Демоны в твоей голове.

1 Глава. Две стороны одного диагноза.

Переезды, смена работы, развод.

Кто-то хочет к тридцати большой дом, сад с розами и человека рядом. Мне хотелось, чтобы наконец перестала болеть голова. Я вышел из аэропорта, закурил и посмотрел на адрес в телефоне.

Первый этаж девятиэтажного дома — кабинет. Пятый — квартира. Удобно. Даже слишком.

За квартиру я внёс сразу за полгода, за кабинет тоже заплатил вперёд. После всех переводов приложение банка словно само предлагало сесть и подумать над жизненными решениями. Но думать я закончил ещё в аэропорту.

Хотел после развода уехать подальше — уехал на другую сторону планеты. Желание исполнено. В следующий раз надо формулировать точнее.

Кабинет оказался именно таким, каким я его представлял, хотя никогда здесь не был. Большой деревянный стол. Два кресла. Тяжёлый пустой шкаф. Тёмное дерево, приглушённый свет, старые стены.

Уютно. Если ваше представление об уюте сформировалось на фильмах ужасов.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Кабинет психиатра, в котором здоровый человек начнёт сомневаться в себе ещё до приёма.

Мне нравилось. Мать вашу, мне действительно нравилось.

Через пять часов всё было готово. Я расставил мебель, разобрал коробки, положил на стол блокнот и ручку. Рекламу отдал агентству. Сайт обещали запустить через несколько дней. Оставалось найти пациентов.

Главное — начать. Смешная фраза. Особенно учитывая, что именно с неё всё и началось. Несколько недель назад мне пришло бумажное письмо без обратного адреса. Внутри лежали деньги, этот адрес и лист плотной белой бумаги с одним словом: «Приступай».

Ни подписи. Ни объяснений. Ни условий.

Я пытался найти отправителя. Не получилось. Разумный человек на этом остановился бы. Я купил билет.

В конце концов, психиатры тоже имеют право принимать сомнительные жизненные решения. Главное — не выдавать их за терапевтические рекомендации.

На улице мороз за тридцать пять вцепился в руки голодной собакой. Я поднялся на пятый этаж, принял душ и закурил у окна. Чужой город тонул в морозном тумане. Не отпускало ощущение, будто я приехал сюда не потому, что решил начать жизнь заново. Будто просто пришёл туда, где меня давно ждали.

Голова снова заныла.

— Только вас мне не хватало. Чёртовы демоны моей души, прекращайте играть с моим скучным мирком.

Никто не ответил. Уже неплохо. Я затушил сигарету и лёг спать.

Утром — душ, кофе и сигарета. Весь завтрак взрослого человека, который профессионально рассказывает другим о важности режима.

Чёрная рубашка, брюки. Накинул жилет, посмотрел в зеркало и снял. Нет. Ещё не настолько отчаялся.

К двум часам я успел расставить книги, проверить почту и достать дипломы. Вешать не стал. На бумаге я выглядел впечатляюще: образование, курсы, награды, благодарности. Хороший врач.

Десять лет отношений это почему-то не спасло.

Можно годами изучать человеческую психику и всё равно периодически не понимать собственную. Какая неожиданность.

Я собирался сделать второй кофе, когда скрипнула дверь. Надо будет смазать петли.

Хотя...

Нет. Для атмосферы оставим.

Через минуту напротив сидел парень лет двадцати пяти. Невысокий, уставший. Пальцы мяли воротник куртки, кисти слегка дрожали. Он осмотрел кабинет, потом меня.

— Вы врач?

— Последний раз, когда проверял, был им.

Он улыбнулся.

— Голову лечите?

— Если мигрень — этажом ошиблись.

— Нет. Не мигрень.

— Уже легче.

Он сел глубже в кресло.

— Я вчера посмотрел свои симптомы и понял, что у меня биполярное расстройство личности.

Я выдержал паузу.

— Где посмотрели?

— В интернете.

Конечно.

— Раньше к психиатру обращались?

— Нет.

— Почему?

— Страшно.

— Бояться психиатра и поэтому самостоятельно поставить себе психиатрический диагноз в интернете — занятная стратегия.

Он опустил глаза.

— Я понимаю, что это тупо.

— Я этого не говорил. Страшно — понимаю. Но интернет уже поставил вам диагноз, а я пока нет.

— То есть у меня не БАР?

— Я знаю вас четыре минуты. Если сейчас отвечу «да» или «нет», ищите другого врача.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— У меня однажды заболела нога. Я полез читать интернет и через десять минут обнаружил у себя рак тазобедренной кости.

Парень рассмеялся.

— Серьёзно?

— Как видите, кость пока при мне. Оказалось, перегрузил мышцу.

Улыбка стала спокойнее.

— Вы шутите. Мне нравится.

— Пользуйтесь моментом.

Он потёр лицо ладонями.

— Просто эти перепады настроения уже достали.

— Вот с этого места подробнее. Только забудьте слово «перепады». Что именно происходит?

Он задумался.

— Иногда я будто просыпаюсь. Всё обычное, а потом вдруг становится мало. Работы мало, людей мало, времени мало. Спать почти не хочется. Три часа — и нормально.

— Не можете уснуть?

— Могу. Просто зачем?

Я взял ручку.

— Долго?

— Несколько дней. Неделю. Иногда больше. Бывшая называла это «режимом бога».

— Что входит в божественные обязанности?

Он усмехнулся.

— Работаю как ненормальный. Идей куча. Говорю быстро. Начинаю одно — уже придумал три следующих. Деньги трачу.

— Много?

— Однажды почти всю зарплату спустил на камеру.

— Вы фотограф?

— Нет.

Я посмотрел на него.

— Тогда собирался стать.

— Стали?

— Камера полтора года лежит в шкафу.

— Хорошая хотя бы?

Он засмеялся.

— Очень.

— Прекрасно. Бессмысленные решения должны быть качественными.

Он расслабился.

— Ещё хотел уволиться, открыть студию, потом бизнес. Позвал в партнёры одноклассника, которого пять лет не видел.

— Какой бизнес?

— Мы не придумали.

— Детали мешают великим замыслам.

Я сделал пометку.

— А потом?

Улыбка исчезла.

— Потом будто свет выключают.

Он наконец отпустил воротник.

— Могу две недели почти не выходить из квартиры. На работу — потому что надо. Потом домой и в кровать. Не отвечаю никому. Есть забываю. Ничего не хочется. Сплю по двенадцать часов — всё равно устал.

— Мысли, что всё бессмысленно?

— Да.

— О смерти?

Он поднял глаза.

— Иногда думаю, что было бы проще не проснуться.

Я положил ручку.

— Хотели что-то с собой сделать? Был план?

— Нет. Просто чтобы всё выключилось.

— Спасибо, что сказали. Если это изменится — появится намерение, план или страх, что можете себе навредить, ждать обычного приёма нельзя. Нужна срочная помощь. Договорились?

— Да.

— Между этими периодами?

— Нормально. Семь часов сна, работа, друзья. Даже деньги трачу как взрослый человек.

— Камеры?

— Камеры больше не покупаю.

— Уже достижение.

Я закрыл блокнот.

— Теперь про ваше «биполярное расстройство личности». Его у вас нет.

Парень напрягся.

— Я так и знал...

— Потому что такого диагноза не существует.

Он моргнул.

— А.

— Есть биполярное расстройство. Оно не является расстройством личности. Личность пока оставим вам.

Он тихо рассмеялся.

— Значит, я неправильно понял?

— Вы прочитали интернет. Это случается.

Я откинулся в кресле.

— И ещё. БАР — это не «утром грустный, вечером весёлый». Если речь действительно о нём, меняется не просто настроение. На какое-то время меняются сон, энергия, скорость мыслей, активность, решения, отношение к риску. Потом состояние может уйти в другую сторону.

— Мой «режим бога»?

— Именно он меня и заинтересовал.

— Но тогда мне хорошо.

— Вот поэтому его бывает трудно воспринимать как проблему.

Я достал сигареты.

— Курите?

— Да.

— Прекрасно. Ещё одна наша общая плохая идея.

Я положил пачку на стол.

— Представьте очень убедительного друга. Сначала он говорит: «Спать не надо. Ты всё можешь. Эта идея гениальна. Деньги ещё заработаешь. Остальные просто не успевают за тобой».

Парень закурил.

— А потом тот же друг садится рядом и говорит: «Посмотри, что ты натворил. Деньги потрачены. Камера в шкафу. Ничего не можешь. Зачем вообще вставать?»

Он замер.

— Да.

— Вот поэтому «перепады настроения» — слишком маленькие слова для того, что с вами происходит.

— Значит, у меня БАР?

— По вашему рассказу у меня есть серьёзные основания считать это очень вероятным. Но нормальный диагноз не ставят по одному красивому совпадению симптомов. Нужно подробнее разобрать эпизоды и исключить другие причины.

Он побледнел.

— То есть я псих.

— Нет.

Сказал я это спокойно.

— Диагноз описывает механизм болезни. Не вашу личность, характер или моральные качества.

Он долго смотрел на сигарету.

— Я боялся, что мне скажут, что я ненормальный.

— Я вообще не люблю делить людей на нормальных и ненормальных. Очень плохая классификация. Критериев никаких.

Он усмехнулся.

— Тогда что делать?

— Идти к врачу, который будет вас вести. БАР лечат и контролируют, но это не один разговор и не волшебная таблетка. Нужны наблюдение, подходящее лечение и умение замечать начало эпизодов.

Я написал имя и номер на листке.

— Начните ещё записывать сон и заметные изменения состояния. Не каждое хорошее настроение объявлять гипоманией. Просто факты.

— Дневник?

— Можете назвать «журнал наблюдений за демоном».

— Так лучше.

— Не сомневался.

Он взял листок.

— Доктор...

— Да?

— А если лечение уберёт вот это?

— Что?

— Когда я могу всё. Когда идей много. Когда я...

Он замолчал.

— Когда вы себе нравитесь?

Парень кивнул. Вот он. Настоящий страх.

— Я не хочу стать пустым.

Я наклонился чуть вперёд.

— Цель лечения не сделать из вас мебель. Ваши идеи, характер, способность радоваться — ваши. Расстройство их не создало. Оно иногда выкручивает регулятор слишком далеко.

Он молчал.

— Если на лечении вы почувствуете себя пустым или «не собой», говорите об этом врачу. Не отменяйте всё самостоятельно. Лечение подбирают вместе с человеком, а не против него.

— То есть я не потеряю себя?

— Вы как раз пытаетесь перестать периодически себя терять.

Он посмотрел на меня. И в этот момент я увидел его. За креслом стояла высокая тень. Слишком высокая для человека. Худая, согнутая, с длинными пальцами на плечах парня.

Я моргнул. Она осталась. Прекрасно. Первый рабочий день, а у психиатра уже зрительные галлюцинации.

Существо наклонилось к его уху.

— Он хочет сделать тебя обычным.

Парень вздрогнул.

— Что?

— Ничего.

Демон улыбнулся.

— Без меня ты никто.

Я смотрел на него и вдруг понял. Не чудовище, которое всегда причиняет боль. Этот демон умел быть любимым.

— Вы скучаете по подъёмам? — спросил я.

— Да.

— Даже после последствий?

Он помолчал.

— Тогда я чувствую себя живым.

Тварь за его спиной довольно улыбнулась.

— Вот с этим и придётся быть осторожнее. Не перепутать себя с болезнью.

— Как?

— Помнить, что энергия — ваша. Идеи — ваши. Вы — тоже ваш. Демон просто любит убеждать, что без него ничего этого не существует.

Улыбка существа дрогнула. Парень посмотрел на листок.

— Звучит уже не так страшно.

— Потому что час назад у вас были интернет, слово «псих» и неизвестность. Теперь есть хотя бы план.

Он улыбнулся.

— И журнал наблюдений за демоном.

— Именно.

Тварь всё ещё стояла за ним. Но теперь я чувствовал не её. Страх. Со мной что-то не так. Я всё разрушу. Без подъёма я никто.

Я сам не понял, откуда знал, что делать. Протянул руку.

— Оплата.

Парень растерялся.

— Сколько?

— Не деньгами.

— А чем?

— Оставьте здесь немного того, с чем пришли.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Это метафора?

— Очень надеюсь.

Он вложил ладонь в мою. Холод ударил в пальцы. На секунду чужой страх хлынул внутрь. Я резко вдохнул.

Демон за его спиной дёрнулся, но не исчез. Только пальцы на плечах разжались. Парень отнял руку.

— Странно.

— Что?

— Будто легче.

Я посмотрел на дрожащую ладонь.

— Побочный эффект хорошего сервиса.

Он надел куртку и спрятал направление.

— Я пойду к этому врачу.

— Для разнообразия попробуйте выполнить рекомендацию специалиста, а не поисковика.

У двери он обернулся.

— Спасибо.

— Идите.

Дверь закрылась. Тень ушла вместе с ним. Я остался смотреть на собственную ладонь. Голова заболела сильнее.

— Так, — пробормотал я. — Вот об этой части в письме можно было предупредить.

На столе осталась его зажигалка. На чёрном пластике тянулась тонкая белая царапина. Две вершины. И глубокая пропасть между ними.

Я положил зажигалку в пустой шкаф. Первая вещь. Первый пациент. Первый демон.

За дверью снова скрипнули петли. Я посмотрел на часы. Рабочий день только начинался. В половине шестого вечера.

В кабинет вошёл мужчина лет сорока. Аккуратные очки, куртка расстёгнута, выражение лица такое, будто его сюда не привела проблема, а занесло на повороте. Он плюхнулся в кресло. Ни здравствуйте, ни добрый вечер. Ну и ладно.

Я смотрел на него. Он — на меня.

— Мы с женой... Нет, я сам. В общем, у меня это. Как его? Когда личности в голове?

— Диссоциативное расстройство идентичности?

Он нахмурился.

— Нет.

— Шизофрения?

— Да не шизофрения. Другое. Сейчас.

Он достал телефон.

— Жена сказала.

Прекрасно. Консилиум состоялся без меня.

Мужчина включил голосовое сообщение. Женский голос раздражённо произнёс:

— Биполярка у тебя, Костя. Достали твои личности. Говорила мне мама не выходить за тебя, ну я же ду...

Костя выключил запись.

Я несколько секунд смотрел на телефон.

— Так вот. Слышали? Биполярка.

— Слышал.

— Ну?

— Особенно убедительной была часть про маму. Расскажите, что ваша жена называет «личностями».

— Ну вот смотрите. Сижу я вечером. Весёлый. Рыбу ем, пивом запиваю. Тёмным, нефильтрованным. Настроение прекрасное.

— Пока клиническая картина выглядит стабильно.

— Тут приходит жена. И начинается: «Костя, полку повесь. Костя, к маме надо съездить. Костя, когда ты мне последний раз цветы дарил?» И продолжает, продолжает... Через десять минут настроение никакое. Голова болит.

Он развёл руками.

— Вот вам и перепад.

— Сколько длится ваша мания?

— Что?

— Та, которая с рыбой.

Костя задумался.

— Пока жена не приходит.

Первый пациент спал по три часа, покупал профессиональную камеру и собирался открыть бизнес, которого ещё не придумал. У Кости мания заканчивалась просьбой повесить полку. Медицина не стоит на месте.

Я посмотрел за его спину. Пусто. Ни тени. Ни длинных пальцев на плечах. Ничего.

— А без жены настроение меняется?

— Конечно. Начальник достанет — злой. Зарплата приходит — весёлый. «Спартак» проиграет — вообще лучше не подходить.

— Спите как?

— Нормально.

— Бывают периоды, когда несколько дней спите часа три-четыре и вам действительно этого хватает? Не «не выспался и живу на кофе», а проснулись через три часа бодрым и пошли покорять мир?

— Нет. Если три часа посплю, меня лучше вообще не трогать.

— Уже интересное отличие.

— От чего?

— Скоро дойдём. Бывают дни или недели, когда энергии вдруг становится значительно больше обычного? Мысли несутся, говорите быстрее, берётесь сразу за кучу дел, делаете что-то явно нехарактерное для себя?

Костя задумался.

— Я спиннинг в прошлом месяце купил.

— Как долго выбирали?

— Недели две.

— Могли себе позволить?

— Да.

— Пользуетесь?

— Конечно.

— Психиатрия бессильна.

Он нахмурился.

— Что?

— Шучу. Импульсивная покупка при мании — это не просто факт существования покупки. Важен весь эпизод и то, насколько поведение отличается от вашего обычного.

— А депрессия у меня точно бывает.

— Рассказывайте.

— С женой поругаюсь — вообще ничего не хочется.

— Сколько?

— До утра.

— А утром?

— На работу.

— Через две недели всё ещё лежите, ничего не радует, тяжело работать, думать, есть, мыться, общаться?

— Нет. С чего бы?

— Именно.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Вы хотите сказать, я здоров?

— Я хочу сказать, что злиться на начальника, радоваться зарплате и расстраиваться после ссоры с женой — пока не заболевание.

— Но настроение же скачет.

— Костя, настроение должно меняться. Если вас увольняют, а вы одинаково счастливы до, во время и после — вот тогда у меня появятся дополнительные вопросы.

Он засмеялся.

— А личности?

— Личности оставьте в покое. БАР не создаёт в голове нескольких людей.

— Тогда что оно вообще делает?

— Давайте совсем простыми словами.

Я откинулся в кресле.

— Представьте, что настроение — это не лампочка с двумя положениями: «весело» и «грустно». Это целая система. Сон, энергия, скорость мыслей, речь, желание что-то делать, уверенность в себе, способность остановиться и подумать о последствиях.

Костя кивнул.

— При БАР эта система на какое-то время может сильно уйти от обычного режима. Не потому, что жена попросила хлеб купить и не потому, что футбольная команда проиграла. Состояние держится само и заметно меняет жизнь человека.

— Это мания?

— Один из вариантов. При мании человек может почти не спать и не чувствовать потребности во сне. Энергии становится слишком много. Мысли ускоряются, речь тоже. Человек может чувствовать себя необыкновенно способным, браться за десяток дел, тратить огромные деньги, рисковать, раздражаться, делать то, чего в обычном состоянии не сделал бы. При тяжёлой мании иногда страдает даже связь с реальностью.

Костя перестал улыбаться.

— А гипомания?

— Похожий подъём, но менее тяжёлый. И вот она особенно коварна тем, что человеку иногда кажется: «Какое заболевание? Я наконец-то прекрасно себя чувствую». Только окружающие уже замечают, что он стал совсем не таким, как обычно.

— А потом обязательно депрессия?

— Не обязательно сразу после каждого подъёма и не по расписанию. Но при биполярном расстройстве бывают депрессивные эпизоды. И это тоже не «мне сегодня грустно».

Я постучал пальцем по столу.

— Представьте, что неделями привычная жизнь становится тяжёлой. Может исчезнуть удовольствие от вещей, которые раньше нравились. Не хватает энергии. Трудно сосредоточиться. Меняется сон, аппетит. Иногда человеку настолько плохо, что появляются мысли о смерти.

Костя помолчал.

— То есть это не когда утром весёлый, вечером злой?

— Именно.

— А я думал, биполярка — это когда тебя из стороны в сторону весь день.

— Вы сейчас описали человека, у которого был обычный вторник.

Он рассмеялся.

— Так бы сразу и сказали.

— Я пытался. Вы сопротивлялись науке рыбой и спиннингом.

Костя откинулся в кресле.

— Тогда почему жена говорит, что у меня БАР?

— Потому что ваша жена, насколько я понял, тоже не психиатр.

— Нет.

— Вот и раскрыли дело.

Он улыбнулся.

— Но она права, что я иногда ленивый.

— Лень не является диагностическим критерием БАР.

— Слава богу.

— Рано радуетесь. От психиатрического диагноза это вас спасает, от разговора с женой — нет.

Он вздохнул.

— Я работаю. Деньги домой приношу. Что ей ещё надо?

— Это лучше спросить у неё.

— Она скажет: внимания.

— Видите? Первый этап диагностики брака вы провели самостоятельно.

— Ещё цветы хочет.

— Ужас.

— Я ей дарил.

— Когда?

Он задумался.

— Не помню. Но розы точно были. Она тогда попросила хлеб заказать, а я сказал: цветы купил, пусть сама сходит. И так дорого вышло.

Я посмотрел на него.

— Хорошо, что не сковородку подарили.

— Почему?

— Неважно.

Он фыркнул.

— Вы тоже считаете меня плохим мужем?

— Я вас знаю меньше часа. Я вообще не знаю, какой вы муж. И вашу жену знаю исключительно как женщину, которая оборвала голосовое на самом интересном месте.

Он рассмеялся.

— Но я точно могу сказать другое: семейный конфликт не становится БАР только потому, что обоим удобнее назвать его диагнозом.

Костя задумался.

