себе - сильно, почти до боли, - а она вцепилась в него, сжимая одеревеневшими пальцами грубую шерсть свитера, зарывшись пальцами в густые жесткие волосы - отчаянно, безнадежно. - Мне можно остаться? - Нет, - он медленно покачал головой, - здесь могут быть только такие как я. А ты живая. - А ты... - Я умер, Кира. Слово оглушило, как будто ее ударили по щеке с размаху. Она знала, конечно знала... Но все равно где-то в глубине души не приняла его смерть. И вот теперь... - Это не проблема, - Кира подалась вперед, хватаясь за его рукава, - я найду способ... Он приложил палец к ее губам, заставляя замолчать. - Самоубийство не поможет. Будешь как тот студенистый толстяк, на которого ты натолкнулась, - его глаза смотрели на нее тепло и мягко, но слова давались с трудом, - тебя должны... убить. Как меня. Кира порывисто вздохнула. Она хотела еще что-то сказать - как скучала, как любит его, как по-прежнему считает себя только его, но Роберт дернул ее, рывком преодолевая последние метры до мотеля. Рядом из ниоткуда возник огромного роста громила в порванной майке. В голове зияла дыра - кто-то прострелил ему глаз, причем почти в упор. Он схватил Роберта и с размаху швырнул об стену - казалось, удар был такой силы, что здание покачнулось. Кира испуганно вскрикнула, но Роберт стремительно поднялся на ноги и, проскользнув у верзилы под рукой, буквально дернул ее к двери, которая как раз в этот момент вдруг начала открываться. - Через год, - шепнул он, почти кидая ее внутрь.

Кира упала в руки опешившего Томаса. Он автоматически схватил ее, пытаясь понять, что происходит на улице, но дверь начала закрываться. В последний момент Кира вывернулась из его рук и крикнула в полыхающий мир мертвых: - Я вернусь! И Томас захлопнул дверь. Все стихло. А Кира смеялась как безумная, снова и снова прокручивая в голове Его голос, Его взгляд, Его слова. И никак не понимая, что же изменилось... Холод. От него исходил нечеловеческий холод. Она зашлась кашляющим смехом. И больше уже ничего не помнила.

** Уже пять лет Кира ездила в Мексику одна - о компании Томаса не шло и речи. Он и радовался за нее и тревожился одновременно. Если раньше она напоминала ему сгоревший дом, чьи стены и крыша еще стоят, но внутри лишь пепел, то теперь пожар лишь разгорался - и больше всего он боялся, что это лихорадочное, безумное пламя разрушит ее изнутри, сожжет дотла. Томас видел то, на что другие не обращали внимания - снуя между столика и улыбаясь клиентам, она жила лишь два дня в году, все остальное время коротая от ноября до ноября. Отец Томаса, к тому моменту уже вышедший на почетную пенсию, знал Киру - как и знал слабость своего сына к чужестранке. Как и многие другие, он сначала относился к ней насторожено, но за последние годы привык и начал доверять - достаточно, чтобы оставлять ждать сына в своем кабинете. Когда Томас вошел в комнату, досадуя сам на себя за неуместную радость из-за ее прихода, Кира как раз стояла у небольшой застекленной витрины в углу комнаты, в которой отец хранил наградной пистолет. Томас подавился словами, когда увидел, как крепко бледные пальцы сжимают рукоять. - Кира... Она оглянулась на него, и полыхнувшая в глазах паническая мольба о помощи сменилась слепой безумной решимостью. - Я одолжу его. - Нет! - Томас кинулся наперерез, ловя ее за худые запястья, но все еще не решался причинить ей боли, и потому не удержал, когда она ударила его прикладом по руке и вывернулась, исчезая в дверях.

Шел дождь. Мелко и нескончаемо моросил с черного неба, погружая город в состояние беспросветного уныния. Холодный желтый свет фонарей - всего двух на большой участок улицы - резкими тенями освещает две фигуры. Обе они замерли, глядя друг на друга. Одна, заметно крупнее, принадлежит молодому мужчине. Он едва дышит, приподняв обе руки ладонями вперед, будто пытаясь отгородиться от чего-то перед собой. Вторая - худая и невысокая - сжалась вокруг зажатого в вытянутой руке пистолета, словно став его продолжением. Наградной кольт весит немало, но Кирина рука не дрожит, и хотя между ними несколько метров, они оба знают, что она не промахнется. Найти его, спустившего курок той страшной ночью, было непросто. Но официантка многое слышит, потому что для посетителей становится невидимкой - особенно, если слушает целенаправленно. Ей просто повезло: случайно зашедший парень жаловался другу, что какой-то дотошный полицейский снова трясет его по делу шестилетней давности. Подавая ему колу со льдом, Кира приветливо улыбнулась, запоминая каждую черточку этого ненавистного лица. Остальное было делом техники. Его звали Карл. Приличный мальчик из приличной семьи, ратующий за свободное ношение оружия и работающий юристом после Гарварда. И вот теперь она стояла перед ним, зажав в руке пистолет, опустив палец на спусковой крючок и выжидая - не потому что не решалась, а потому что давала ему в полной мере захлестнуться страхом неизбежной смерти. Карл даже ничего не говорил, а только смотрел - не на нее даже, на дуло - расширенными от ужаса глазами, да изредка шипел что-то приоткрытыми губами. Он понял - это все, чего Кира хотела. Чтобы перед смертью он понял, за что умирает. Она не говорила никаких слов мести, не упоминала справедливость - потому что это была ее справедливость и ее месть, и слова казались лишь желтой ломкой шелухой. Кира сделала шаг вперед, поднимая левую руку к пистолету, чтобы упереть рукоять в ладонь - и вдруг замерла. Едва ощутимое касание, едва заметное движение воздуха - и запах табака и ветра накрывает с головой, бьет с размаху по памяти, не давая опомниться. Она застыла, выпала из мира, всем телом чувствуя, как он стоит позади нее, касаясь щекой ее щеки, вытянув руку рядом с ее рукой, сжав пальцы поверх ее пальцев, и давит на пистолет, опуская дуло. И шелестом листьев за спиной, складывающимся в такой родной, такой привычный голос - "Не надо..." Порыв ветра - и снова пахнет лишь дождем да мокрым асфальтом. Она вздрогнула, сморгнула выступившие на глазах слезы, и медленно опустила пистолет. Едва лишь слепой глаз дула уперлся в асфальт, Карл сорвался вперед и вбок, петляя, как будто она открыла по нему огонь. А Кира стояла и смотрела в холодную и сырую черноту ночи. Хлестал с далекого неба разошедшийся дождь.