— То есть нам разговаривать надо?

— Очень неприятная процедура. Иногда помогает.

— А если не получается?

— Тогда существуют семейные психологи и психотерапевты. Специалисты нужны не только для тяжёлых расстройств.

Он посмотрел на меня.

— Получается, я зря пришёл?

Вот теперь я перестал улыбаться.

— Нет.

— Но у меня же нет этой... биполярки.

— То, что вы описали сегодня, действительно не похоже на БАР. Но до прихода сюда вы этого не знали.

Он пожал плечами.

— Мог просто не идти.

— И продолжать гадать?

Я наклонился чуть вперёд.

— Послушайте. Обращаться к психиатру не стыдно. К психологу тоже. К психотерапевту. Если вас пугает то, что происходит с вашей головой, вы не обязаны сначала дождаться момента, когда жизнь окончательно развалится, чтобы получить право попросить помощи.

Он молчал.

— Иногда человек приходит, и мы действительно обнаруживаем заболевание. Тогда понимаем, что с ним делать дальше. Иногда выясняется, что заболевания нет. Тогда человек уходит отсюда с одной страшилкой меньше. Оба варианта лучше, чем годами ставить себе диагнозы по интернету или семейному чату.

— А если врач подумает, что я идиот?

— Тогда у вас будет повод поискать врача получше.

Костя рассмеялся.

— Нормальный специалист не должен унижать вас за то, что вы чего-то не знаете. Вы не обязаны разбираться в психиатрии. Для этого, к несчастью, учился я.

— Долго?

— Не напоминайте.

Он улыбнулся. Я снова посмотрел за его спину. Пусто. Никакого демона. Только человек, который пришёл искать болезнь там, где, похоже, накопился совершенно обычный человеческий бардак.

— Значит, мне домой?

— Домой.

— Полку повесить?

— Это решение выходит за пределы моей профессиональной компетенции.

— Но вы бы повесили?

— Костя.

— Всё, понял.

Он поднялся, но у двери остановился.

— Доктор?

— Да?

— А платить?

Я посмотрел за его спину. Пусто. Потом на Костю.

— Купите жене цветов.

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. На деньги, которыми собирались заплатить мне.

— И всё?

— Нет. Хлеб тоже купите. На этот раз самостоятельно.

Костя рассмеялся.

— Ладно. Договорились.

Он взялся за ручку.

— И полку повешу.

— Не увлекайтесь. А то ещё понравится.

— До свидания, доктор.

— Всего хорошего, Костя.

Дверь закрылась. Я посмотрел на пустое кресло. Потом — туда, где за первым пациентом стояла высокая тень. Никого. Ни демона. Ни шёпота. Ни новой вещи для пустого шкафа. Только запах сигарет и забытая на столе чашка кофе.

Я откинулся в кресле.

— Значит, не каждому.

В шкафу лежала одна-единственная зажигалка. Две белые вершины. Пропасть между ними.

Я закрыл дверцу.

Кажется, правила этого места начинали проясняться.

Нет демона — нет платы.

2 Глава. Ближе — страшнее.

Ну что же, день выдался неплохой. Я смог помочь. Совсем немного, но смог.

Закрыл кабинет, зашёл в магазин за сигаретами и кофе. На улице сильнее натянул воротник куртки. Зима здесь отличалась от привычной — настырная женщина, которая без согласия забирает всё тепло, добираясь ледяными пальцами под рёбра.

Дома — ужин, душ, кофе, сигарета. Всё в этой жизни меняется, кроме привычек, которые зачем-то таскаешь за собой с двадцати лет.

Утром зазвонил будильник. Несколько секунд я искренне не понимал, за что вчерашний я так ненавидел сегодняшнего. Ах да. Решил начать бегать.

А мог поспать ещё пару часов. Но хочешь менять мир — начни с себя. Наверное, так говорят люди, которые никогда не выходили на пробежку зимой.

Рука привычно потянулась к сигаретам. На пробежку, конечно.

Спустя полчаса я был готов оставить лёгкие в ближайшем сугробе. Ничего. Завтра будет легче. Наверное. Домой дошёл уже спокойным шагом. Душ, сигарета — прекрасное начало здорового утра.

Открыл шкаф. Пять чёрных рубашек, трое брюк, джинсы. Гардероб человека, который однажды нашёл подходящий цвет и решил больше никогда не принимать сложных решений.

В половине десятого я уже сидел в кабинете. Интересно, сколько сегодня придётся ждать первого пациента?

Ответить мне не дали — скрипнула дверь. Через минуту напротив сидел парень лет двадцати.

— Доброе утро. Вы принимаете?

— Здравствуйте. Верно.

— Что?

— Железо, медь, чугун. Показывайте, что у вас.

Парень улыбнулся.

— У меня, доктор, ПРЛ. Знаю, звучит жутко, но я с этим живу.

— Диагноз поставил врач?

Он махнул рукой.

— Да к чёрту этих врачей. Шарлатаны. Только бы на повторные приёмы развести. Я к одному пришёл, говорю: у меня, походу, две личности. Нет, я точно знаю, что две. Может, три. Он со мной поговорил, начал что-то выяснять, а потом сказал, что пока диагноз ставить не будет. Представляете?

Представлял.

— А вы решили не ждать?

— Конечно. Я по всем симптомам подхожу.

— Тогда давайте посмотрим.

Он оживился.

— У меня пустота бывает. Настоящая.

— Когда?

— На выходных была. Делать нечего. Сижу — пустота жрёт.

— И долго?

— Пока есть не захотел. Потом пошёл за шаурмой.

Я кивнул.

— Пустота проиграла шаурме. Серьёзный противник.

— Вот! Но это же симптом.

— Пока это суббота. Продолжайте.

— Девушка как-то два часа не отвечала. Я уже подумал, что она меня бросила. Это же страх отвержения?

— Что вы сделали?

— Написал ей.

— Сколько сообщений?

— Одно. Она ответила, что спала. Я спросил, выспалась ли.

Я сделал пометку.

— Ещё?

— Иногда смотрю в зеркало и не нравлюсь себе. Нарушение идентичности. Интернет подтвердил. А ещё импульсивность. Недавно купил шаурму, хотя дома была еда. Тут вообще без вариантов.

Я посмотрел на него.

— У этой шаурмы подозрительно большая роль в вашей психиатрической истории.

Он рассмеялся.

— Но совпадает же?

— Отдельные слова — да. Только диагнозы не собираются как карточки: нашёл пять знакомых терминов — получил ПРЛ.

Он чуть сдулся.

— А что тогда должно быть?

— Например, страх, что близкий человек уйдёт, когда он становится настолько сильным, что вы цепляетесь за него или, наоборот, отталкиваете первым. Бывает такое?

— Нет. Было бы неприятно, конечно.

— Сегодня человек для вас прекрасный, а после какой-то ситуации кажется совершенно ужасным?

— Нет.

— Эмоции, которые настолько разгоняются, что трудно остановиться?

— Я матерюсь в пробках.

— Боюсь, тогда половину города придётся госпитализировать.

Он усмехнулся.

— А намеренно причинять себе боль хотелось?

Улыбка исчезла.

— Нет.

— Никогда не резали себя, не обжигали, не били именно ради физической боли?

— Нет.

— Мысли о самоубийстве?

Он быстро покачал головой.

— Нет.

— Хорошо.

— Это тоже бывает при ПРЛ?

— Может. Но далеко не у всех. Я не собираю у вас полный комплект симптомов. Мне нужна ваша история.

Он помолчал.

— Получается, у меня его нет?

— Пока вы принесли несколько обычных человеческих переживаний и очень уверенно подписали их медицинскими терминами.

— А тот врач поэтому сразу диагноз не поставил?

— Возможно, потому что оказался не таким уж шарлатаном.

Парень посмотрел на меня исподлобья.

— Но он хотел ещё что-то проверять.

— Это нормально. ПРЛ не видно на МРТ и не находят анализом крови. Но иногда обследования нужны, чтобы исключить другие причины симптомов или сопутствующие состояния.

— То есть МРТ не покажет ПРЛ?

— Если покажет — позвоните. Я тоже хочу увидеть этот аппарат.

Он рассмеялся.

— Тогда как его находят?

— Разговаривают с человеком. Смотрят не на один плохой день, а на устойчивую картину жизни: эмоции, отношения, представление о себе, импульсивность, страх отвержения и то, насколько всё это мешает жить.

— А совсем просто?

Я отложил ручку.

— Представьте человека, у которого эмоциональная кожа тоньше, чем у большинства. То, что другой переживёт как неприятность, его может ударить гораздо сильнее. Особенно если речь о близости и возможности быть оставленным.

— Поэтому они боятся, что их бросят?

— Часто. Но ПРЛ не только об этом. Эмоции могут быть очень сильными и быстро меняться, а успокоиться после них бывает трудно. В отношениях тоже может бросать из крайности в крайность: близкий человек кажется прекрасным, а после боли — почти чужим или ужасным.

— Это две личности?

— Нет. Давайте эту бедную фразу наконец похороним. При ПРЛ человек остаётся одним человеком. Просто в сильных эмоциях его восприятие себя, другого и отношений может резко меняться.

— А нарушение идентичности?

— Это не «сегодня Паша, завтра Василий». Скорее трудно устойчиво чувствовать, кто ты, чего хочешь, каким себя считаешь.

— А пустота?

— Может быть хроническое мучительное ощущение внутренней пустоты. Не «скучно в воскресенье, пойду поем».

— Понял намёк про шаурму.

— Значит, образование происходит.

Он улыбнулся.

— Импульсивность тоже бывает. Но речь обычно не об одной случайной покупке, а о повторяющихся поступках с реальными последствиями. У некоторых бывают сильный гнев, самоповреждения, суицидальные мысли. При тяжёлом стрессе — ощущение отстранённости от себя или подозрительность.

— У всех?

— Нет. Два человека с ПРЛ могут заметно отличаться. Не каждый режет себя, кричит или устраивает сцены. Диагноз — не набор обязательных аксессуаров.

Он задумался.

— Получается, человек с ПРЛ не обязательно манипулятор?

— Человек с ПРЛ вообще не обязан быть плохим человеком.

Он замолчал.

— Диагноз не выдаёт характер в комплекте. Да, сильные эмоции и страх могут приводить к поступкам, от которых больно окружающим. Ответственность за поступки никуда не исчезает. Но понять механизм и объявить человека мерзавцем — разные вещи.

— А лечится?

— С этим работают. Основа помощи — психотерапия. Например, диалектическая поведенческая терапия. Лекарства иногда используют для отдельных симптомов или сопутствующих состояний, но таблетки «от ПРЛ» нет.

— То есть это не на всю жизнь?

— Не приговор. У многих симптомы со временем заметно уменьшаются, особенно с нормальной помощью.

— В интернете всё страшнее.

— Интернет любит две версии психиатрии: человек либо чудовище, либо его заболевание — загадочная суперсила. Реальность обычно человечнее.

Он задумался.

— А я уже всем сказал, что у меня ПРЛ.

Я поднял бровь.

— Поздравляю. Теперь придётся всем сказать, что вы поторопились.

Он рассмеялся.

— Вот это реально тяжёлое заболевание.

— Боюсь, медицина бессильна.

Улыбка постепенно исчезла.

— Я сейчас, наверное, как идиот выгляжу.

— Почему?

— Пришёл с диагнозом из интернета. Ещё и с врачом спорил. Только время ваше занял.

— Стоп. Вот эту мысль оставьте здесь.

Он поднял глаза.

— К психиатру не нужно приходить только после того, как вы стали «достаточно больным». Вас что-то испугало, вы не поняли, нормально это или нет, и пришли к специалисту. Звучит разумно.

— Даже если я всё себе придумал?

— Вы не придумали тревогу. Вы неправильно объяснили её причину. Это разные вещи.

— Значит, не зря пришёл?

— Нет. Зря сначала поставили себе диагноз и потом пошли его доказывать. В следующий раз эту часть можно пропустить.

Он усмехнулся.

— А сразу к врачу?

— Именно.

Я откинулся в кресле.

— Если что-то пугает или мешает жить, лучше спросить специалиста, чем три ночи читать форумы и к утру обнаружить у себя половину учебника психиатрии.

— Просто психиатры пугают.

— Хороший врач будет думать о том, что вы рассказываете, а не составлять рейтинг идиотов за неделю. Есть врачебная тайна и профессиональная этика. Если специалист вместо помощи унижает вас за незнание, проблема не в том, что вы пришли.

Он немного расслабился.

— Уже не так страшно.

— Большая часть психиатрии страшнее до того, как перестаёшь узнавать её из коротких роликов.

— Это намёк?

— Диагноз вашему способу поиска информации.

— А говорили, диагнозов нет.

— Этот бесплатный.

Он рассмеялся. Я посмотрел за его кресло. Пусто. Никто не держался за его плечи и не шептал на ухо. Только парень лет двадцати, которому стало неловко из-за того, что он испугался собственной головы.

Стыдить его за это было бы куда глупее, чем купить шаурму при наличии еды дома. Спустя час дверь снова скрипнула. В кабинет вошёл мужчина чуть старше предыдущего. На вид около двадцати пяти. Потухшие глаза, спокойное лицо. Я поймал его взгляд и подумал: если смотреть слишком долго, можно замёрзнуть.

Он повесил куртку и осторожно сел. Красная футболка, простые джинсы. Когда положил руки на колени, я заметил следы порезов на запястьях. Отметил. И всё.

Делать выводы по одному взгляду — занятие для гадалок. Будь я гадалкой, поставил бы на стол череп и брал деньги ещё до того, как человек откроет рот.

— Добрый день. Погодка сегодня так себе.

— А я люблю холод. От него хотя бы чувствуешь себя живым.

— Тогда вы выбрали правильный город. Я здесь скоро начну чувствовать себя живым круглосуточно.

Уголок его губ дрогнул.

— Давно здесь живёте?

— С детства.

— Тогда когда-нибудь объясните, как вы это терпите. А пока я слушаю.

Он опустил взгляд.

— Знать бы, с чего начать. Мыслей столько, что одна другую кусает.

— Начнём с того, что я уже вижу.

Он напрягся.

— Следы на запястьях. Вы хотели умереть?

— Нет.

— Тогда расскажите.

Он посмотрел на руки.

— Иногда мыслей и эмоций столько, что я перестаю чувствовать контроль. А это словно возвращает его.

— Физическая боль помогает?

— На пару минут.

— Потом всё возвращается?

— Да.

— Значит, это не решение. Скорее аварийная кнопка, которой ваша голова научилась пользоваться, когда других не нашлось.

Он помолчал.

— Я не собираюсь вас за неё отчитывать. Но нужно найти кнопки получше. Эти оставляют слишком много следов.

Он впервые посмотрел спокойнее.

— Бывали мысли исчезнуть? Что лучше бы вас не было?

— Исчезнуть — да. Умереть — нет. Я не хочу умирать.

— Спасибо, что говорите прямо. Если появится намерение, план или ощущение, что можете не справиться с собой, это уже повод обращаться за срочной помощью.

Он кивнул.

— Что ещё?

— Отношения.

— Вот теперь страшно.

Он неожиданно усмехнулся.

— Утром я думаю, что она лучший человек в моей жизни. Потом несколько часов не отвечает — и я уже уверен, что ей плевать, что она отдаляется. Злюсь, хочу удалить её отовсюду.

— Удаляете?

— Иногда успеваю остановиться. Иногда нет. А через час думаю, что сам всё разрушил, хотя ничего не произошло.

— И всё это время она где?

— На работе.

— А основная часть событий?

Он постучал по виску.

— Здесь.

— Очень экономно. Второму участнику даже присутствовать необязательно.

Он рассмеялся.

— Вот теперь речь не о том, что вы «слишком сильно любите». Любовь ни в чём не виновата. Проблема начинается там, где один человек получает слишком большой доступ к пульту от вашего эмоционального состояния.

Он провёл ладонью по лицу.

— Меня пугает это вечное «подойди — отойди».

— Подробнее.

— Когда она рядом, я боюсь, что она уйдёт.

— А когда становится ближе?

— Хочется самому всё закончить.

— Почему?

— Если уйду первым, она уже не сможет бросить меня.

За его спиной что-то появилось. Сначала я принял это за тень. Почти человек.

Тёмная фигура стояла вплотную к мужчине, крепко обхватив его за плечи. На запястьях демона были бинты.

Я не чувствовал злобы. Он держался за человека, как тонущий за единственное, что ещё не ушло под воду. Наши взгляды встретились, и слова прозвучали не вслух.

— Ты слишком крепко его держишь.

— Если отпущу, он останется один.

— Поэтому заставляешь ждать, что все уйдут?

— Я заставляю его быть готовым.

— Оттолкнуть первым?

— Чтобы не бросили.

Я посмотрел на бинты.

— А причинять себе боль?

Демон отвёл взгляд.

— Чтобы другая боль замолчала.

— Ты ведь не хочешь ему зла.

— Я появился, когда больше никто не пришёл.

Я замолчал.

— Тогда когда-то ты действительно был нужен.

Демон посмотрел иначе.

— Был?

— Не драматизируй. Я тебя не увольняю. Просто перестань душить человека, которого пытаешься защитить, пожалуйста.

Его руки немного ослабли. Я едва заметно кивнул.

— Спасибо.

— За что? — спросил мужчина.

Я перевёл взгляд на него.

— За то, что пришли. Это смелый шаг.

Он помолчал.

— Я раньше верил, что все люди такие же глубокие, как я. Чувствуют примерно так же. Потом оказалось, что нет.

— А я в детстве верил, что кукушка действительно сообщает, сколько мне осталось жить.

Он моргнул.

— Серьёзно?

— Стоял и считал.

Мужчина улыбнулся.

— И сколько эти адвокаты дьявола вам пророчили?

— Примерно двадцать. Возможно, в школе кукушек дальше считать не учат. Для этого требуется высшее образование.

Он рассмеялся.

— Или издевались.

— У птиц подозрительно мало профессиональной этики.

Я дал ему несколько секунд.

— Но в одном вы ошиблись. В мире достаточно глубоких и хороших людей. Они просто не обязаны чувствовать точно так же, как вы.

— А если я опять всё испорчу?

— Иногда будете.

Он удивился.

— Спасибо, доктор. Очень вдохновляет.

— Я стараюсь не врать ради рейтинга.

Он фыркнул.

— Терапия не сделает вас человеком, который больше никогда не испугается или не разозлится. Она может помочь замечать момент раньше и выбирать, что делать дальше, а не автоматически выполнять всё, что кричит эмоция.

Я мельком посмотрел на демона. Он всё ещё обнимал мужчину, но уже не так крепко.

— Вы готовы начать терапию?

— Я вам верю. Да.

— Спасибо за доверие.

Я написал имя, номер и адрес. Откуда знал — хороший вопрос. Но почему-то был уверен: там ему действительно помогут. Я протянул листок.

— Я думал, повторный приём будет у вас.

— Я не веду повторных приёмов.

— Почему?

— Длинная история.

Он посмотрел на часы.

— Мы почти пять часов разговариваем.

— Никому не рассказывайте. Разрушите мою репутацию сурового человека.

Он улыбнулся.

— Сколько я должен?

— Денег я не беру.

— Совсем?

— Не провоцируйте меня пересмотреть бизнес-модель.

Я положил руки на стол ладонями вверх.

— Дайте ваши руки.

— Звучит подозрительно.

— После нескольких часов разговора вы решили сомневаться именно сейчас?

— Справедливо.

Он протянул ладони. Я осторожно накрыл их своими.

Анкх на столе потемнел.

Мир качнулся. Боль вошла первой. За ней страх. Остаться одному. Быть слишком тяжёлым. Слишком чувствительным. Слишком сложным.

Однажды услышать: «С тобой невозможно». Я сжал его руки чуть крепче.

Демон вздрогнул, но не бросился на меня. Только смотрел, пытаясь понять, что я собираюсь сделать с человеком, которого столько времени защищал. Потом медленно ослабил хватку и шагнул назад.

Этого хватило. Ладони мужчины стали теплее. Я отпустил их.

— Странно.

— Сегодня популярный отзыв.

— Будто что-то с плеч сбросил.

— Не всё.

— Нет. Но легче.

— Вот и хорошо.

Он посмотрел внимательнее.

— Мы разговаривали столько часов, а я так и не смог нормально разглядеть ваше лицо.

— Поверьте, ничего не потеряли.

— Настолько всё плохо?

— Я предпочитаю слово «загадочно».

Он рассмеялся.

— Не откладывайте визит к специалисту. И спасибо, что пришли.

Мужчина надел куртку и спрятал листок.

— Пойду сегодня.

— Тогда всё это было не зря.

У двери он обернулся.

— Спасибо вам.

— Всего доброго.

Дверь закрылась. Я закурил. На столе, возле того места, где лежали его руки, стоял маленький флакон с мыльными пузырями. Точно не мой. Я покрутил его в пальцах.

— Серьёзно?

После зажигалки с двумя вершинами ожидал чего-нибудь более зловещего.

Хотя, может, именно они когда-то помогали ему успокаиваться.

Я убрал флакон в шкаф рядом с первой вещью и, закрывая дверцу, заметил демона. Он ещё не ушёл. Стоял у двери рядом со своим человеком. Но впервые не держал его. Просто шёл следом.

3 Глава. Недостаточно.

Проснувшись утром от дикой головной боли, я услышал стук капель о карниз. В голове всплыли слова, которые я сказал жене во время нашей первой ссоры:

«Я перестану тебя любить, если в декабре пойдёт дождь».

И вот он. Наглый, грубый, совершенно не соответствующий сезону, отбивает по крыше, словно древний шаман в барабан. Ирония судьбы удивительна.

Лежал ещё минуту, слушая дождь. Любовь закончилась раньше, чем погода решила проверить моё обещание.

Технически я оказался человеком слова. Какая мерзость.

Поднялся. Душ, сигарета, кофе.

Вчера решил прогуляться по рынкам. Думал, их уже давно нет, но нет — живы. И достаточно многочисленны. Запах ностальгии. Не хватало только картонки под ногами, джинсов сомнительного происхождения и самой лживой и одновременно честной маминой фразы:

«На тебя никто не смотрит, мерь уже».

Конечно, все смотрят. И вот ты неуклюже натягиваешь эти джинсы, и тебе снова десять. Мир огромный, необычный, чистый и красивый. А все твои проблемы — двойка в дневнике или потерянные фишки с покемонами, потому что сосед по парте смог их выбить, а ты — нет.

Хорошее было время. Психиатры не нужны. Нужны новые фишки.

На рынке я нашёл большое массивное зеркало в полный рост. Рама из тёмного дерева, местами потёртая, кое-где лак давно облез.

Отлично подойдёт для кабинета.

Дотащил его до офиса, отмыл и поставил у стены. Нужно будет ещё покрыть раму лаком. Время ест красоту, оставляя следы даже на дереве.

Я закурил. Было почти десять, когда скрипнула дверь.

Юная девушка появилась в кабинете настолько тихо, что я заметил её не сразу.

— Доброе утро. Я к вам.

— Доброе. Присаживайтесь, я вас слушаю.

Она села напротив, положила телефон на колени.

— Я состою в сообществе эстетики тела. Там люди делятся историями, как скидывают вес. Разными способами, понимаете?

Я прекрасно понимал, о чём она говорит. Но хотел услышать её версию.

— Нет. Расскажите.

— Ну, диеты, голодовки, фотографии, результаты. Поддерживают друг друга. Иногда всякие истории про РПП.

— И что привело вас ко мне?

— Думаю, у меня оно и есть.

— РПП?

— Да. Причём, наверное, довольно тяжёлое.

Сказано было с такой уверенностью, будто результаты анализов уже лежали у меня на столе. Я взял ручку.

— Хорошо. Почему вы так решили?

— Я могу не есть пару дней.

— Почему?

— Если джинсы перестают застёгиваться.

Я подождал. Она тоже.

— И?

— Что «и»?

— Что происходит дальше?

— Не ем. Джинсы снова застёгиваются. Начинаю есть.

— Понятно. Вас пугают цифры на весах?

— Нет. Я почти не взвешиваюсь.

— Боитесь набрать вес?

Она задумалась.

— Ну, прям бояться — нет. Не влезла в джинсы — значит, надо немного скинуть.

— Испытываете отвращение к своему телу?

— Нет. Я вообще себе нравлюсь.

Она слегка повернулась к зеркалу, которое я утром поставил у стены. Посмотрела на себя. Поправила волосы.

— Очень даже.

Я проследил за её взглядом. Обычное отражение.

— Вес или форма тела сильно влияют на то, как вы к себе относитесь?

— Нет.

— После еды бывает чувство вины?

— За еду?

— Именно.

— Нет. А должно?

— Желательно вообще ничего из перечисленного не приобретать специально.

Она рассмеялась.

— Бывает, что еда занимает большую часть ваших мыслей? Планируете, когда можно есть, когда нельзя, постоянно считаете что-нибудь, проверяете тело?

— Нет.

— Бывают эпизоды, когда теряете контроль над количеством съеденного?

— Нет.

— Пытаетесь потом как-то компенсировать съеденное?

— Нет.

— Вызываете рвоту?

Она поморщилась.

— Господи, нет. Зачем?

— Пока просто собираю информацию.

— Я вам говорю: у меня проще. Не влезла в джинсы — пару дней не поела. Влезла — всё нормально.

Я отложил ручку.

— Тогда что именно вы называете РПП?

Она удивилась вопросу.

— Ну... это и называю.

— Не есть два дня?

— Да.

— И всё?

— А что ещё?

— Именно это я пытаюсь выяснить.

Она пожала плечами.

— Я вообще не понимаю, почему вокруг РПП столько разговоров. В этих сообществах всё время пишут, что это тяжело, что люди годами лечатся, восстанавливаются. По-моему, слишком раздувают.

Я молчал. Она продолжила:

— Ну серьёзно. Набрала — скинь. Не нравится тело — измени. Хочешь есть — потерпи. Все почему-то делают из этого трагедию.

Вот теперь ручку я действительно положил.

— Все?

— Ну... люди с РПП.

— Понятно.

— Вы не согласны?

— Представьте человека с астмой.

Она нахмурилась.

— Зачем?

— Он говорит вам, что не может нормально дышать. А вы отвечаете: «Ну так вдохни поглубже. Не понимаю, зачем из этого делать трагедию».

— Это другое.

— Разумеется. У астмы отвратительный пиар. Ей никто не придумал эстетику.

Она замолчала.

— РПП — это не ситуация «джинсы стали тесными, я решила немного похудеть». И даже не любой отдельно взятый нездоровый способ контролировать вес.

— Но я же голодаю.

— И это плохая идея. Несколько дней без еды не становятся полезными только потому, что у вас нет психиатрического диагноза.

Она чуть нахмурилась.

— А что тогда делать, если джинсы всё-таки не застёгиваются?

— Для начала не объявлять войну желудку. Он вообще в вашем конфликте с джинсами участия не принимал.

Она улыбнулась.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Если вас действительно тревожат вес, тело или физическое состояние, существуют значительно более разумные способы разобраться с этим. Начать можно с врача. При необходимости — со специалиста по питанию. Разобраться с рационом, состоянием здоровья, подобрать физическую активность, которая подходит именно вам. Спортзал, бассейн, прогулки — вариантов достаточно.

— То есть просто худеть нормально?

— Для начала выяснить, нужно ли вам вообще худеть. Это почему-то все любят пропускать.

Она задумалась.

— А если нужно?

— Тогда не играть с организмом в «кто кого». Еда не должна становиться наказанием, а желудок — заложником ваших джинсов.

— Звучит скучнее, чем «два дня ничего не ем».

— Здоровые решения вообще ужасно проигрывают саморазрушению в драматургии.

Она рассмеялась.

— Спортзал тоже скучно.

— Можете купить очень дорогую спортивную форму. Добавит сюжету финансовую трагедию.

— А если я ненавижу спорт?

— Тогда не надо превращать беговую дорожку во вторую форму наказания. Движение — это не только спортзал. Найдите то, что вам подходит. Главное — не использовать голод как универсальный инструмент управления телом.

Она посмотрела на меня.

— Получается, контролировать вес можно?

— Следить за здоровьем и изменениями тела — конечно. Вопрос не в самом желании что-то изменить. Вопрос в том, какую цену вы заставляете себя за это платить.

Она немного помолчала.

— Но почему тогда это не РПП? Я же всё равно могу не есть.

— Потому что диагноз определяется не одним поведением, вырванным из всей жизни человека.

Она скрестила руки.

— А чем тогда?

— Отношениями с едой, телом, весом. Мыслями и поведением вокруг них. Тем, насколько всё это устойчиво, насколько занимает жизнь человека и мешает ему. И конкретная картина зависит от конкретного расстройства.

— То есть человек просто не может взять себя в руки?

Я посмотрел на неё.

— Нет.

— Но если он понимает, что делает себе хуже...

— Вы сейчас предполагаете, что понимание автоматически даёт возможность остановиться.

— Ну да.

— Тогда сегодня мы заодно вылечили зависимости, тревожные расстройства и половину психиатрии. Неплохое утро.

Она усмехнулась, но уже не так уверенно.

— Я не хотела никого обидеть.

— Я знаю. Поэтому мы разговариваем, а не устраиваем публичную казнь.

Она улыбнулась.

— Просто мне действительно непонятно. Вот эти истории: «Я боюсь еды», «ненавижу своё тело», «не могу посмотреть в зеркало»... Ну не смотри тогда.

Я несколько секунд смотрел на неё.

— А если зеркало находится в голове?

Она перестала улыбаться.

— В смысле?

— Проблема не исчезает, когда человек отворачивается от стекла. Если собственное тело становится источником постоянной тревоги, ненависти или страха, зеркало только показывает поверхность. Всё остальное человек носит с собой.

Она снова посмотрела на новое зеркало.

— Но ведь человек видит, как выглядит.

— Видит отражение. А воспринимает его уже мозг. Это не всегда одно и то же.

— То есть он реально может считать себя...

Она замолчала.

— Может искренне воспринимать своё тело не так, как его воспринимают окружающие. Но и это не обязательный признак всех РПП. Они вообще гораздо разнообразнее того, что показывают ваши сообщества.

Она немного помолчала.

— Там ещё Аня и Мия постоянно.

Я поднял глаза. Вот и добрались.

— Знакомые девушки?

Она рассмеялась.

— Вы правда не знаете?

— Боюсь предположить. Аня у меня пока ассоциируется исключительно с анютиными глазками.

— С цветами?

— Да. И очень надеюсь, что Мия тоже окажется каким-нибудь сортом герани.

Она засмеялась.

— Ана и Миа. Анорексия и булимия.

Я медленно затушил сигарету.

— Анютины глазки определённо нравились мне больше.

— Вы всё-таки знаете их?

— Знаю. Хотел проверить, насколько глубоко мы сегодня зайдём в интернет-фольклор.

— Их в сообществах иногда реально изображают как людей. Типа подруг.

— Прекрасно. Цветы отменяются, началась психиатрия.

Она улыбнулась.

— Но это просто эстетика.

— Именно поэтому она и опасна.

Улыбка стала слабее.

— Почему?

— Потому что серьёзное расстройство получает красивое имя, фотографии, характер, правила, сообщество — и начинает выглядеть как образ жизни. «Ана» звучит значительно милее, чем «нервная анорексия».

— А Миа?

— Та же история с булимией. Только ни одна из них человеку не подруга.

Она посмотрела на телефон.

— Но если это помогает людям поддерживать друг друга?

— Смотря в чём.

— В смысле?

— Поддерживать человека в восстановлении — одно. Поддерживать болезнь — совсем другое. Не путайте.

Она опустила глаза.

— Получается, я вообще неправильно всё понимаю.

— Пока многое — да.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она подняла голову.

— Это был сарказм.

— А это нет.

Несколько секунд она пыталась не улыбнуться. Не получилось.

— Тогда у меня нет РПП?

— По тому, что вы рассказали сегодня, я не вижу оснований объявлять вам конкретное расстройство пищевого поведения. Но я знаю вас меньше часа, поэтому торжественную справку «психиатрически безупречна» тоже не выдам.

— А эти два дня без еды?

— Вот это я бы точно не советовал превращать в привычку. Отсутствие диагноза не делает голодание хорошим способом решать вопрос с джинсами.

Она помолчала.

— Значит, я зря пришла.

Сказала это уже совсем другим голосом. Не самоуверенно. Смущённо.

— Простите. Я просто начиталась. Наверное, только время ваше заняла.

Я вздохнул. Второй раз за несколько дней. Кажется, пора было повесить на дверь табличку.

— Почему вы решили, что зря?

— Потому что у меня ничего нет.

— И это плохой результат?

Она задумалась.

— Нет.

— Вы увидели у себя что-то, что приняли за симптомы психического расстройства. Не поняли, что происходит. Пришли к психиатру и спросили. Теперь знаете больше, чем утром.

— Но я могла просто нормально почитать.

— Судя по Ане, Мие и «эстетике тела», с этой частью у вас пока сложные отношения.

Она рассмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Господи, мне теперь так стыдно.

— Не надо.

Я сказал это без улыбки. Она убрала руки.

— Серьёзно. Не надо.

— Но я пришла и рассказывала врачу, что у меня тяжёлое РПП из-за джинсов.

— Люди рассказывали психиатрам вещи значительно интереснее. Поверьте, конкуренция там серьёзная.

Она снова улыбнулась.

— Вы не думаете, что я идиотка?

— Нет. Я думаю, что вы не специалист и попытались самостоятельно разобраться в теме, в которой легко запутаться.

— И очень успешно запуталась.

— Вот это уже ближе к диагнозу.

Она фыркнула. Я откинулся в кресле.

— Послушайте. Не нужно бояться обращаться к психиатру только потому, что вдруг окажется, что вы ошиблись. Лучше прийти раньше и выяснить, что происходит, чем годами убеждать себя, что вам «недостаточно плохо».

Она слушала молча.

— Иногда человек приходит — и мы действительно находим заболевание. Иногда понимаем, что его нет. Иногда видим отдельное проблемное поведение, с которым стоит разобраться до того, как оно станет серьёзнее. Для этого вы сюда и приходите.

— А врач не будет осуждать?

— Хороший — нет.

— Даже если человек сам себе всё напридумывал?

— Его задача — выяснить, что происходит, оценить риски и помочь. Не поставить вам оценку за знание психиатрии. Для этого я слишком долго учился и слишком мало получал удовольствия от экзаменов.

Она рассмеялась.

— А то, что я рассказываю?

— Есть врачебная тайна и профессиональная этика. Врач не должен превращать вашу историю в развлечение или повод для насмешек. У конфиденциальности существуют предусмотренные законом исключения, но сам принцип простой: кабинет врача должен быть местом, где можно говорить о том, о чём страшно или стыдно говорить в других местах.

— То есть меня потом обсуждать не будут?

— Если специалист соблюдает профессию и этику — нет. А если вместо помощи вас унижают за то, что вы чего-то не знаете, проблема не в том, что вы пришли к психиатру.

Она немного расслабилась.

— Даже про джинсы можно было прийти?

— Особенно про джинсы. Они сегодня проделали огромную диагностическую работу.

Она рассмеялась. Поднялась и снова посмотрела в зеркало. Обычная девушка. Обычное отражение. Ничего больше.

— Доктор?

— Да?

— Я из этих сообществ, наверное, выйду.

— Это уже ваше решение.

— Но вы считаете, что стоит?

— Я считаю, что если сообщество учит вас романтизировать болезни, обесценивать людей с ними или перенимать опасные способы обращения с едой и телом, ничего полезного лично я там не вижу.

Она кивнула. У двери задержалась.

— Спасибо, что не смеялись надо мной.

— Я смеялся.

Она обернулась.

— Спасибо большое.

— Я смеялся вместе с вами. Это другое.

Несколько секунд она смотрела на меня. Потом улыбнулась.

— До свидания.

— Всего хорошего. И ешьте нормально.

— А если джинсы не застегнутся?

— Купите другие.

Она рассмеялась.

— Очень профессиональный совет.

— Иногда лучшие достижения психиатрии продаются в отделе одежды.

Дверь закрылась. Я посмотрел на пустое кресло. Потом — на зеркало.

Ничего.

Ни тени. Ни демона.

Только моё собственное отражение и сигарета между пальцами.

Девушка почти гордилась болезнью, которую себе придумала, потому что видела только её красивую интернет-обёртку.

И всё-таки она пришла. Значит, где-то под всей этой уверенностью существовал вопрос:

«А со мной точно всё нормально?»

За него я людей не осуждал.

Я затушил сигарету и ещё раз посмотрел на зеркало.

Обычное старое стекло.

Пока что.

Не прошло и часа, как в кресле напротив сидела новая пациентка.

Она была старше предыдущей девушки, на вид около тридцати. Первым делом я заметил даже не её лицо — зеркало. Её взгляд постоянно цеплялся за него и тут же отскакивал. Она подвинула кресло ближе к столу, ровно настолько, чтобы собственное отражение исчезло из поля зрения.

— Не люблю зеркала. Здравствуйте.

— Здравствуйте. Расскажете почему?

— Если бы я знала, с чего начать.

— Начните не с начала. Он обычно переоценён.

Она слабо улыбнулась.

— Это знаете как... Едешь ночью на Subaru Impreza. Пустая трасса, огни города, кофе на заправке. Рядом человек, которого любишь, и он вроде любит тебя. Всё хорошо. А потом обычная шутка. Не со зла.

Она замолчала.

— Хороший выбор машины.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Что?

— Subaru. Хотя я бы предпочёл красный Ford Mustang шестьдесят седьмого года. Ночная трасса, звёзды и отсутствие необходимости разговаривать с людьми.

Уголок её губ дрогнул.

— Запчасти потом замучаетесь искать.

— Не разрушайте мечту техническими подробностями.

Она тихо рассмеялась.

— Значит, машина выбрана. Осталась шутка.

Улыбка исчезла.

— Мне сказали: «Ну набрала ты, конечно. Я полюбил тебя другую».

Я молчал.

— Скажите... любят только тело?

— Нет.

— Даже думать не будете?

— Здесь нечего долго обдумывать. Тело человека меняется всю жизнь. Вес, возраст, здоровье. Если любовь существует, только пока человек соответствует одной фотографии из прошлого, у этой любви сложные отношения с реальностью.

Она опустила глаза.

— Я тогда подумала: значит, стала хуже.

— Потому что изменился вес?

— Да.

— Это не одно и то же.

— Сейчас головой понимаю.

— А остальным?

Она посмотрела в сторону зеркала.

— Остальным — нет.

Через несколько секунд продолжила:

— Человек потом ушёл из моей жизни. А фраза осталась.

— И пошла рядом?

Она кивнула.

— Я похудела, доктор.

— Для него?

— Сначала, наверное, да. Потом уже для себя.

— Что значит «для себя»?

Она помолчала.

— Хотела доказать, что могу.

— Кому?

— Не знаю.

Вот это уже было интереснее.

— Спортзал казался слишком долгим. Специалисты — дорогими. А в интернете всё выглядело проще.

— Сообщества?

— Да. Там всё было красиво. Фотографии, результаты, поддержка, контроль.

— И способы быстро похудеть.

Она кивнула.

— Сначала казалось, что я всё контролирую.

— А потом?

Она посмотрела на меня.

— Потом оказалось, что контролируют меня.

По спине прошёл холод.

— Голод. Страх сорваться. Ненависть к себе, если съела больше, чем собиралась. Постоянные мысли о теле, о том, что можно, что нельзя. Я с этим просыпалась и с этим ложилась.

Она усмехнулась без веселья.

— Зато худела.

Я не улыбнулся.

— Потом появились Аня и Мия.

Анютины глазки внезапно перестали казаться смешными.

— Те самые интернет-подруги?

— Да. Красивые младшие сестрёнки РПП. Одна обещает, что однажды ты станешь достаточно хорошей. Вторая предлагает свой способ справляться с едой и виной.

— Только счёт потом выставляют вам.

— Да.

Она сказала это тихо.

— Потом поняла, что они мне даже не нужны. У меня уже был свой способ.

Я ничего не сказал.

— Однажды организм не выдержал. Помню ванную. Пол. Боль. Скорую. Палату. Капельницу.

— Испугались?

— Да.

— Остановились?

— Нет.

Вот теперь внутри стало холодно.

— Тогда мне казалось, что это доказательство: я могу зайти дальше, чем думала.

— Это не доказательство силы.

— Сейчас знаю.

— А тогда?

Она посмотрела на зеркало.

— Казалось, что наконец всё делаю правильно.

Я медленно выдохнул.

— Что сейчас?

— Люди говорят, что я хорошо выгляжу.

— А вы?

— Думаю, что врут.

— Зачем?

— Из жалости. Или смеются.

— А если я скажу что-нибудь о вашей внешности?

— Вы врач. Вам положено быть вежливым.

— Прекрасно. Система обезвредила меня заранее.

Она едва улыбнулась.

— Цифры стали меньше. Намного. Я получила то, чего хотела.

— И?

— Ничего.

Без радости. Без гордости.

— Думала, наступит момент, когда посмотрю на себя и пойму: всё, теперь нормально.

— Наступил?

— Нет.

— Что вместо этого?

— Цель отодвинулась.

Пауза.

— Потом ещё раз. И ещё.

Финишная черта, которая каждый раз делает шаг назад.

— А зеркало?