Томас был зол. Ушиб, конечно, не критичный, но достаточно сильный, рукоять пришлась как-то особенно «удачно», и при малейшем движении руку прошивала до самого локтя боль. Запястье недели на две укрыли бинты, стягивающие зудящие мышцы. Когда Кира позвонила, он не хотел даже брать трубку, но привычка заботиться и страх за нее, выработанный годами, взяли верх. Через десять минут он уже входил в ее крохотную однокомнатную квартирку, где от стены до стены было не более двух метров. - Кира? - Я здесь, - через приоткрытую дверь в маленькую, будто со спичечный коробок, спальню, он увидел ее силуэт. И замер на пороге, беззвучно ругаясь. Она стояла там, безразличная и какая-то отрешенная, одной рукой сжимая записку, а другой упирая дуло пистолета себе в сердце. Когда дверь скрипнула под рукой Томаса, она обернулась к нему, чуть улыбнулась, и попросила как что-то само собой разумеющееся: - Выстрели? - Ты сошла с ума! - Он хотел было кинуться вперед, но она предупреждающе сделала шаг назад. - Что ты творишь?! Отдай пистолет! - Все будет в порядке, - она будто не слышала его, - я написала записку, никто на тебя не подумает. Ты просто нажми на курок, хорошо? Твоих пальцев даже не будет, ты только нажми. - Отдай! - Он рванулся вперед, поймал ее за левую руку, шипя от боли в пострадавшем запястье, схватил за другую, пытаясь отвести пистолет от ее груди. Но Кира держала крепко, вцепившись в рукоять что было силы, и под его натиском только рванулась в сторону. Томас едва устоял на ногах. - Отдай! Не дури! - Ты не понимаешь, - она прерывисто всхлипнула, погружаясь в мгновенно наступившую истерику, - я больше никак не могу его увидеть. Мне надо умереть, понимаешь, чтобы быть с ним, ты не понимаешь... Она повторяла и повторяла эти слова, то срываясь на крик, то переходя на шепот, и все не отпуская рукояти. Томас рванул в сторону, пытаясь оторвать ее от пистолета весом ее же тела, но она только крепче сжала пальцы, сжавшись вокруг дула. - Выстрели, пожалуйста, - по бледным щекам текут слезы, в глазах такое беспросветное отчаяние, что на мгновение сердце Томаса сбивается с ритма, в голове проскальзывает предательская мысль, что может быть, было бы милосерднее лишить ее жизни, но он гонит ее прочь, мотнув головой. Кира подалась вперед, одной рукой вжимая дуло в одежду, а другой обхватила пальцы Томаса. - Нажми, просто нажми на курок, прошу тебя... - Нет! - Он снова рванул в сторону, почти отрывая ее от пола, не веря, что это происходит на самом деле, но она вцепилась в его руку, падая на нее всем телом. Томас зашипел, чувствуя, как острая боль вспыхнула в поврежденных сухожилиях, как подводят ослабевшие мышцы. Запястье подломилось, пальцы свело судорогой.

Выстрел.

** - Сеньор, вы снова здесь! - Пожилая мексиканка с гладко зачесанными назад черными с проседью волосами смотрит на него с осуждением. Белый мужчина приезжает сюда уже не в первый раз, останавливается у нее на две ночи, и уезжает. Платит он аккуратно и ведет себя тихо, но что-то в нем тревожит женщину, и она сама не знает, что. - Как и каждый год, Лопе, как и каждый год, - улыбается мужчина, и она вздрагивает от этих слов. Пенелопа торопливо уходит, бормоча под нос молитву, а он поднимается наверх, в комнату и осторожно кладет на кровать чемодан. Когда пробьет полночь, он спустится вниз и откроет дверь, спрятав лицо за черной полумаской черепа с кровавыми разводами. И когда часы пробьют тринадцатый раз, мир вокруг него взорвется, небо станет багровым, а луна обратится тяжелым красным гигантом в черной короне. Он пройдет вперед через толпу мертвецов, не произнося ни слова и склонив голову, чтобы не привлекать внимания.

Когда она упала на пол, и алая лужа стремительно растекалась за ней по дешевому линолеуму, он рухнул рядом на колени, и ему показалось, что мир перевернулся. Он что-то говорил, пытался как-то помочь, но на ее лице впервые за все эти годы отразилось такое ощущение покоя, что он остановился, проклиная себя за малодушие и нерешительность. Она с трудом повернула к нему голову, подняла затухающий взгляд: - Спасибо...

Он пройдет сквозь толпу неузнанным, живой среди мертвых, скрыв лицо за страшной полумаской. И когда толпа расступится, там, на площади, у лавки пряностей, брошенной на ночь нерадивым владельцем, его встретят двое - высокий растрепанный юноша с двумя дырами в тяжелом свитере на уровне легких, и прильнувшая к нему девушка в легком платье со сквозной дырой у самого сердца.

2011-2013 гг.