— Ненавижу. Все говорят, что я изменилась. А я не вижу.

— Совсем?

— Вижу недостатки.

— Я спросил не о них.

Она посмотрела на меня.

— Тогда нет.

— Вы смотрели «Зеркала»?

— Обе части.

— Иногда я чувствую себя как там. Только монстр по ту сторону стекла мне не нужен.

Она посмотрела на руки.

— Я сама там есть.

Шутка умерла раньше, чем я успел её придумать.

— Представьте, что тот самый человек сейчас стоит перед вами и говорит: «Ты прекрасна. Хватит».

— Наплевать.

Ответила мгновенно.

— Его слова больше ничего не значат. Говорить нужно было тогда.

— Значит, сейчас дело уже не в нём.

Она долго смотрела на меня.

— Нет.

— А в ком?

Её взгляд пополз к зеркалу.

— Во мне.

Почти шёпотом:

— Я не могу остановиться.

— Даже когда вам плохо?

— Да. Тошнота, головокружение, слабость, головные боли, постоянный холод...

Она пожала плечами.

— Привыкла.

— Вот это слово мне не нравится.

— Почему?

— Потому что вы перечислили признаки физического неблагополучия так, будто сообщили прогноз погоды.

Она промолчала.

— Боль не становится здоровьем, потому что вы к ней привыкли. И организм не обязан разрушиться окончательно, прежде чем вы признаете, что ему плохо.

Её губы дрогнули.

— Но я всё ещё...

— Что?

Она посмотрела на зеркало.

В глазах впервые появился настоящий страх.

— Всё ещё думаю, что недостаточно похудела.

Я проследил за её взглядом.

Старое зеркало отражало кабинет.

И что-то ещё.

Сначала я увидел одну тень.

Потом вторую.

Вот и сестрёнки подтянулись.

Худые, красивые той выверенной болезненной красотой, которую любят превращать в эстетику.

Ана и Миа.

А между ними появилась третья фигура.

Высокая. Слишком тонкая. Острые скулы, бледность, впалые глаза.

Она шагнула из зеркала.

Прекрасно.

Купил утром зеркало на рынке — к обеду получил портал. В следующий раз беру носки.

Тень подошла к женщине и почти нежно обняла её за шею. Коснулась губами щеки и посмотрела на меня.

Голос прозвучал прямо в голове:

— Видишь? Она почти достигла того, что ей нужно.

— Сколько раз она уже почти достигала?

Молчание.

— Она ещё не закончила.

— Вот именно.

— Я даю ей контроль.

— Ощущение контроля.

— Но это её выбор.

Я посмотрел на женщину, которая даже кресло подвинула, чтобы не видеть себя.

— Выбор предполагает возможность сказать «нет». А она только что сказала, что не может остановиться.

Тень нахмурилась.

— Я появилась, когда ей сказали, что она стала хуже.

Вот оно.

— И теперь говоришь ей это сама.

Она замерла.

— Ещё немного. Ещё меньше. И тогда будет достаточно.

Я покачал головой.

— Только «достаточно» у тебя почему-то не наступает.

— Я не хочу её убивать.

— Тогда перестань учить её выживать так, будто жить она не заслужила.

Руки вокруг шеи ослабли.

— Она может вернуться назад.

— Конечно. Её тело ещё тысячу раз изменится. Потому что она живая.

Тень молчала.

— Сделай один шаг назад. Не исчезай. Просто дай ей возможность научиться жить без твоего голоса в каждой тарелке и каждом зеркале.

Она отступила.

Всего на шаг.

Я посмотрел на двух фигур в отражении.

— И сестёр забирай. Особенно Аню. С утра она нравилась мне больше в виде цветка.

На губах тени мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Я моргнул.

Передо мной снова была женщина.

— Доктор?

— Да?

— Вы куда смотрите?

— Купил неудачное зеркало.

Она слабо улыбнулась.

— Что со мной?

Я отложил ручку.

— За один разговор я не стану определять конкретный диагноз. Но ваши отношения с едой, весом и телом уже причиняют серьёзный вред. И не только психологический.

— Это РПП?

— Есть серьёзные основания разбираться именно в этом направлении. Но сейчас меня особенно беспокоит ваше физическое состояние. Слабость, головокружения, постоянный холод, больница — это не допустимая цена за цифру на весах.

— Что делать?

— Медицинское обследование и специалист по РПП. Здесь нужно работать одновременно с телом и головой: восстанавливать питание и физическое состояние и разбираться с мыслями, страхами и правилами, которые держат расстройство.

Она сглотнула.

— Меня заставят есть?

— С вами должны работать, а не воевать. Но если организм недополучает необходимое, восстановление питания будет частью лечения. Я не стану вам врать: это может пугать.

— А если я наберу?

Я не ответил сразу.

— Вот этого вы боитесь больше больницы?

Она кивнула.

— Да.

— Тогда дело уже давно не в джинсах.

Она опустила глаза.

— Иногда кажется: если отпущу контроль, всё вернётся.

— Что?

— Я. Та я.

— Женщина в машине?

Она кивнула.

— Та, которой сказали, что она уже не такая.

— Кто решил, что она была хуже?

Молчание.

— Тогда — он, — сказала она.

— А сейчас?

— Я.

— Значит, его уже нет, а работа продолжается.

Она невесело усмехнулась.

— Бесплатный сотрудник. Очень выгодно.

Она улыбнулась сквозь напряжение.

— Вы над всем шутите?

— Только когда человеку нужно несколько секунд, чтобы снова начать дышать.

— Я не знаю, как остановиться.

— От вас никто не требует знать.

— Но я должна.

— Нет.

Она подняла глаза.

— Вот ваше «должна» и так слишком много на себя взяло. Должны быть меньше. Контролировать. Терпеть. Не срываться. Нравиться отражению.

Я покачал головой.

— Хватит обязанностей хотя бы сегодня.

— Тогда что мне делать?

— Начать с помощи.

Я написал имя, номер и адрес специалиста и протянул листок.

— И не откладывайте медицинское обследование. Если состояние резко ухудшается, ждать планового визита не нужно.

Она взяла листок.

— А дальше я буду приходить к вам?

— Я не веду повторных приёмов.

Она посмотрела на часы.

— Мы правда столько разговариваем?

— Моё финансовое планирование снова потерпело крах.

Она рассмеялась.

— Тогда сколько я должна?

— Денег я не беру.

— А чем?

Я посмотрел на зеркало.

Тень всё ещё стояла там.

— Дайте ладонь.

Она прищурилась.

— Звучит подозрительно.

— После нескольких часов психиатрии инстинкт самосохранения включился именно сейчас?

— Работает с задержкой.

— Главное, что работает.

Она протянула руку. Я накрыл её ладонь своей.

Холод пришёл мгновенно.

А за ним:

Недостаточно.

Слово ударило первым.

Потом снова.

Недостаточно.

Зеркало.

Цифры.

Фраза из машины.

Я полюбил тебя другую.

Ещё.

Меньше.

Ещё немного.

Я сжал её ладонь.

Анкх на столе потемнел.

Тень дёрнулась.

— Не забирай.

— Всё не заберу.

Холод поднялся по руке.

— Но сегодня поделишься.

— Ей это нужно.

— Ей нужна возможность однажды услышать «достаточно» и поверить.

Женщина резко вдохнула. Я отпустил её ладонь. Мир качнулся.

Она медленно повернулась к зеркалу.

Смотрела.

Не улыбалась. Не любовалась собой.

Просто не отворачивалась.

— Оно всё ещё мне не нравится.

— Было бы подозрительно, если бы после одного разговора вы внезапно в него влюбились.

Она слабо улыбнулась.

— Но смотреть могу.

— На сегодня достаточно.

Она вздрогнула.

Тень за стеклом тоже.

— А когда станет нормально?

— Не знаю.

— Отличный психиатр.

— Зато не вру.

Я улыбнулся.

— Возможно, однажды еда снова станет едой. Зеркало — стеклом. Цифра — цифрой, а не оценкой вашей ценности.

— А чужая фраза?

— Чужой фразой.

Пауза.

— Не инструкцией к вашему телу.

Она отвернулась и быстро вытерла глаза.

— Простите.

— За что?

— Не знаю.

— Тогда не принимается.

Она усмехнулась.

— Я пойду к специалисту.

— Хорошо.

У двери посмотрела на зеркало.

Тень стояла там, но больше не касалась её.

— Спасибо, что не сказали: «Просто начните нормально есть».

— Вам действительно нужно восстанавливать питание.

Она замерла.

— Но если бы всё решалось одной фразой, специалистов по РПП заменили бы плакатом.

Она тихо рассмеялась.

— Помощь телу и помощь голове. Одновременно.

Она кивнула и вышла.

Я посмотрел на зеркало.

Ана исчезла первой.

Следом Миа.

Третья тень задержалась.

— Я тебя не победил, и оба это знаем.

Она молчала.

— Ты пойдёшь с ней.

— Да.

— И снова будешь говорить.

— Возможно.

— Она услышит.

— Да.

Я посмотрел на дверь.

— Но теперь, возможно, однажды не поверит.

Тень едва заметно улыбнулась и исчезла.

Я остался один. Голова раскалывалась. Внутри всё ещё жило чужое:

Недостаточно.

Я закурил.

— Очень удобная система оплаты.

На кресле что-то блеснуло.

Маленькое карманное зеркальце.

Я поднял его, открыл.

Собственное отражение.

— Конечно.

В шкафу уже лежали зажигалка и флакон мыльных пузырей.

Теперь зеркало.

Три человека. Три вещи.

Я закрыл дверцу и вернулся к большому зеркалу.

Утром оно казалось просто удачной покупкой. Теперь я не был уверен.

— Только попробуй ещё кого-нибудь выпустить.

Отражение промолчало.

Уже неплохо.

За окном всё ещё шёл дождь.

Я вспомнил собственное идиотское обещание:

«Я перестану тебя любить, если в декабре пойдёт дождь».

Усмехнулся.

Какая странная вещь — слова. Мы произносим их за секунды, иногда шутя, иногда злясь, иногда даже не запоминаем. А другой человек может унести их на годы.

Некоторые слова живут дольше людей, которым мы их сказали.

Некоторые — дольше любви.

Но хуже всего другое.

Иногда достаточно услышать их один раз, чтобы потом годами повторять самому себе.

Я посмотрел на зеркало.

Может быть, самое сложное — не заставить его показать другое отражение.

А научиться ему не верить.

4 Глава. Не смешно.

Головная боль с каждым разом всё сильнее сводила с ума. Желание вставать с кровати находилось где-то ниже моих принципов, но работу никто не отменял.

Душ, кофе, сигарета. Думать сил не было. Одевшись, я спустился в кабинет, открыл дверь и сел за стол.

Конец декабря пробирал холодом.

И холод был чертовски приятен.

Не прошло и часа, как вошёл мужчина лет тридцати пяти. Уставший, хмурый и, кажется, холоднее погоды на улице. Он сел напротив.

— Здравствуйте. Я был до вас у врача. Диагноз — депрессия. Не хочется ни есть, ни пить. Кто бы мог подумать, что повышение на работе может вызвать такой эффект?

— Это началось после повышения?

— Да.

— Давно?

— Почти три недели.

— До этого всё было нормально?

— Абсолютно. А потом начался ад.

— Что изменилось?

Он посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Я же говорю: депрессия.

— Я услышал.

— Мне врач поставил. И в интернете всё совпадает.

— А вот теперь мне значительно спокойнее. Интернет подтвердил — можно расходиться.

Он нахмурился.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Интернет удивительно талантливый диагност. Несколько симптомов — и к вечеру у человека обычно три психических расстройства, опухоль и непереносимость глютена.

Он усмехнулся.

— Но врач-то тоже сказал, что депрессия.

— Поэтому я и спрашиваю.

— Мне ничего не хочется.

— Совсем?

— Совсем.

— Есть?

— Нет.

— Видеться с друзьями?

— Нет.

— Секс?

Он задумался.

— Смотря с кем.

Я поднял бровь.

— Уже небольшой диагностический прорыв.

Он хмыкнул.

— Просто сил нет.

— А в выходные?

— В выходные нормально. Сплю, ем, могу встретиться с друзьями. Неделю назад в кино ходил.

— Понравилось?

— Фильм — говно.

— Это ещё не симптом.

— Жаль. Я бы режиссёру диагноз поставил.

— Не отбирайте у интернета работу.

Он улыбнулся.

— Расскажите про повышение.

— Начальник отдела. Раньше в шесть закрывал ноутбук и уходил домой. Теперь мне пишут в восемь, десять, в выходные. Если кто-то накосячил — отвечаю я. Клиент недоволен — я. Сотрудник заболел — угадайте.

— Вы.

— Видите? Вам даже медицинское образование не понадобилось.

— Иногда я и сам удивляюсь.

Он потёр лицо.

— Домой прихожу и просто падаю. Утром думаю, что лучше бы меня вообще никто не повышал.

— Когда работы нет, становится лучше?

— Намного.

— То, что раньше нравилось, всё ещё нравится?

— Да.

— Получать удовольствие можете?

— Да.

— Чувство безнадёжности, вины, собственной никчёмности?

— Нет.

— Сон?

— Часов шесть.

— Не можете спать?

— Могу. Просто заканчиваю работать в час, а в семь вставать.

— То есть организм почему-то отказывается помещать восемь часов сна в шесть.

— Представляете.

— Наглость.

Он усмехнулся.

— Мысли о смерти? О том, что не хочется жить или лучше не проснуться?

Улыбка исчезла.

— Нет. Никогда.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Но депрессия ведь всё равно есть?

Он не спрашивал. Он был уверен.

— Почему?

— Всё совпадает. Усталость, ничего не хочется, аппетита нет, утром вставать невозможно. Я даже сериал смотрел — там мужик с депрессией примерно такой же был.

— Всё. Сдаюсь.

— Что?

— Врач, интернет и Netflix. Трое против одного.

Он рассмеялся.

— Я серьёзно.

— Вы пришли подтвердить диагноз или проверить его?

Он задумался.

— Проверить.

— Тогда придётся допустить, что первый врач мог ошибиться.

— Психиатры ошибаются?

— Нет. После диплома нам выдают абсолютное знание и право никогда больше не сомневаться.

Он посмотрел на меня.

— Конечно, ошибаются. Мы врачи, а не оракулы. Но и объявлять вашего врача некомпетентным после десяти минут разговора я не собираюсь.

— То есть у меня нет депрессии?

— По тому, что вы рассказали, я пока не вижу убедительной картины депрессивного эпизода.

— А что тогда вообще депрессия?

— Не просто «мне плохо», усталость или нежелание идти на работу. Мы смотрим на устойчиво сниженное настроение или потерю интереса и удовольствия, на сон, аппетит, энергию, концентрацию, чувство вины или никчёмности, изменения активности, мысли о смерти. Смотрим, как долго это продолжается и насколько влияет на жизнь. Обычно речь идёт как минимум о двух неделях, но одного срока недостаточно.

— У меня половина есть.

— Именно поэтому диагнозы не ставят по принципу «собрал три наклейки — получи депрессию».

Он рассмеялся.

— А интернет именно так и делает.

— Интернету потом не отвечать за диагноз.

— А фильмы?

— Фильмы должны за полтора часа рассказать историю и желательно заработать денег. Это немного другая специальность.

— Но человек с депрессией выглядит убитым?

— Совсем не обязательно. Он может работать, разговаривать, смеяться, шутить и выглядеть совершенно нормально. По лицу диагноз не ставят.

— Тогда как понять?

— Разговаривать.

Я откинулся в кресле.

— У вас состояние появилось вместе с резким увеличением нагрузки. Вы спите мало, потому что работаете до ночи. В свободное время вам становится значительно лучше, интерес и удовольствие сохраняются. Поэтому сначала я бы разбирался с перегрузкой, стрессом, сном и исключал другие причины.

— То есть я просто задолбался?

— Пока это одна из наиболее убедительных версий.

— Звучит недостаточно медицински.

— Могу написать «выраженное задолбался» на латыни.

Он рассмеялся.

— Знаете, я уже жалею, что пришёл.

— Почему?

— С депрессией было проще. Был диагноз, название, объяснение. А теперь получается, я просто задолбался.

— «Просто»?

Он пожал плечами.

— Ну да.

— Вы не высыпаетесь, почти не едите, постоянно работаете и дошли до состояния, которое вас напугало. Отсутствие депрессии не делает всё это выдуманным.

Он замолчал.

— Тогда я зря пришёл к психиатру.

— Нет.

— Но если психического расстройства нет?

— С каких пор к психиатру разрешено приходить только после того, как вы самостоятельно установили себе правильный диагноз?

Он усмехнулся.

— Как-то глупо. Пришёл здоровым.

— Вы пришли потому, что вам плохо и вы не понимаете почему. Это достаточная причина обратиться за помощью.

— Даже если окажется, что ничего нет?

— Тогда хороший результат — узнать, что расстройства нет, и разобраться, что происходит на самом деле. Не нужно ждать, пока станет совсем плохо, и не нужно бояться психиатра только потому, что диагноз может не подтвердиться.

— А если опять поставлю его себе по Netflix?

— Тогда приходите до второго сезона.

Он засмеялся.

Я улыбнулся в ответ.

Бояться психиатра он, кажется, стал немного меньше.

С Netflix всё ещё предстояла работа.

Спустя два часа в кабинет вошёл парень лет двадцати пяти. Идеально начищенная обувь, рубашка, джинсы. Сел напротив и улыбнулся так, будто пришёл не к психиатру, а выпить кофе.

— Добрый день. Настроение, знаете, хорошее. Вчера гулял с друзьями, смеялись. Шутку рассказали — до сих пор вспоминаю. Но вообще я зачем пришёл: устаю последнее время. Иногда злость какая-то. То смешно, то грустно.

— Как давно?

— Месяца два. Я сначала подумал: депрессия. Ну там, знаете, грусть, слёзы, лежишь и ненавидишь жизнь. Только я не плачу. Наоборот, постоянно смеюсь. Иногда так, что рёбра болят.

— Понимаю. Я тоже знаю один анекдот.

Он оживился.

— Расскажете?

— Обязательно. Но сначала сон.

— Это нечестно.

— Я психиатр. У нас странные правила.

Он рассмеялся.

— Работаю шесть через один. Прихожу домой, валяюсь часа четыре, засыпаю к четырём.

— Встаёте?

— В шесть. Работу никто не отменял.

— Два часа сна?

— Иногда три. Организм у меня щедрый.

— Аппетит?

— Пропал. Иногда весь день не ем. Могу кофе налить, поставить, потом вылить, помыть кружку и через час вспомнить, что хотел его выпить.

— То, что раньше нравилось?

— Нравится.

— Например?

— Друзья, фильмы, игры, машина.

— Играете?

— Нет.

— Машиной занимаетесь?

— Нет.

— Фильмы смотрите?

— Включаю. Netflix иногда спрашивает, смотрю ли я ещё. Заботливый, зараза.

— А вы?

Он пожал плечами.

— Иногда в стену смотрю. Она вопросов не задаёт.

И снова улыбнулся.

— Анекдот заслужил?

— Заслужил. Приехали парень с девушкой в лес, решили попробовать экстремальный секс. Постелили одеяло. Парень входит в девушку — его кусает муравей. Он ничего не понимает, повторяет — муравей снова кусает. Парень злится, надевает презерватив, снова проникает в девушку. Муравей смотрит на него и говорит: «Ах ты, думал, шапочку надел — я тебя не узнаю?»

Он замер на секунду, а потом расхохотался.

— Сука… Хороший.

— Спасибо. На экзамене по психологии комиссия не оценила.

— Идиоты.

— Я тоже так подумал. Диплом получил чудом.

Он снова рассмеялся. Я дождался, пока он успокоится.

— А теперь серьёзно.

— Вот. А я уже решил, что нашёл нормального психиатра.

— Не повезло.

— Знал, что где-нибудь обманут.

— Почему вы решили, что депрессии у вас нет?

— Посмотрите на меня. Я смеюсь, вчера с друзьями гулял, работаю. Какая депрессия?

— А как должен выглядеть человек с депрессией?

Он задумался.

— Убитым. Грустным. Плакать. Лежать под одеялом. В сериалах обычно так.

— Netflix сегодня второй специалист после меня.

Он рассмеялся.

— Человек с депрессией может смеяться?

— Конечно.

— Вот так?

— Даже над моим анекдотом. Представьте тяжесть заболевания.

Он снова фыркнул.

— Депрессия не требует круглосуточно плакать и выглядеть несчастным. Человек может работать, встречаться с друзьями, шутить и смеяться. Улыбка вообще не диагностический критерий. Мы смотрим на всю картину: настроение, потерю интереса и удовольствия, сон, аппетит, энергию, концентрацию, чувство вины или собственной никчёмности, изменения активности, мысли о смерти. На то, как долго это продолжается и насколько изменило жизнь человека.

— Но мне вчера правда было весело.

— Я верю. Одно другому не мешает.

Улыбка немного дрогнула.

— Вы раньше любили возиться с машиной.

— Да.

— Когда последний раз?

— Месяца полтора назад.

— Игры?

— Не помню.

— Самому увидеться с друзьями хочется?

— Они зовут — я иду.

— Я спросил не это.

Он замолчал.

— Не особо.

— А дома что делаете?

— Лежу. Иногда четыре часа смотрю в потолок. Очень насыщенный отдых.

— Вам от этого становится лучше?

— Нет.

— Что чувствуете?

— Ничего. Иногда злость. Иногда пусто. Иногда смешно. Вчера вот с пацанами ржали, я домой пришёл…

Он замолчал.

— И?

— Снял обувь. Сел на пол в коридоре.

— Почему?

— Не знаю.

Он рассмеялся.

— Представляете? Взрослый мужик сидит на полу минут сорок.

Я не улыбнулся. Его смех постепенно стих.

— А потом?

— Лёг.

— Есть?

— Нет.

— Спать?

— Нет.

— О чём думали?

— Ни о чём.

— Совсем?

Он посмотрел на меня.

— Что я замучался.

Улыбнулся.

— Очень.

— От работы?

— От всего.

Несколько секунд он молчал, потом снова усмехнулся.

— Ну чего вы так смотрите? Я же не умираю.

— Я этого и не утверждал. За последние недели вы думали о смерти?

Он рассмеялся. Коротко, почти автоматически.

— Господи. Нет.

Я молчал.

— Что?

— Я жду серьёзный ответ.

— Я ответил.

— Вы засмеялись.

— Я постоянно смеюсь.

— Я заметил.

Он отвёл взгляд.

— Умирать я не собираюсь.

— Я спросил не это. Были мысли вроде «лучше бы не проснуться», «хорошо бы исчезнуть», «я больше не хочу всё это тащить»?

Он перестал улыбаться.

— Это тоже считается?

— Да.

Тишина.

— Тогда были.

— Часто?

— Последнее время почти каждый день.

— Есть мысли причинить себе вред? План? Намерение?

— Нет. Правда. Я не хочу себя убивать.

Я кивнул.

— Хорошо. Но эти мысли нельзя игнорировать.

Он потёр лицо ладонями.

— Сука. А так хорошо начиналось.

— С муравья?

— С муравья.

— Он сделал всё, что мог.

Парень тихо засмеялся.

— И что теперь? Всё-таки депрессия?

— Теперь у меня есть серьёзные основания её рассматривать. Но не потому, что вы наконец перестали смеяться.

— Я думал, депрессия — это когда человек постоянно несчастный.

— Иногда она выглядит именно так. А иногда человек утром надевает чистую рубашку, идёт на работу, вечером смешит друзей, а ночью лежит и думает, что было бы неплохо не проснуться.

Он отвёл взгляд.

— Хреново звучит.

— Потому что это и есть хреново.

— Но вчера мне правда было весело.

— И это тоже было правдой. Психическое расстройство не обязано отнимать каждую эмоцию двадцать четыре часа в сутки. Смех не отменяет боль. Хороший вечер не перечёркивает остальные недели. И способность работать не доказывает, что человеку хорошо.

Он немного помолчал.

— То есть все эти «если ты смеёшься, значит, всё нормально»…

— Такая же ерунда, как «если тебе грустно, значит, у тебя депрессия». Внешность, слёзы или их отсутствие сами по себе ничего не доказывают. Можно выглядеть совершенно разбитым и не иметь депрессивного расстройства. А можно смеяться, работать, шутить — и болеть.

Он хмыкнул.

— Удобно. Получается, вообще ни по кому не поймёшь.

— Именно поэтому психиатры разговаривают с людьми, а не оценивают выражение лица при входе.

— А я-то рубашку гладил.

— Рубашка по-прежнему диагностически безупречна.

Он рассмеялся.

— А если я просто привык всё переводить в шутку?

— Я не стану отнимать у вас юмор. Он вам помогает. Но если каждый раз, когда становится больно, вы превращаете боль в анекдот, окружающие однажды перестают замечать, что вам больно.

Улыбка исчезла.

— А если я не хочу, чтобы замечали?

— Почему?

Он пожал плечами.

— Не хочу быть тем человеком, которого все спрашивают: «Ты как?» Не хочу, чтобы меня жалели. Со мной всегда весело. Я такой.

И именно тогда я увидел его.

За спиной парня стоял демон. Высокий, худой, почти бесцветный. Лицо казалось уставшим до невозможности, а рот был грубо зашит чёрной нитью.

Странно.

Его хозяин смеялся за двоих.

Демон медленно положил ладони ему на плечи.

— Не говори ему, — прошептал он.

Парень ничего не услышал.

— Почему? — спросил я.

— Что?

— Не вам.

Парень оглянулся.

— А кому?

— Профессиональная тайна.

— Бл…, а я уже подумал, что у меня галлюцинации.

— Не забирайте у меня работу.

Он рассмеялся.

Демон сильнее сжал его плечи.

— Если он узнает, узнают все.

— И что случится?

Демон долго молчал.

— Он перестанет быть тем, кого любят.

Я посмотрел на него.

— Поэтому ты заставляешь его смеяться?

— Нет. Я напоминаю, когда нельзя переставать.

— Когда?

— Когда больно.

— Особенно когда больно?

— Особенно тогда.

— Зачем?

Демон наклонился ближе к парню.

— Весёлых не спрашивают, что с ними.

— В этом и проблема.

— Нет. В этом безопасность.

Я посмотрел на парня. Идеальная рубашка. Начищенная обувь. Улыбка. Два часа сна. Почти отсутствующий аппетит. Вещи, которые больше не приносили прежнего удовольствия. Мысли о том, что лучше бы не проснуться.

— Ты понимаешь, что он устал?

— Да.

— Тогда отпусти.

— Нет.

— Почему?

Демон сжал его плечи.

— Если отпущу, он заплачет.

— И?

— Придётся объяснять почему.

— Всё совсем плохо? — неожиданно спросил парень.

Я перевёл взгляд на него.

— Достаточно, чтобы я не советовал вам просто выспаться и забыть этот разговор.

Улыбка стала слабее.

— Лечиться?

— Сначала нормально оценить состояние. Я хочу, чтобы вас вёл специалист. Нужно оценить тяжесть симптомов, риски, исключить другие причины и подобрать помощь. Это может быть психотерапия, при необходимости медикаментозное лечение. Решается индивидуально.

— Таблетки сделают меня овощем?

— Такой цели у лечения нет.

— А весёлым я останусь?

— Я очень надеюсь, что лечение не отнимет у вас муравья.

Он засмеялся.

— Я серьёзно.

— И я. Лечение должно уменьшить симптомы болезни, а не стереть вашу личность. Ваш юмор принадлежит вам. Депрессия не получает на него авторские права.

Он кивнул.

— А мысли про то, чтобы не проснуться?

— Их нельзя игнорировать. Сейчас вы говорите, что у вас нет плана и намерения причинить себе вред. Если это изменится, появится конкретный план, намерение или станет страшно оставаться с собой — нужна срочная помощь. Не ждать и не пытаться пережить это в одиночку.

Я записал контакт специалиста и протянул ему лист.

— Позвоните сегодня.

— Вы строгий.

— У меня анекдоты компенсируют.

Он взял листок.

— А вам сколько?

— Денег не беру.

Парень насторожился.

— Вот теперь стало страшно. Бесплатный психиатр рассказывает пошлые анекдоты и разговаривает с пустотой. Где-то должен быть подвох.

— Есть. Дайте руку.

— Я знал.

Он всё ещё улыбался, когда положил ладонь в мою. Я накрыл её второй.

Мир вокруг исчез.

Смех. Компания друзей. «С ним всегда весело». Снова смех. Работа. «Ты чего такой кислый?» «Да нормально всё». Смех.

Тёмная квартира. Четыре часа утра. Потолок. Не хочу завтра. Смех.

«Ты же у нас позитивный человек».

Не хочу вставать. Смех. «Расскажи ещё тот анекдот». Я устал. Смех.

Я очень устал. Смех. Лучше бы я просто не проснулся.

Я сжал его ладонь сильнее. Анкх на столе медленно темнел. Демон за его спиной дёрнулся.

— Не надо.

— Надо.

— Он без этого не сможет.

— Без чего?

— Быть нормальным.

— Он и так нормальный.

— Если они увидят…

— Что?

Чёрная нить на его губах натянулась.

— Что ему плохо.

Головную боль прошило от виска к затылку.

— Пусть увидят.

— Они уйдут.

— Может быть.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на парня. Он больше не улыбался. Просто сидел напротив с красными глазами.

— Потому что постоянно смешить людей, чтобы они не заметили, как ты разваливаешься, — тоже способ остаться одному.

Демон молчал.

— Я не заберу тебя. Но дай ему хотя бы иногда не быть смешным.

— А если его спросят, что случилось?

— Пусть однажды ответит правду.

Демон медленно разжал пальцы на его плечах. Я отпустил руку. Парень долго смотрел на свои ладони.

— Странное у вас лечение.

— Это не лечение.

— А что?

— Плата.

— За что?

— За анекдот.

Он фыркнул, а потом неожиданно закрыл лицо ладонями. Плечи дрогнули.

Я молчал.

Через несколько секунд он рассмеялся прямо сквозь слёзы.

— Сука… Вот теперь я хотя бы выгляжу как человек с депрессией.

Я улыбнулся.

— Не испортите мне всю лекцию.

Он рассмеялся ещё сильнее. И заплакал. В этот раз я не мешал ни тому, ни другому. Когда он поднялся, глаза были красными, а рубашка всё ещё идеально выглаженной.

— Позвоню сегодня.

— Хорошо.

У двери он остановился.

— Доктор?

— Да?

— Муравей реально хороший.

— Наконец-то квалифицированное мнение.

Он ушёл. Демон последовал за ним, но перед дверью обернулся. Швы на его губах всё ещё оставались на месте.

Кроме одной порванной нити.

Я остался сидеть в кресле. Голова раскалывалась, на столе темнел анкх, а в кабинете почему-то всё ещё слышался его смех.

Только через несколько минут я заметил на кресле маленькую потрёпанную книжку. «Лучшие анекдоты».

Я взял её, пролистал несколько страниц.

Муравья там не было.

— Значит, всё-таки авторский, — пробормотал я.

Открыл шкаф и положил книжку рядом с остальными вещами.

Зажигалка. Мыльные пузыри. Маленькое зеркало. Теперь сборник анекдотов.

Я закрыл дверцу. Забавно. Самая весёлая вещь в этом шкафу принадлежала человеку, который почти каждый день думал о том, что лучше бы не просыпаться.

Наверное, поэтому по человеку нельзя определить депрессию по тому, насколько громко он смеётся.

Иногда смех означает, что ему действительно смешно. А иногда боль просто научилась смеяться вместе с ним.

Посмотрев на часы, я понял, что уже восемь вечера. Забрал со стола сигареты, подошёл к зеркалу и накинул пальто.

В отражении за спиной что-то мелькнуло.

Я резко обернулся. Ничего.

— Прекрасно. Теперь ещё и я начинаю разговаривать с пустотой.

Списав всё на игру света и окончательно решив, что на сегодня с меня достаточно человеческой психики, я закрыл кабинет и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо сразу. Около минус тридцати. Из тех вечеров, когда даже сигарета кажется сомнительным поводом задерживаться снаружи.

Я дошёл до магазина и уже собирался открыть дверь, когда заметил у стены маленькую собаку.

Она сидела там же, где я видел её утром.

Тогда я решил, что хозяин где-то рядом. Магазин, аптека, мало ли.

Прошло почти двенадцать часов. Собака всё ещё была здесь.

Я подошёл ближе. Тонкий поводок был привязан к металлическому ограждению у входа. Маленькое чёрное тело дрожало так сильно, что это было заметно даже под шерстью. Большие уши прижались к голове, на груди и лапах белели пятна.

Я посмотрел по сторонам. Никого.

— Тебя серьёзно бросили здесь?

Собака вжалась в стену. Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

Минус тридцать. С самого утра. Привязать животное возле магазина и просто уйти.

— Что за мрази…

Я присел и осторожно развязал поводок.

— Тихо. Я не трону.

Она смотрела огромными тёмными глазами, но не рычала и не пыталась убежать. Только дрожала. Я медленно протянул руку. Несколько секунд ничего не происходило. Потом холодный мокрый нос коснулся моих пальцев.

— Ну вот. Уже официально знакомы.

Собака тихо шмыгнула носом.

— Ладно, дружок. Подожди меня здесь. Я быстро вернусь. Обещаю.

Я выпрямился, сделал два шага к магазину и остановился. Обернулся.

Она смотрела на меня. Всё теми же огромными глазами. Я почему-то сразу понял, какую глупость только что сказал.

«Подожди. Я вернусь».

Интересно, сколько раз сегодня она уже ждала человека, который обещал вернуться?

Я вернулся, взял её на руки и только после этого вошёл в магазин.

— Нет. Второй раз за день проверять твоё доверие к человечеству мы не будем.

Она оказалась почти невесомой и очень холодной.

Корзина быстро наполнилась кормом, мисками, парой игрушек, новым поводком и почему-то маленьким пледом. Я посмотрел на пищащую резиновую утку.

— Это была не моя идея.

Собака молчала.

— Рад, что мы договорились.

У кассы я вспомнил, зачем вообще сюда пришёл, и добавил несколько пачек сигарет. Через двадцать минут мы уже ехали в ветеринарную клинику. Там выяснилось, что дружок — подружка.

— Девочка, — сказал врач.

Я посмотрел на собаку.

— Вот так всегда. Даже представиться нормально не можете.

Она сидела на смотровом столе, всё ещё дрожала, но уже позволяла себя трогать.

Маленькая. Чёрная. Белые пятна на груди и лапах, огромные уши и глаза, слишком большие для такой маленькой морды. Врач продолжал осмотр, что-то говорил о переохлаждении, состоянии лап, температуре, необходимости наблюдать за ней ближайшее время. Я слушал вполуха. Смотрел в её глаза.

Наверное, людям нравится придумывать, что животные ничего не понимают. Так проще. Но она понимала достаточно. Утром рядом был человек. Потом человек ушёл. Она осталась. Ждала час. Второй. Пятый. Стемнело.

Мороз становился сильнее. Люди входили в магазин и выходили обратно. Кто-то смотрел на неё. Кто-то проходил мимо. А тот, кого она ждала, не возвращался. Я осторожно коснулся её головы.

Она сначала вздрогнула, потом прижалась мордой к моей ладони.

— Всё, подружка. Больше ждать не надо.

Врач поднял на меня глаза.

— Оставите себе?

Я посмотрел на собаку.

Потом на пакет с кормом, пледом, мисками, двумя игрушками и совершенно идиотской резиновой уткой.

— Судя по моим финансовым решениям за последний час, этот вопрос мы решили ещё в магазине.

Врач улыбнулся. Из клиники домой мы вернулись ближе к ночи. Первым делом я положил собаке еду, налил воды и ушёл в душ.

Когда вернулся, вода в миске заметно убавилась. Еда осталась нетронутой.

— Отлично. Первый семейный ужин провален.

Она сидела в стороне и внимательно следила за мной. Я взял полотенце, шампунь и отнёс новую квартирантку в ванную. От каждого резкого движения она шарахалась. Стоило мне потянуться за шампунем, как собака прижалась к бортику ванны, словно пыталась стать меньше. Исчезнуть. Раствориться в белой эмали, лишь бы её не трогали. Я замер.

— Тихо. Никто тебя не обидит.

Она, разумеется, мне не поверила. И я не мог её за это винить.

Пришлось двигаться медленно. Каждое движение сначала показывать, потом делать. Она терпела воду, терпела мои руки, но всё её маленькое тело оставалось напряжённым. После я завернул её в полотенце и осторожно вытер. Врач сказал, что ей желательно поесть. Стресс. Конечно, стресс.

Ещё утром у неё был дом. Или хотя бы человек, которого она считала домом. К вечеру остались мороз, магазин и совершенно незнакомый мужик, который сначала рассказал ей, что она «дружок», потом выяснил, что ошибся даже с этим. Я поставил миску на пол и сел рядом.

— Давай. Врач сказал есть.

Она подошла ко мне. Посмотрела в глаза. На миску. Снова на меня.

Но к еде не притронулась.

— Я тоже не люблю, когда мне говорят, что делать. Но у нас медицинские рекомендации.

Ноль реакции. Я взял небольшой кусочек мяса и положил на раскрытую ладонь. Она долго смотрела. Потом осторожно вытянула шею, понюхала пальцы и съела. Я протянул второй кусочек. Съела. Третий. Ещё один.

Через несколько минут миска опустела — только не совсем тем способом, который я предполагал.

— Вот оно что…

Я посмотрел на неё. С миски есть её, похоже, никто толком не научил.

Зато шарахаться от протянутой руки она умела прекрасно.

Бояться громкого голоса — тоже. Резкого движения. Поднятого предмета.

Слишком быстрого шага в её сторону.

Удивительно, сколько всего успели объяснить маленькой собаке, не научив самому простому.

Обидеть того, кто не сможет ответить, вообще довольно просто. Она ведь никому не расскажет. Не пожалуется.

Не объяснит, почему прижимается к стене, когда человек просто тянется за шампунем.

Наверное, правду говорят: иногда люди бывают хуже животных.

— Ну что, завтра найдём тебе кинолога. Будем учиться.

Она внимательно смотрела на меня.

— Остался самый сложный вопрос. Как тебя назвать?

Я отодвинул пустую миску и начал подниматься. Боль пришла раньше, чем я понял, что произошло. Зубы вонзились в кисть.

— Чёрт! Прости.

Собака мгновенно отскочила и убежала в комнату. Я остался сидеть на полу, прижимая ладонь.

— Ну спасибо.

На коже быстро проступила кровь.

— Вот и доверие.

Из комнаты не доносилось ни звука. Я посмотрел в сторону двери.

— Ладно. В клинике ничего опасного не нашли. Уже хорошая новость.

Поднялся и пошёл в ванную. Промыл рану, обработал и заклеил пластырем. Несмотря на размеры, кусалась новая квартирантка вполне профессионально.

Видимо, талант.

Я вернулся в комнату. Она забилась в угол и смотрела на меня огромными глазами. Не рычала. Не скалилась.

Ждала. Чего-то плохого. Вот это оказалось больнее укуса. Я остановился в нескольких шагах.

— Не будет.

Она не шевельнулась.

— Я тебя не обижу.

Тишина.

— Хотя сервис у тебя, конечно, своеобразный. Корм с рук, отдельная доставка из клиники, ванная, игрушки. В ответ — дырка в руке.

Большие уши немного поднялись.

Я взял одну из купленных игрушек и положил на пол между нами.

— Иди сюда. Всё хорошо.

Она осталась на месте.

— Ладно. Не иди. Тоже вариант.

Я сел на край кровати и посмотрел на неё.

— Назову тебя Чудом.

Собака чуть наклонила голову.

— Не знаю почему. Возможно, потому что чудом ты сегодня не замёрзла. А может, потому что чудом я добровольно поселил у себя существо, которое уже успело меня покусать.

Она моргнула.

— Может, так каждый из нас чему-нибудь научится. Ты — доверять людям.

Я посмотрел на заклеенную кисть.

— А я попробую научиться тому же.

Звучало довольно самонадеянно для человека, который разговаривал с собакой. Я лёг в кровать. Чудо осталась в комнате, но подходить не собиралась. Я выключил свет и закрыл глаза. Прошёл, наверное, час.

Матрас едва заметно прогнулся. Я открыл глаза. Чудо стояла на краю кровати. Замерла, заметив, что я не сплю. Я не двигался. Она сделала один осторожный шаг. Потом второй. Обнюхала одеяло, прошла к ногам, несколько раз покрутилась и наконец легла.

Не рядом со мной. Но и не в углу. У ног.

Я медленно потянул край одеяла и накрыл её. Она напряглась, но не убежала.

Через несколько минут маленькое тело перестало дрожать.

Я смотрел в темноту и чувствовал непривычное тепло у ног.

Для первого вечера, пожалуй, достаточно.

— Спокойной ночи, Чудо.

Она тихо вздохнула. Я закрыл глаза.

Надеюсь, утром я проснусь не без ноги.

5 Глава. А ты уверен?

Меня разбудил звонок телефона. Знакомые цифры. Брать трубку не хотелось, но после пятого раза терпение закончилось.

На часах было четыре утра. Я думал, нечисть к этому времени уже засыпает. Телефон зазвонил в шестой раз. Я ответил.

— Да?

Несколько секунд в трубке было тихо, потом я услышал знакомый голос. Пьяный. Голос бывшей жены.

— Я совершила ошибку.

Я закрыл глаза. Чудо подняла голову с края кровати.

— Какую именно? Их было несколько.

— Не начинай.

— Тогда зачем звонишь?

Она тяжело выдохнула.

— Я не должна была подписывать развод.

Странно. Когда-то я отдал бы всё, чтобы услышать именно эти слова. Теперь они не вызвали почти ничего. Только пустоту и неприязнь.

— Поздновато.

— Я скучаю.

— Четыре утра. Ты пьяная. Конечно, скучаешь.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она замолчала.

— Я хочу всё вернуть.

Вот теперь стало больно. Не потому, что я хотел того же. Потому что когда-то хотел.

До унижения. До бессонных ночей. До бутылок, которые почему-то должны были помочь забыть человека, хотя прекрасно справлялись только с задачей сделать утро ещё хуже.

— Он оказался мразью, — сказала она.

Я молчал.

— Ты слышишь?

— Слышу.

— Он оказался такой мразью…

— Но не хуже меня?

Тишина.

— Я не это хотела сказать.

— Но подумала.

— Ты тоже был не идеальным.

Я тихо рассмеялся.

— Вот теперь узнаю тебя.

— Я не хочу ругаться.

— А я вообще не хочу с тобой разговаривать.

— Я поняла, что ошиблась.

Я вышел на балкон. Мороз ударил по лицу. Закурил.

— Нет. Ты поняла, что там оказалось хуже, чем здесь. Это разные вещи.

— Я всё ещё тебя люблю.

Когда-то эти слова могли меня спасти. Теперь только резали глотку.

Да, милая. Пока ты спала с другим, потому что «наши чувства угасли», я по вечерам гасил себя тёплой водкой. Надо признать, алкоголь оказался отвратительным психотерапевтом. Денег не брал, зато утром выставлял счёт. Но других я не касался.

Не потому, что был святым. Просто даже тогда, когда она уже выбрала другого, какая-то часть меня всё ещё считала себя её мужем. Глупая часть. Преданная. Очень живучая.

— Я ждала, что ты меня остановишь, — сказала она.

Я замер.

— Что?

— Когда уходила. Думала, ты будешь бороться.

Будто тебе снова дают нож, которым однажды уже вскрыли грудную клетку, и предлагают проверить, острый ли.

— Я знал.

— О чём?

— О нём.

Тишина стала другой.

— Давно?

— Достаточно.

— Почему ничего не сказал?

Я посмотрел на сигарету.

— Потому что если человек выбирает другого, я не собираюсь стоять в дверях и доказывать, что меня надо любить.

— Ты просто отпустил меня?

— Да.

Это «да» далось тяжелее, чем хотелось. Я помнил тот день слишком хорошо. Её вещи. Документы. Ручку в моей руке. Подпись. И странное спокойствие, которое бывает, когда внутри уже произошло всё самое страшное. В тот день к соседке приехала скорая. У неё поднялось давление. Я сидел у окна, смотрел на мигалки и почему-то подумал, что ошиблись дверью.

Надо было ко мне. Просто зафиксировать смерть моего сердца. Глупая мысль. Сердце не умерло. Продолжило работать. Иногда это казалось худшим вариантом.

— Вернись, — тихо сказала она.

Когда-то я мечтал услышать это слово. Представлял, как она позвонит, скажет, что ошиблась, я открою дверь и всё каким-то чудом станет прежним. Но некоторые мечты исполняются слишком поздно. И тогда выясняется, что они тебе больше не нужны.

— Нет.

— Почему?

Я затушил сигарету.

— Потому что дороги назад нет.

— Ты меня ненавидишь?

Я задумался.

— Нет.

Наверное, это было самое страшное. Даже ненависти почти не осталось.

— Тогда почему?

— Потому что я тебя отпустил.

Она заплакала.

А я ничего не почувствовал. Или почувствовал слишком много сразу.

— Не звони мне больше пьяной.

— А трезвой?

Я посмотрел в темноту.

— Трезвой ты знаешь ответ.

Я положил трубку. Чудо крутилась возле балконной двери.

— Ну что смотришь?

Она наклонила голову.

— Даже не начинай. У тебя бывших вообще нет.

Чудо чихнула.

— Вот и договорились.

Спать уже не хотелось. Я посмотрел на шлейку. Нужно купить ей комбинезон. Оранжевый. Не знаю почему. Наверное, потому что хоть кто-то в этой квартире должен выглядеть так, будто любит жизнь.

Мы вышли на улицу. Я отстегнул поводок, и Чудо покорно побежала рядом.

Первый круг. Второй. Третий.

Она периодически смотрела на меня, словно проверяла, не исчез ли я.

— Я здесь.

Мороз кусал лицо, пальцы мёрзли, дыхание превращалось в пар.

А злость не уходила. Тепло покинуло моё сердце значительно раньше этой зимы.

Вернувшись домой, я покормил Чудо, переоделся и к восьми уже сидел в кабинете. Налил в бокал виски.

— Прекрасное начало рабочего дня.

Скрип двери прервал тишину. Передо мной стояла женщина лет тридцати. Спокойная, аккуратно одетая. Она села в кресло.

— Я думала, вы с десяти работаете.

Я посмотрел на часы.

— При этом вы пришли в восемь. Прекрасное утро, не правда ли?

— Согласна.

Она устроилась удобнее.

— Я пришла к вам с достаточно интересным диагнозом. У меня ОКР.

— Могу увидеть заключение врача?

— У меня его нет.

— Уже становится интереснее.

— Но у меня есть любовь к чистоте.

Я поставил бокал на стол.

— Соболезную.

Она нахмурилась.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Продолжайте.

— Убираюсь раз пять в неделю. Проверяю дверь. Иногда раз семь. Возвращаюсь с лестницы проверить утюг. Люблю, чтобы всё лежало на своих местах.

— Что-нибудь ещё?

— Прошла тест в интернете. Высокий результат.

— Тогда всё серьёзно. Разве можно не верить интернету?

Она усмехнулась.

— Это же признаки ОКР.

— Могут встречаться при ОКР. А могут не иметь к нему отношения.

— Разве ОКР не про чистоту, порядок и постоянные проверки?

— Один из самых живучих мифов.

Она посмотрела внимательнее.

— Тогда что это?

— Обсессивно-компульсивное расстройство. Если очень просто: обсессии — навязчивые, нежелательные мысли, образы или импульсы, которые возвращаются и вызывают тревогу. Компульсии — действия или мысленные ритуалы, которыми человек пытается эту тревогу уменьшить или предотвратить то, чего боится.

— Например, проверить дверь?

— Например. Но важна не дверь. Важно, что происходит до проверки, после неё и что будет, если человек не сможет проверить.

Она задумалась.

— Я просто думаю: «А вдруг не закрыла?»

— Если не вернётесь?

— Минут десять буду сомневаться. Потом забуду.

— А если запретить вам проверять?

Она пожала плечами.

— Будет неприятно. Поругаюсь с вами и пойду дальше.

— Уже полезная информация.

— То есть у меня нет ОКР?

— Пока я говорю только, что чистый пол и проверенная дверь сами по себе не равны ОКР.

— Но я убираюсь пять раз в неделю.

— Некоторые люди ещё гладят носки. Психиатрия пережила и это.

Она рассмеялась.

— А человек с ОКР может вообще не быть помешан на чистоте?

— Конечно. Темы бывают разными: заражение, сомнения, страх причинить кому-то вред, нежелательные сексуальные или религиозные мысли, необходимость считать, повторять действия, проверять. А часть ритуалов вообще происходит только в голове.

— Как это?

— Человек может мысленно повторять фразы, считать, снова и снова разбирать воспоминания, проверять собственные чувства. Со стороны просто сидит.

— А в голове?

— Полноценная смена без обеда.

Она улыбнулась.

— Если человек понимает, что всё это нелогично, он ведь может перестать?

— Ещё один миф. Понимание не выключает тревогу. Можно прекрасно знать, что дверь закрыта, проверить её и получить облегчение. А потом появляется: «Точно закрыта?»

— И снова проверить.

— Да.

— А потом?

— «А ты уверен?»

Она замолчала.

— Неприятный вопрос.

— Особенно если мозгу требуется стопроцентная уверенность.

— Которой не существует.

— Именно.

Она немного подумала.

— А если постоянно спрашивать других: «Я точно ничего плохого не сделала?», «Ты точно не злишься?»

— Поиск заверений тоже может становиться частью компульсивного цикла. Получили ответ — стало легче. Потом возникло новое сомнение — понадобился ещё один ответ.

— Получается, человека вообще нельзя успокаивать?

— Можно поддерживать человека. Но бесконечно участвовать в ритуале подтверждений — не всегда помощь.

— А компульсии приносят удовольствие?

— Обычно нет. Чаще они ненадолго уменьшают тревогу.

— То есть это не «я люблю чистоту, поэтому у меня немножко ОКР»?

— «У всех немного ОКР» — ещё один миф. У многих бывают странные мысли, привычки и проверки. Расстройство начинается не с любви к аккуратно расставленным кружкам. Важны навязчивость, дистресс, затраты времени и то, насколько всё это вмешивается в жизнь.

Она посмотрела на меня.

— Получается, я зря пришла?

— Нет.

— Но если у меня его нет?

— Тогда вы пришли с сомнением и получили ответ. Неплохой исход визита к психиатру.

— И вы не считаете, что я отняла ваше время?

— Интернет пытался украсть мою работу. Вы здесь скорее свидетель.

Она рассмеялась. После этого мы ещё некоторое время говорили. Я подробнее расспросил её о проверках, мыслях, тревоге, времени, которое занимали привычки, и о том, мешали ли они работе, отношениям или обычной жизни.

Не мешали.

Дверь она действительно проверяла несколько раз. Утюг тоже. Чистоту любила искренне и, судя по всему, значительно сильнее меня. Но за этими действиями не было того навязчивого цикла, которого она боялась. Они не управляли её днём, не отнимали часы и не заставляли строить жизнь вокруг тревоги.

По итогам разговора оснований считать описанное ею ОКР я не увидел.

— Значит, я здорова?

— В отношении того, с чем вы пришли сегодня, я не вижу признаков, достаточных для ОКР.

— А тест?

— Переживёт.

Она улыбнулась.

— Значит, я просто люблю чистоту?

— Похоже на то.

— И семь раз проверяю дверь.

— Никто не идеален.

Она спокойно поднялась. Ни разочарования, ни страха. Скорее облегчение.

— Спасибо.

— Не за что.

У двери она обернулась.

— А если когда-нибудь всё изменится?

— Тогда придёте к специалисту ещё раз. Если сомнения, мысли или ритуалы начинают мучить, занимать много времени или мешать жить, не нужно ждать, пока станет совсем плохо.

— Даже если снова окажется, что всё нормально?

— Это один из лучших вариантов.

Она кивнула и вышла. Спокойно. Домой. Без диагноза, который уже успела себе поставить.

Я посмотрел на бокал. Виски всё ещё терпеливо ждал.

— Хоть кто-то сегодня умеет ждать.

Спустя минут сорок в кабинет зашёл мужчина.

Около тридцати пяти. Аккуратно одетый, внешне спокойный, только постоянно оглядывался через плечо. Сел в кресло и долго молчал.

— Я не знаю, зачем пришёл.

— Уже неплохое начало.

— Только сначала дослушайте. И не вызывайте полицию.

Я посмотрел внимательнее.

— Начало становится интереснее.

Он сцепил пальцы.

— Мне кажется, я опасный человек.

— Для кого?

— Для жены. И дочери.

— Когда-нибудь причиняли им вред?

— Нет.

— Угрожали?

— Нет.

— Хотели?

Он замолчал.

— Не знаю.

— Тогда расскажите, что происходит.

— Месяцев восемь назад мы с женой готовили ужин. Я резал мясо. Она стояла ко мне спиной. Я посмотрел на нож и подумал: «А что, если я сейчас её ударю?»

— Что сделали?

— Положил нож и ушёл.

— Почему?

— Испугался.

— Мысли?

Он посмотрел на меня.

— Себя.

— Что было потом?

— Начал замечать всё, чем можно причинить вред. Ножи. Балкон. Ванную. И избегать.

— Чего именно?

— Ножей. Балкона. Иногда жены.

Он опустил голову.

— Дочери.

— Сколько ей?

— Четыре.

Мужчина достал ключи. На кольце висела маленькая пластиковая звезда — розовая, местами облезшая.

— Она сделала.

— Симпатичная.

— Ужасная.

— Я пытался быть вежливым.

Он улыбнулся. Ненадолго.

— Раньше я её купал. Каждый вечер. У неё резиновая утка. Она её топила, а я должен был спасать.

Он покрутил звезду пальцами.

— Теперь купает жена.

— Почему?

— Однажды подумал: «А что, если я её утоплю?»

Он сглотнул.

— Я сразу вышел. Дочь заплакала. Звала обратно.

Тишина.

— А я стоял за дверью и боялся войти.

За креслом медленно почернела стена. Из темноты выступила фигура. Высокая, неестественно худая. Руки почти доставали до пола. Лица не было — только слишком широкий рот. Она склонилась к мужчине.

— Потому что ты знаешь, на что способен.

Он не услышал.

— Что было потом? — спросил я.

— Начал проверять себя.

— Как?

— Специально представляю, что делаю что-нибудь страшное. Если мне становится плохо, значит, я этого не хочу.

— А если не становится?

Он побледнел.

— Проверяю снова.

Тень улыбнулась.

— Пока не почувствуешь правильно.

— Вам становится легче после такой проверки?

— Да.

— Надолго?

— Раньше на несколько часов. Теперь иногда минут на десять.

— Жену спрашиваете?

Он удивился.

— Да.

— Боится ли она вас?

— И это тоже. Ещё спрашиваю, считает ли она меня хорошим отцом, не замечала ли во мне чего-нибудь странного.

— Что отвечает?

— Что я идиот.

— Обнадёживающее начало.

Он коротко рассмеялся.

— Потом говорит, что любит меня и никогда меня не боялась.

— Помогает?

— Сначала.

Тень приблизилась к его уху.

— А потом ты понимаешь, что она может ошибаться.

— Потом думаю, что она просто любит меня и чего-то не замечает, — сказал мужчина.

— И спрашиваете снова.

— Да.

— Читаете про преступников?

Он резко поднял глаза.

— Да.

— Сравниваете себя с ними?

— Постоянно. Ищу признаки. Вспоминаю ссоры. Разбираю, что чувствовал, когда злился. Иногда часами.

Тень положила ладони ему на плечи.

— Однажды мы найдём правду.

Я смотрел на неё. Вот, значит, какой демон пришёл сегодня.

Не требовал чистоты. Не заставлял ставить кружки по линейке.

Он требовал доказательств. И ни одно не собирался принимать.

— Вы знаете, что такое ОКР? — спросил я.

— Конечно. Чистота, проверки…

— Мы сегодня уже несправедливо много говорим о чистоте.

Он нахмурился.

— При чём здесь я?

— По тому, что вы рассказываете, есть основания рассматривать ОКР. Но прежде чем делать выводы, нужно нормально оценить ваши симптомы и риски.

Я расспросил подробнее. Были ли когда-нибудь реальные намерения причинить вред жене или дочери. Нет. Планы. Нет. Попытки. Никогда. Эти мысли не привлекали его. Они пугали.

Он избегал ситуаций, в которых боялся потерять контроль, проверял собственные реакции, искал заверений у жены, часами анализировал воспоминания. Чем сильнее пытался доказать себе, что безопасен, тем меньше верил очередному доказательству.

— Но если я думаю об убийстве собственной семьи, как это может быть ОКР?

— Навязчивые мысли при ОКР могут касаться причинения вреда. Их содержание бывает очень тяжёлым и противоречит тому, чего человек на самом деле хочет.

— Но мысль появилась у меня.

— Мысль не равна намерению.

— А если однажды станет?

Тень улыбнулась.

— Вот.

Она почти наслаждалась этим вопросом.

— Я хочу, чтобы вы сказали мне одну вещь, — произнёс мужчина.

— Какую?

— Что я никогда ничего им не сделаю.

Тень замерла. Потом повернулась ко мне.

— Давай.

Я понял, чего она ждёт.

— Нет.

Мужчина побледнел.

— Почему?

— Потому что тогда я стану ещё одной проверкой.

— Но вы врач.

— Именно.

— Мне нужно знать.

— Абсолютно точно?

— Да.

— На всю оставшуюся жизнь?

Он помолчал.

— Да.

— Допустим, я сейчас дам вам такую гарантию. Вы уйдёте. Станет легче.

— Да.

— А через час появится мысль: «А вдруг врач ошибся?»

Он ничего не ответил.

— Что сделаете?

— Захочу спросить ещё раз.

— Вот поэтому я не буду кормить этот цикл.

Тень оскалилась.

— Он должен знать.

Я смотрел на неё.

Сколько проверок тебе нужно?

— Ещё одна.

А потом?

— Ещё одна.

И потом?

Она приблизилась.

— Пока он не будет уверен.

То есть никогда.

Улыбка исчезла.

— Как тогда жить? — спросил мужчина.

— Не пытаясь получить стопроцентную уверенность там, где её невозможно получить.

— Звучит отвратительно.

— Некоторые полезные вещи отвратительно рекламируют.

Он усмехнулся.

— Это лечится?

— Да. Один из основных методов психотерапии при ОКР — когнитивно-поведенческая терапия с экспозицией и предотвращением ритуалов, ERP. При необходимости врач может предложить медикаментозное лечение.

— Экспозиция — это мне дадут нож и посадят рядом с женой?

— И вот поэтому лечение не стоит конструировать самостоятельно по интернету.

Он рассмеялся.

— Работа идёт постепенно и с учётом конкретных симптомов. Смысл не в том, чтобы доказать, что ничего плохого никогда не произойдёт. Человек учится выдерживать тревогу и неопределённость, не выполняя каждый раз привычный ритуал ради облегчения.

— То есть мысли исчезнут?

— Цель в первую очередь в том, чтобы они перестали управлять вашей жизнью.

Он посмотрел на пластиковую звезду.

— Я хочу снова купать дочь.

Тень резко сжала его плечи.

— Нет.

Мужчина не услышал.

— Она уже перестала меня звать.

Голос дрогнул.

— Раньше только я спасал эту дурацкую утку.

Он улыбнулся. И заплакал.

— Теперь она зовёт маму.

Я молчал.

— Иногда стою возле ванной и слышу, как они смеются. И думаю: хорошо. Она в безопасности.

Он вытер лицо.

— А потом понимаю, что сам сделал так, чтобы ей было безопаснее без меня.

Тень обхватила его длинными руками.

— Правильно.

Я смотрел на неё.

Ты называешь это безопасностью?

— Я защищаю ребёнка.

От её отца?

— Пока она жива.

Что-то внутри неприятно дёрнулось.

Ты не спас её от отца.

Ты забрал у неё отца, который всё это время находился в соседней комнате.

Тень оскалилась.

— А ты уверен?

Я протянул мужчине руки.

— Ладони.

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

— Оплата.

— Сколько?

— Денег не беру.

— А чего берёте?

— Обычно люди узнают слишком поздно.

— Очень успокаивает.

— Стараюсь.

Он положил ладони поверх моих. Тень мгновенно выпрямилась.

— Нет.

Мир исчез. Нож. Жена стоит спиной. А вдруг? Положить нож. Уйти. Легче. Балкон. Маленькие руки обхватывают шею.

А вдруг? Поставить дочь на пол. Отойти. Легче. Ванная.

Жёлтая утка тонет.

— Папа, спасай!

А вдруг? Выйти. Закрыть дверь.

— Папа?

Не возвращаться. Так безопаснее.

«Ты меня боишься?»

«Нет».

Легче. Она может ошибаться. Поиск. Убийства. Преступники. Симптомы. Сравнить. Проверить. Вспомнить. Ещё раз.

Что чувствовал?

Почему разозлился?

А если хотел?

А если забыл?

А если однажды потеряю контроль?

А ты уверен?

Я начал забирать.

Страх пошёл первым. Потом стыд. Вина.

Восемь месяцев жизни возле закрытой двери ванной.

— Папа!

Я чувствовал границу.

Здесь нужно было остановиться.

Но тень держала его.

— Он мой.

Нет.

Я потянул сильнее.

Анх на столе начал темнеть.

— Остановись.

Я забрал ещё.

Перед глазами снова появилась девочка с жёлтой уткой.

— Папа, иди сюда.

А он стоял за дверью.

Я забрал и это.

Тень рванулась ко мне.

— Отдай.

Нет.

— Ты забираешь слишком много.

Я знал.

Впервые она была права. Нужно было разжать руки. Я не разжал.

Анх стал почти чёрным. Боль ударила в виски. Что-то горячее потекло из носа. Тень отшатнулась.

— Ты не выдержишь.

Возможно.

Но забрать оказалось недостаточно. Я отдал. Спокойствие. Тишину.

Ощущение, что мысль может просто существовать и не требовать немедленного ответа.

Отдал больше, чем собирался.

Больше, чем следовало.

Руки мужчины стали тёплыми.

Мои — ледяными.

Комната исчезла окончательно.

Остался только детский голос:

— Папа, спасай утку!

Я разжал пальцы. Кабинет вернулся. Мужчина тяжело дышал.

— У вас кровь.

Я вытер нос.

— Бывает.

Попытался встать. Плохая идея. Пол качнулся, и я снова опустился в кресло.

— Вам плохо?

— Переживу.

— Может, воды?

— Вот теперь вы лечите меня. Нарушение субординации.

Он нервно рассмеялся. Тень стояла у стены. Теперь она была почти чёрной. Злая.

— Я вернусь.

Знаю.

— Я снова спрошу.

Знаю.

— Он снова испугается.

Возможно.

Она приблизилась.

— А ты уверен, что он справится?

Я посмотрел на мужчину.

Нет.

Тень улыбнулась.

И мне не обязательно быть уверенным.

Улыбка исчезла.

Я написал на листке контакты специалиста.

— Позвоните сегодня.

— Это психиатр?

— Специалист, который сможет полноценно оценить состояние и подобрать лечение. Расскажите всё: про мысли, дочь, ножи, проверки, жену, поиски в интернете. Не скрывайте ничего из-за стыда.

Он взял бумагу.

— Я восемь месяцев никому не говорил.

— Почему?

— Боялся, что меня сочтут опасным.

— Именно поэтому о таких мыслях важно говорить со специалистом. Люди с ОКР нередко стыдятся содержания навязчивостей и боятся рассказать о них. Но специалисту нужна полная картина, чтобы правильно оценить и симптомы, и реальные риски.

Он кивнул.

— Получается, я правильно сделал, что пришёл?

— Да.

— Даже если окажется, что это не ОКР?

— Да. Если мысли и сомнения настолько мучают, что меняют вашу жизнь, это уже достаточная причина обратиться за помощью. Диагноз не нужен как разрешение войти в кабинет.

Он долго смотрел на листок.

— Я правда думал, что ОКР — это про чистоту.

— Многие так думают.

— Теперь как-то не смешно.

— Оно и не должно быть смешным.

Я немного помолчал.

— ОКР может отнимать часы, заставлять избегать людей, мест и обычных вещей. Человек может понимать, что его страх чрезмерен, и всё равно не уметь просто взять и перестать. Это расстройство, а не любовь к аккуратно расставленным банкам.

Он кивнул.

— Жена расстроится.

— Почему?

— Она наконец нашла медицинское объяснение тому, почему я не складываю носки.

— Передайте мои соболезнования.

Он засмеялся. У двери остановился.

— Доктор.

— Да?

— Я смогу снова купать дочь?

Я посмотрел на него. Очень хотелось сказать «да». Но именно за такими ответами он и пришёл.

— Начните лечение.

— Это не ответ.

— Знаю.

Он вздохнул.

— Бесите.

— Зато бесплатно.

Мужчина улыбнулся и вышел. Тень задержалась возле двери.

— Ещё одна проверка.

Я молчал.

— Всего одна.

Нет.

Она исчезла. Я остался в кресле.

Руки дрожали. Перед глазами плыло. Анх медленно возвращал прежний цвет.

В этот раз я забрал больше, чем мог.

И отдал больше, чем должен был.

— Сука.

Только через несколько минут я заметил на кресле маленькую пластиковую звезду. Поднял её. Розовая краска облезла по краям.

На обратной стороне кривыми детскими буквами было написано:

«ПАПЕ».

Я долго смотрел на неё. Потом открыл шкаф.

Зажигалка. Мыльные пузыри. Маленькое зеркало. Сборник анекдотов. Теперь пластиковая звезда.

Я положил её рядом.

ОКР действительно удобно превращать в шутку.

Семь раз проверить дверь. Трижды выключить свет. Разложить вещи по линейке. Смешно.

Пока не встречаешь человека, который восемь месяцев боится искупать собственного ребёнка.

Не потому, что хочет причинить ей вред.

А потому, что одна случайная мысль однажды спросила:

«А ты уверен?»

И сколько бы он ни отвечал, ей всегда было мало.

Я закрыл шкаф и попытался подняться.

Мир тут же качнулся.

Пришлось схватиться за стол.

— Переборщил.

Около часа я просидел в кабинете, глядя на бокал. Потом всё-таки вылил виски в раковину.

Алкоголь не лечит. Иногда просто делает вид, что помогает, а потом требует доплату.

Поднялся в квартиру.

Чудо встретила у двери и сразу потащила меня гулять, будто мой рабочий день её совершенно не интересовал. Мы недолго прошлись вокруг дома.

Вернувшись, я насыпал ей корм, сменил воду и сел на край кровати.

К десяти вечера голову разрывало от боли.

Внутри смешались чужая тревога, пустота и что-то моё, чему я пока не хотел давать название.

Кровь из носа шла нагло и требовательно, словно тоже решила напомнить, что сегодня я забрал больше, чем мог. Я несколько раз вытирал её салфеткой, потом перестал считать.

Чудо улеглась рядом, положив морду мне на ногу.

— Всё нормально.

Она посмотрела так, будто не поверила.

Умная собака.

Я откинулся на подушку всего на минуту.

По крайней мере, собирался.

Не заметил, как провалился в сон.

6 Глава. Я умираю.

Утро радовало головной болью — первым признаком того, что я жив. Всё тело ныло так, будто ночью меня разобрали, а собрать обратно доверили человеку без инструкции.

Душ, кофе, прогулка с Чудом. За эти пару дней я научил её давать лапу. Еду она научилась выпрашивать самостоятельно: вставала на задние лапы и садилась в позе суслика.

Ну разве можно было ей после этого отказать?

Можно.

Я проверял.

Нельзя.

Звонок в дверь прервал мысли. За дверью лежал конверт. Никого.

— Сука, сибирская язва?

Чудо посмотрела на меня.

— Согласен. Глупо.

Внутри лежала сим-карта. Видимо, соседи были не в восторге от моего разговора с бывшей женой и скинулись на новую.

Баланс — ноль.

Щедрые люди.

Кто такие фиксики?

Правильно. Большой-большой секрет.

Выбросил старую симку, докурил и спустился в кабинет.

Тридцать первое декабря.

Как минимум я и прекрасная женщина-кинолог сегодня работаем. Остальное человечество, судя по звукам за окнами, уже начинало принимать решения, о которых завтра пожалеет.

Спустя десять минут дверь скрипнула.

Вошла женщина лет сорока. Уставшая, под глазами тёмные круги. Пальцы постоянно двигались: то теребили ремешок сумки, то тянулись к часам.

— Здравствуйте.

— Доброе утро.

— Не могу с вами согласиться. Нормально не сплю уже больше трёх месяцев.

— Тогда просто утро. Какая причина?

— Вы будете смеяться, но сайты говорят — ипохондрия.

— Смеяться не буду. А вот лицензию скоро придётся вернуть. Интернет нагло отбирает мою работу. Хорошо хоть препараты пока не выписывает.

— Иногда выписывает.

— Беру свои слова обратно. Профессия обречена. Расскажите.

Она села.

— Могу просто пить чай. И вдруг под кожу голодным зверем врывается страх. Сердце колотится, воздуха мало, руки трясутся, пальцы немеют, в груди давит.

— И что вы думаете?

— Что умираю.

— Насколько уверены?

— Полностью. Пару раз вызывала скорую.

— Обследовались?

— Да. Сердце проверяли, анализы сдавала. Ничего критичного.

— Хорошо. Но если появится новая или необычная боль в груди, выраженная одышка, обморок или симптомы будут отличаться от привычных, самостоятельно списывать всё на панику не надо.

Она кивнула.

— Как часто это происходит?

— Сначала раз в месяц. Сейчас несколько раз в неделю. Дома, в магазине, в машине. Один раз проснулась ночью.

— Из-за этого что-нибудь изменили в жизни?

— Перестала ездить далеко одна. Почти не пользуюсь транспортом. Не пью кофе. Бросила спорт.

— Почему?

— Пульс.

Она показала часы.

— Часто проверяете?

— Нет.

Я посмотрел на часы.

Она тоже.

— Хорошо. Часто.

— Сколько раз сегодня?

— Сейчас только девять утра.

— Это не ответ.

— Семнадцать.

— В девять утра?

— Я рано встала.

— Безусловно, это полностью меняет ситуацию.

Она улыбнулась.

— Ещё иногда нервно смеюсь, а потом пугаюсь, что схожу с ума.

— Смех сам по себе этого не означает. При сильном напряжении люди плачут, смеются, замирают, ходят по комнате. Мозг не обязан переживать стресс эстетично.

— Но мне кажется, что я теряю контроль.

— Такое ощущение бывает при панических атаках. Как и сердцебиение, дрожь, нехватка воздуха, головокружение, онемение, страх умереть.

— То есть у меня панические атаки?

— По вашему описанию — основания предполагать их есть. Но важнее другое: последние месяцы вы всё сильнее меняете жизнь, чтобы не допустить следующего приступа. Теперь вы боитесь уже не опасности, а самого приступа.

Она помолчала.

— Это паническое расстройство?

— После одного разговора я бы точку не ставил. Но повторяющиеся приступы, страх следующего и изменения в вашей жизни дают основания его рассматривать. Нужна полноценная оценка у специалиста.

— А если он скажет, что это не оно?

— Получим более точный ответ. Это хорошая новость, а не проигрыш в диагностической лотерее.

Я посмотрел за её спину. Тень появилась почти незаметно.

Худая, невысокая, она стояла вплотную к женщине, положив длинные пальцы ей на плечи, и постоянно оглядывалась.

— Я её берегу.

От чего?

— От опасностей.

От жизни?

Пальцы сильнее сжали её плечи.

— Она без меня умрёт.

Она с тобой умирает каждый раз.

— Зато она готова.

К чему?

— Ко всему.

Кроме жизни.

Тень посмотрела на меня.

— Я замечаю опасность раньше неё.

Нет. Ты замечаешь всё.

— Это одно и то же.

Женщина вдруг положила руку на грудь.

— Сердце.

Тень мгновенно повернулась к ней.

— Сердце.

Она посмотрела на часы.

— Сто двенадцать.

— Уберите руку.

— Но…

— С часов.

Она медленно опустила её.

— Мне воздуха не хватает.

— Вы сейчас здесь, со мной. Не будем притворяться, будто вам не страшно.

— Всё. Начинается.

— Что именно?

— Я не знаю!

— Тогда не будем заканчивать историю раньше времени. Сердце бьётся быстро — факт. Вам страшно — тоже факт. «Я сейчас умру» — вывод. Пока не будем повышать его до факта.

Её пальцы задрожали.

— Руки немеют.

— Посмотрите на меня. Назовите пять вещей, которые видите.

— Стол. Шкаф. Окно. Вашу рубашку…

Она опустила взгляд.

— У вас носки разные.

Я посмотрел вниз.

Действительно.

— Пять. Хотя последнее можно было оставить без медицинского заключения.

Она коротко рассмеялась.

— Четыре вещи, которых можете коснуться.

— Кресло. Сумка. Брюки. Кольцо.

— Три звука.

Она прислушалась.

— Машина. Часы. И…

Сверху донёсся лай.

— Собака?

— Чудо.

— Что?

— Собаку зовут Чудо. К моим профессиональным качествам это отношения не имеет.

Она выдохнула. Тень за её спиной дёрнулась.

— Не отвлекай её. Она должна следить.

За чем?

— За сердцем.

Зачем?

— Чтобы заметить опасность.

Какую?

Тишина.

— А вдруг она есть?

— Кажется, отпускает, — сказала женщина.

— Не требуйте, чтобы прошло мгновенно. Просто замечайте, что интенсивность меняется.

Она посмотрела на часы, но экран не включила.

— Верни, — прошипела тень.

Нет.

— Я был с ней, когда она думала, что умирает.

И убедил её, что это правда.

— Я заставил её вызвать помощь.

А потом заставил бояться магазина.

— Не позволил ехать одной.

Ты отнял у неё дорогу.

— Заставил бросить спорт.

Ты отнял у неё тело.

— Без меня она умрёт.

Нет.

Я посмотрел на женщину.

— Дайте руки.

— Зачем?

— Плата за приём.

— Вы же сказали, бесплатно.

— Деньги мне не нужны.

— Звучит всё хуже.

Она всё-таки протянула руки. Я взял их в свои. Анх начал темнеть.

Первым пришёл страх.

Сердце ударило так сильно, что кабинет на секунду исчез.

Воздуха мало.

Грудь сдавило.

Я умираю.

— Видишь?

Вижу.

— Тогда отпусти.

Нет.

Ночи с телефоном. Пальцы на пульсе. Страх уснуть. Брошенная корзина в магазине. Машина. Лестница. Зеркало.

«Я схожу с ума».

Анх стал почти чёрным.

Хватит.

Я понимал.

Но не остановился.

— ОТПУСТИ ЕЁ!

Боль прошила голову. На рубашку упала кровь.

Женщина дёрнулась.

— У вас кровь!

— Бывает.

— И руки трясутся!

— Тоже бывает.

— Это вообще нормальная часть приёма?!

— Нет. Поэтому отзывы обо мне противоречивые.

Тень вцепилась в её плечи.

— Не забирай меня.

Я не могу тебя забрать.

— Тогда зачем?

Чтобы тебе стало немного тише.

— Она забудет опасность.

Нет. Она научится слышать сигнал тревоги и спрашивать: «Где пожар?»

— Я вернусь.

Знаю.

— Я снова скажу ей, что она умирает.

А она будет учиться тебе не верить.

— Я ЕЁ СПАСАЮ!

Нет.

Ты сигнализация. Но пожар тебе больше не нужен.

Я отпустил руки женщины.

— Что чувствуете?

Она прислушалась.

— Устала. Сердце всё ещё быстро бьётся. Но я не думаю, что умираю.

— Хорошо.

— Вы это сделали?

— Нет.

— А кто?

— Вы.

Я прижал салфетку к носу.

— И не воспринимайте это как лечение. Завтра всё может повториться. Это не заменяет нормальную терапию.

Достал визитку и написал номер.

— Позвоните десятого января. Специалист работает с тревожными и паническими расстройствами, в том числе методами когнитивно-поведенческой терапии.

— Десятого? У людей праздники.

— У этого нет личной жизни.

— Он знает, что вы так о нём говорите?

— Поэтому у меня тоже нет личной жизни.

Она убрала визитку.

— А упражнение с предметами?

— Используйте, если помогает вернуть внимание к происходящему вокруг. Только не превращайте в ритуал: «Если не назову пять предметов, случится катастрофа». Нам не нужна новая клетка.

— А часы?

— Хоронить не будем. Но постоянные проверки пульса обсудите со специалистом. Если они нужны только для подтверждения «я не умираю», они могут поддерживать этот круг.

— А если я всё-таки умру?

— Тогда мои отзывы станут ещё хуже.

Она засмеялась.

И на этот раз не испугалась собственного смеха.

У двери женщина остановилась, достала из сумки маленький серый прибор и положила на стол.

Пульсоксиметр.

Пластик возле кнопки был затёрт почти до блеска.

— Купила после первого приступа. Сначала проверяла кислород пару раз в день. Потом перед сном. Потом ночью. Потом каждый раз, когда казалось, что вдохнула как-то не так.

— И сколько раз он спас вам жизнь?

Она посмотрела на прибор.

— Ни разу.

— А сколько раз заставил проверить ещё раз?

— Много.

— Тогда можете оставить.

— Вы их коллекционируете?

Я посмотрел на шкаф.

— Скорее они коллекционируют меня.

После её ухода поставил пульсоксиметр на полку рядом с остальными вещами.

Прибор, который должен был показывать, что человек жив.

И почему-то каждый раз заставлял её в этом сомневаться.

Закрыл шкаф.

Чувствовал я себя отвратительно. Кровь из носа останавливаться не собиралась, руки дрожали.

Пришлось закрыть кабинет и подняться в квартиру.

Холодный душ немного привёл в чувство. Чистая рубашка скрыла последствия моей очередной профессиональной гениальности, головную боль — нет.

Чудо сидела возле ванной.

— Даже не начинай.

Она наклонила голову.

— Я знаю. Именно поэтому и не начинай.

Через полчаса я вернулся в кабинет. Выпил воды и посмотрел на почти чёрный анх.

— Прекрасно.

Минут через десять дверь скрипнула. Вошёл парень лет двадцати пяти и сел в кресло.

— Док, у меня паничка. Злость, страх, бесит прямо.

— Больше слов, пожалуйста. Желательно в таком порядке, чтобы из них получилась история болезни.

— Вчера сериал смотрел. Последний сезон. Сценаристы, сволочи, так завернули сюжет, что я не сдержался.

— Что за сериал?

— You от Netflix.

— Сам смотрел. Рыдал, когда Кэндис вывели из сериала. Но Надия меня остановила. И, как оказалось, не зря.

Парень оживился.

— Я всем сердцем за Кейт. Шикарная женщина.

— Согласен. Но давайте о симптомах.

— Подождите. А как вам Джо?

Приём окончательно покинул пределы доказательной медицины.

— Хороший актёр, который регулярно объясняет людям, что романтизировать его персонажа — плохая идея.

— Но он же такой зайка. Хороший, добрый, готовит, убирается, заботится.

Я посмотрел на него.

— Да. Зайчик самый настоящий.

Парень замер.

— Вы специально сказали «зайчик»?

— Не понимаю, о чём вы.

— Кэндис. Когда она вернулась к Джо.

— Совпадение.

Он прищурился.

— Вы ещё скажите: «Привет, Джо».

Я невольно улыбнулся.

— Привет, зайчик.

Он ткнул в меня пальцем.

— Вот! Кэндис у вас в голове.

— В сердце.

Парень расхохотался.

— Всё настолько плохо?

— Она вернулась из мёртвых, чтобы испортить ему жизнь. Как можно было её не любить?

— Но Джо всё равно зайка.

— Безусловно. Зайчик готовит, убирается, заботится о вас, а спустя две серии вы сидите в стеклянной клетке, пока этот прекрасный мужчина объясняет, что всё сделал исключительно из большой любви.

— Зато заботливый.

— Вы идеальная целевая аудитория Джо Голдберга.

— Спасибо.

— Это не был комплимент. Теперь симптомы.

Он усмехнулся.

— Вскочил с дивана. Сердце колотилось, руки тряслись, ходил по комнате.

— Нехватка воздуха? Головокружение? Онемение? Ощущение нереальности?

— Нет.

— Страх умереть или потерять контроль?

— Нет. Подушку в телевизор кинул.

— Зачем?

— Сценаристам.

— Это не симптом панической атаки.

— Жаль.

— Наоборот.

Я посмотрел за его спину.

Никого.

Ни тени. Ни шёпота.

Иногда отсутствие демона радовало больше, чем хотелось признавать.

— Что потом?

— Досмотрел серию, написал другу огромную простыню и часа два не спал.

— От страха?

— Бесился.

— Сегодня боитесь повторения? Избегаете чего-нибудь, следите за пульсом?

— Нет.

— Почему решили, что была паническая атака?

— Интернет. Сердце билось, руки тряслись, страх…

— Интернет снова диагностировал человека по четырём словам.

— Получается, не было?

— По вашему описанию, вы очень эмоционально отреагировали на сериал. Сильные эмоции тоже ускоряют пульс и вызывают дрожь. Несколько совпавших симптомов ещё не делают это панической атакой.

Парень опустил глаза.

— Теперь стыдно. Я серьёзно пришёл к психиатру из-за сериала. А у вас люди с настоящими проблемами.

— И?

— Время отнял.

— Если бы вы не пришли, я бы пил кофе и смотрел в стену. Стена переживёт.

— Глупо получилось.

— Нет. Глупее было бы испугаться своего состояния и не обратиться за помощью, потому что проблема может оказаться «недостаточно серьёзной». Вы не обязаны самостоятельно знать разницу. Иногда моя работа — сказать человеку, что ему нужна помощь. Иногда — что с ним всё в порядке.

— То есть я здоров?

— По вашему рассказу, оснований считать этот эпизод панической атакой я не вижу. Пока меня серьёзно беспокоит только ваша готовность защищать Джо Голдберга.

Он улыбнулся.

— А настоящая паничка?

— Внезапный сильный приступ страха или крайне неприятного состояния. Сердцебиение, дрожь, нехватка воздуха, головокружение, давление в груди, онемение, ощущение нереальности, страх потерять контроль или умереть. Ощущения при этом совершенно реальные.

— Прямо думаешь, что умираешь?

— Иногда человек в этом абсолютно уверен.

— Жёстко.

— Да. И одна паническая атака ещё не означает паническое расстройство. Проблема начинается, когда приступы повторяются, человек ждёт следующего и начинает из-за этого менять жизнь.

— А у меня было просто «какого чёрта они сделали с сериалом»?

— Именно.

— Но сердце реально колотилось.

— Оно ускоряется, когда вы бежите, злитесь, пугаетесь, радуетесь, занимаетесь сексом или смотрите финал любимого сериала.

— А коммуналку открываешь?

— Там уже нужна отдельная диагностика.

Он засмеялся.

— Значит, всё нормально?

— С описанным эпизодом — да. Но новые или необычные физические симптомы, особенно выраженную боль в груди, обморок или тяжёлую одышку, не надо самостоятельно списывать на «паничку».

Он поднялся.

— Док?

— Что?

— Последний сезон вам правда не понравился?

— Вон.

— Но Кэндис реально жалко?

— Вон.

Дверь закрылась.

Я несколько секунд смотрел ему вслед.

Никакого демона.

Никакого расстройства.

Никакой катастрофы.

Просто парень слишком сильно переживал за сериал, прочитал симптомы в интернете и испугался собственного испуга.

Иногда лучший результат приёма — не найти болезнь.

А объяснить человеку, почему её здесь нет.

Сверху залаяла Чудо.

До занятия с кинологом оставалось меньше часа.

Я поднялся в квартиру. Чудо уже сидела возле поводка.

— Даже не начинай. Я помню.

Она завиляла хвостом.

Я надел куртку.

— И вообще, парень ничего не понимает. Кейт прекрасна. Кэндис — в сердце. Надия заслужила отдельные аплодисменты.

Чудо наклонила голову.

— Но леди Фиби…

Я задумался.

— Вот там вообще без вариантов. Леди Фиби прекрасна.

Чудо гавкнула.

— Не осуждай. Богатая, добрая, немного безумная, пережила Адама и вместо того, чтобы окончательно разочароваться в человечестве, уехала работать с детьми. У меня слабость к людям, которые после всего пережитого не становятся сволочами.

Она снова гавкнула.

— Вот именно. Хотя с такими сюжетными поворотами впору самому начинать принимать антидепрессанты.

Я замер.

— Нет. Плохая профессиональная шутка. Антидепрессанты не принимают из-за плохого финала сериала.

Чудо встала в позу суслика.

— И подкуп пациента едой тоже не входит в доказательную медицину.

Она не шелохнулась.

Я достал лакомство.

— Зато работает.

Чудо забрала его и побежала к двери.

— Предательница.

Я пристегнул поводок.

— Пошли. Нас ждёт прекрасная женщина, которой предстоит объяснить мне, что собаку нельзя воспитывать исключительно любовью и взятками.

Чудо посмотрела на меня.

— Знаю. Я тоже считаю эту концепцию сомнительной.

Мы вышли из квартиры.

7 Глава. Не уходите.

Утро было прекрасным. Пять дней тишины, три занятия с кинологом. Чудо явно любила эту даму, да и мне самому было с ней комфортно. Но пора возвращаться на работу. Мы отправились на прогулку и пробежку. Ноги уже почти не ныли. Кажется, я даже начал любить эти сорокаминутные издевательства над собой. Пробежав семь кругов, домой я шёл медленно. Чудо семенила рядом. На улице — ни души. Дома смотрели мёртвыми тёмными глазницами окон. Душ. Кофе. Сигарета. Спустился в кабинет. На часах была половина десятого, когда дверь скрипнула. В кабинет вошла женщина лет тридцати. Яркий макияж, пальто. Сняв его, продемонстрировала внушительный вырез на груди и посмотрела на меня так, словно выбирала товар на рынке. Я ощутил себя путаной. Соседи третий день слушали песни про Светлану, которая кому-то что-то дала. Кажется, начало рабочего дня обещало быть тематическим.

— Добрый день.

— Здравствуйте. На вас так свет падает, я не могу разглядеть лица. Вы красивый?

— Я обычный. Общество красивых людей через три дома.

Она улыбнулась и села.

— Простите, я пришла с довольно серьёзным диагнозом.

— Расскажите.

— У меня ПТСР. И нет, не подумайте, я диагноз не из интернета взяла. Отец священник. Секс в нашем доме считался чем-то грязным. Даже говорить об этом было нельзя. А теперь мне нравится, когда со мной жёстко. Это очевидная травматическая реакция.

— Очевидная кому?

— Психологам.

— Каким?

— Я читала.

— Это несколько сужает круг. Кого?

Она гордо полезла в сумку и достала книгу. «Три очерка по теории сексуальности». Меня передёрнуло. Фрейд, значит. Лучше бы был Netflix. Там хотя бы по-доброму смешно. Она положила книгу на стол.

— Фрейд — отец психоанализа. Он говорил, что все проблемы из детства.

— Вы правы хотя бы в том, что Фрейд — значимая фигура в истории психологии. Но уверен, сейчас он гордо повернулся в гробу.

— Вы его читали?

— К сожалению, профессиональный риск. С чем-то можно согласиться. С чем-то — категорически нет. А кое-что за прошедший век наука успела проверить без его участия.

— То есть отец на меня никак не повлиял?

— Я этого не говорил.

— Тогда что вы говорите?

— Что между «отец заставлял меня стыдиться секса» и «у меня ПТСР» находится довольно много диагностических критериев. И вы их сейчас перепрыгнули.

Она нахмурилась.

— Но это была травма.

— Возможно, это было больно. Возможно, последствия воспитания вы чувствуете до сих пор. Но болезненный опыт и ПТСР — не одно и то же.

— А что тогда ПТСР?

Я затушил сигарету.

— Представьте, что с человеком случилось что-то действительно страшное. Всё закончилось. Прошёл месяц, год, десять лет. Но его мозг и тело продолжают реагировать так, словно опасность всё ещё рядом. Человек может снова переживать случившееся, избегать того, что о нём напоминает, плохо спать, постоянно ждать угрозы. Если совсем просто: событие осталось в прошлом, а часть человека — нет.

Она помолчала.

— Красиво.

— Вообще-то довольно страшно.

— У меня такого нет.

— Это хорошо.

— Но отец всё равно вёл себя отвратительно.

— Одно другому не мешает.

Она улыбнулась.

— А жёсткий секс?

— Что с ним?

— Это же ненормально.

— Вам от этого плохо?

— Нет.

— Партнёр знает, чего вы хотите?

— Конечно.

— Может остановиться, когда вы этого хотите?

— Да.

— Тогда я бы не начинал поиск психического расстройства с вашей постели.

— Но почему мне это нравится?

— Вот это другой вопрос. И я не стану объяснять вашу сексуальность одним отцом, одной книгой и одним разговором. Люди немного сложнее.

Она покосилась на Фрейда.

— Он бы поспорил.

— Ему сейчас трудно записаться.

Она рассмеялась.

Я посмотрел ей за спину.

Пусто.

Ни силуэта. Ни движения. Ни привычного присутствия того, что когда-то пришло помочь человеку и забыло уйти.

Иногда пустота радовала.

— Тогда зачем я вообще пришла к психиатру?

— Чтобы задать вопрос.

— Я думала, к психиатрам идут, когда уже совсем…

Она покрутила пальцем у виска.

— Отлично. Ещё один миф за одно утро.

— Простите.

— Не за что. К психиатру можно прийти с тревогой, бессонницей, странными мыслями, подозрением на диагноз. Можно просто не понимать, что с вами происходит. А иногда прийти и узнать, что психического расстройства у вас нет. Поверьте, это не худший результат приёма.

— И таблетки не выпишете?

— За любовь к жёсткому сексу?

Она засмеялась.

— Звучит глупо, когда вы так говорите.

— Именно поэтому я так говорю.

Она взяла со стола Фрейда.

— Получается, зря читала?

— Нет. Просто книги лучше использовать для размышлений, а не для постановки диагнозов.

— И что тогда читать?

Я написал на листке название.

— Карл Густав Юнг. «Человек и его символы».

— Лучше Фрейда?

— Другой.

— Очень дипломатично.

— Я пять дней не работал. Ещё помню, как это делается.

Она спрятала листок.

— И что там?

— В том числе о тех частях себя, которые человеку удобнее не замечать.

— Звучит неприятно.

— Именно поэтому советую.

— Хотите, чтобы я нашла в себе ещё что-нибудь?

— Нет. Хочу, чтобы вы перестали превращать каждую найденную часть себя в заболевание.

После её ухода я подошёл к окну. Забавно. Человека давно нет, а люди всё ещё считают, что все проблемы — побочка детства. И это не столько забавно, сколько грустно. До следующего пациента двадцать минут. Фрейд пережил больше века. Переживёт и моё недовольство. Следующий пациент пришёл вовремя. Мужчина лет тридцати пяти. Тёмная куртка, джинсы, короткие волосы. Войдя, он сначала посмотрел на окно, потом на вторую дверь и только после этого — на меня. Из двух кресел выбрал то, с которого был виден выход.

— Добрый день.

— Добрый.

— Что вас беспокоит?

— Жена.

Я подождал.

— Говорит, что я ей надоел. Что устала от меня.

— Почему?

— Не сплю нормально. Просыпаюсь от каждого шороха. Иногда кричу во сне. Дверь проверяю.

— Сколько раз?

— Пока не буду уверен.

— В чём?

— Что закрыта.

— После первой проверки она иногда открывается?

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Уже неплохо.

Уголок его рта дёрнулся. В коридоре что-то упало. Голова мужчины повернулась к двери раньше, чем я понял, откуда донёсся звук. Плечи напряглись, рука сжала подлокотник.

— Извините.

— За что?

— Отвлёкся.

— Кем работаете?

— На скорой.

Я посмотрел за его спину. Никого. Потом — перед ним. И увидел. Фигура стояла между пациентом и дверью. Высокая, в форме фельдшера. Светоотражающие полосы потемнели от грязи. На груди засохла кровь. Одна перчатка была разорвана. Он смотрел только на дверь.

— Давно плохо спите?

— Шесть лет.

— Что произошло шесть лет назад?

Тишина.

— Ничего.

Существо повернуло голову.

— Хорошо. Что произошло в тот день, после которого шесть лет ничего не происходит?

Он усмехнулся.

— А вы, значит, умный.

— Иногда мешает.

Он потёр ладони.

— ДТП. Фура и две легковушки. Нас первыми прислали.

— Сколько пострадавших?

— Семеро.

— Погибших?

— Трое на месте. Один потом.

— Вы кого-то потеряли?

— Я никого не терял. Они мне не родственники.

— Хорошо.

— Там мужчина был. Лет сорок, наверное. Зажало. Я к нему полез. Посмотрел. Понял, что…

— Что?

— Что другого надо вытаскивать первым.

Пальцы на подлокотнике побелели.

— Он был в сознании?

Мужчина кивнул.

— Что сказал?

Существо у двери впервые посмотрело на него.

— «Не уходите».

Я ничего не сказал.

— Вот и всё.

— Нет.

Он резко поднял глаза.

— Что — нет?

— Вы рассказываете это шесть лет. Значит, «всё» там ещё не наступило.

Он отвёл взгляд.

— Я ушёл.

— К другому пострадавшему.

— Я ушёл.

— Вы приняли решение по медицинским показаниям.

— Я знаю.

— Вы спасли другого человека?

— Да.

— Тот мужчина умер?

Он кивнул.

— Через сколько?

— Не знаю.

Ложь.

Существо знало.

И он тоже.

— Через одиннадцать минут.

— Откуда вы знаете?

Он провёл ладонью по лицу.

— На часы посмотрел.

— Когда уходили?

— Да.

— И потом?

Кивок.

— Когда умер.

Вот теперь я понял. Одиннадцать минут. Не шесть лет. Для него всё ещё шли те одиннадцать минут. В виске кольнуло. Я посмотрел на фигуру.

Чего ты ждёшь?

Фельдшер впервые посмотрел прямо на меня.

— Повторения.

Это закончилось.

— В прошлый раз он тоже так думал.

В коридоре послышались шаги. Фигура мгновенно повернулась к двери. Пациент — через долю секунды. Мне это не понравилось. Потому что первым всегда был он.

— Вы ездите по той дороге?

— Нет.

— Почему?

— Неудобный маршрут.

— Насколько?

— Минут на двадцать дольше.

— Поэтому выбираете короткий?

— Нет.

— Понятно.

— Там пробки.

— Конечно.

— Вы мне не верите?

— Я психиатр. Мне положено сначала выслушать хотя бы вторую версию.

Он хмыкнул. Фигура не улыбнулась.

— Что ещё напоминает об аварии?

— Ничего.

— Запах бензина?

Улыбка исчезла.

Попал.

— Скрежет металла?

Молчание.

— Когда к вам подходят сзади?

— Я не люблю, когда ко мне подходят сзади.

— Многие не любят. Многие при этом не выбирают кресло с обзором двери через шесть лет после аварии.

Он посмотрел на кресло.

— Профессиональная привычка.

Существо всё ещё стояло на посту.

— Сколько вы спите?

— По-разному.

— Сегодня?

— Четыре часа.

— Вчера?

— Три.

— Позавчера?

— Не помню.

— А одиннадцать минут помните.

Он резко посмотрел на меня.

Перебор.

— Простите.

— Не надо.

— Надо.

Несколько секунд мы молчали.

— Я медик, — сказал он. — Я знаю, как всё это работает. Стресс. Адреналин. Реакции после тяжёлых событий. Я людям сам это объясняю.

— А себе?

— Себе почему-то не помогает.

— Знание анатомии не мешает сломать руку.

— Удобно.

— Что?

— У вас на всё есть ответ.

— Нет. Просто за ответы мне почему-то платили во время обучения.

Он впервые нормально улыбнулся.

Ненадолго.

— Я не боюсь аварий.

— Верю.

— Езжу на них постоянно.

— Верю.

— Крови не боюсь.

— Я и этого не говорил.

Он нахмурился.

— Тогда чего я боюсь?

Я посмотрел на фельдшера.

Тот смотрел в коридор.

Ждал.

— Возможно, не «чего». Возможно, «когда».

Мужчина замер.

— Когда что?

— Снова придётся выбирать.

Он отвёл глаза.

Попал.

На этот раз слишком точно.

— Иногда он мне снится.

— Тот мужчина?

— Да.

— Что происходит?

— Ничего. Он просто лежит.

— И?

— Смотрит на меня.

— Что говорит?

Я уже знал ответ.

— Не уходите.

Фигура у двери опустила голову.

— А вы?

— Ухожу.

— Каждый раз?

— Каждый.

— И просыпаетесь?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Потом всё сначала.

По спине прошёл холод. Не кошмар. Петля. Шесть лет одна и та же дорога, искорёженный металл, чужой голос и одиннадцать минут, которые никак не могли закончиться.

Ты его защищаешь?

— Да.

От чего?

— От следующего раза.

Я посмотрел на мужчину.

— То, что с вами происходит, похоже не на слабость и не на неспособность «взять себя в руки». И точно не на недостаток профессионализма.

— Тогда на что?

— На человека, который вышел с места аварии шесть лет назад. А его нервная система — нет.

Он долго молчал.

— ПТСР?

— Есть серьёзные основания его рассматривать. Но диагноз ставят не потому, что красиво совпала история. Нужна полноценная оценка.

— Это лечится?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

— Да.

— Даже через шесть лет?

— Календарь не является противопоказанием.

— Я думал, если само не прошло…

— Значит, пора перестать требовать от себя того, с чем вы шесть лет не справляетесь в одиночку.

— Психотерапия?

— У специалиста, который работает с травмой. Не «забудьте и живите дальше». Нормальная работа с ПТСР.

— Долго?

— Не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Могу соврать.

— Не надо.

— Тогда мы уже неплохо начали.

Он посмотрел на дверь.

— А если не поможет?

— Тогда меняют подход, снова оценивают состояние, при необходимости подключают другие варианты лечения. Вам не нужно угадать правильный способ с первой попытки.

Он потёр ладонь.

— Странно.

— Что?

— Я шесть лет вытаскиваю людей и ни разу не подумал, что можно попросить вытащить меня.

Фигура впервые отвернулась от двери. Всего на секунду. Этого хватило.

— Есть ещё одна вещь, — сказал мужчина.

— Какая?

— Если это уйдёт…

Он замолчал.

— Продолжайте.

— Я его забуду?

Вот она.

Не дорога.

Не бензин.

Не сон.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю.

— Знаете.

Он сжал губы.

— Я единственный, кто был с ним в последние минуты. Если перестану помнить…

Не закончил.

Не требовалось.

Вот зачем ты здесь.

Фигура посмотрела на меня.

Впервые в её лице был страх.

— Не забирай.

Почему?

— Он забудет.

Я посмотрел на пациента.

— Стать лучше — не значит забыть. Память о человеке не обязана болеть, чтобы оставаться памятью.

— Красиво говорите.

— Работа такая.

— И сами верите?

— Сегодня — да.

Сеанс закончился. Он надел куртку, но у двери остановился.

— Сколько я должен?

— Нисколько.

— Бесплатный психиатр?

— Звучит подозрительно, согласен.

— Тогда в чём подвох?

Я протянул руку.

— Дайте ладони.

— Зачем?

— Сейчас станет ещё подозрительнее.

Он усмехнулся и протянул руки. Я накрыл их своими. Анх на столе дрогнул. Холод пришёл мгновенно. Бензин. Мокрый асфальт. Металл. Где-то кричали. Я не видел дороги, но знал, где лежат семеро. Знал, к кому нельзя успеть. И знал, что выбирать всё равно придётся.

— Не уходите.

Я открыл глаза. Мужчина молчал. Это говорил не он. Анх почернел. Фигура рванулась от двери. Теперь она смотрела только на меня.

— Не забирай.

Я не забираю память.

— Врёшь.

Боль — не память.

Она шагнула ближе.

— Для него — да.

В голове вспыхнули одиннадцать минут. Чужие. Но на несколько секунд — мои. Я отпустил его руки.

— Доктор?

— Всё нормально.

— Вы побледнели.

— Освещение.

— У вас руки дрожат.

Я посмотрел на них. Предатели.

— Холодно.

Он посмотрел на батарею.

— Там градусов двадцать пять.

— Вы удивительно мешаете мне сохранять профессиональное достоинство.

Он усмехнулся. Фигура снова стояла у двери. Но уже сбоку. Выход был свободен.

— Мне легче.

— Хорошо.

— Странно.

— Это тоже нормально.

Я достал визитку и написал на обороте номер.

— Позвоните.

— Психиатр?

— Психотерапевт. Работает с травмой и ПТСР.

— Вы уже решили, что у меня ПТСР?

— Я решил, что вам нужен специалист, который сможет это нормально проверить и, если я прав, работать дальше.

— А если не позвоню?

— Тогда через шесть лет сможете снова рассказать мне про одиннадцать минут.

— Мотивировать вы умеете.

— Иногда пугаю. Тоже работает.

Он убрал визитку в карман и посмотрел на часы.

Долго.

Снял их и положил на стол.

— Они были на мне тогда.

— По ним одиннадцать минут?

Он кивнул.

Секундная стрелка двигалась.

— Возьмёте?

— Вы уверены?

— Нет.

Он подвинул часы ко мне.

— Поэтому и оставляю.

Я не стал спорить. Когда дверь закрылась, положил часы в шкаф. Они продолжали тикать. Последнего пациента на сегодня не было. К вечеру я поднялся в квартиру. Чудо встретила у двери и пошла за мной на кухню. Я насыпал ей корм, поставил чайник, закурил у окна. Обычный вечер. Именно поэтому я не сразу понял, что происходит. Сначала стало тихо. Не вокруг. Внутри. Сердце билось слишком быстро.

— Прекрасно.

Чудо подняла голову от миски.

— Не ты.

Я затушил сигарету и вдохнул. Воздуха не хватило. Ещё раз. Стало хуже. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Сердце ударило в грудную клетку. Я положил ладонь на стол. Кухня была моей. Стол — мой. Чашка — моя. Чудо — моя. Я был дома. В безопасности. Только тело об этом почему-то не знало. Стена напротив стала ближе. Потолок медленно опускался. Глупость. Я знал высоту комнаты. И всё равно пригнулся. Вдох. Ничего. В груди сдавило. Сердце. Я знал, что это может быть страх. Инфаркт. Я знал симптомы. Ты умрёшь. Я знал, что страх умеет так делать. И знание вдруг перестало что-либо значить. Я пошёл к окну. Три шага. Почему так далеко? Комната вытягивалась передо мной. Я распахнул окно. Холодный воздух ударил в лицо. Не помог. Я умирал. Не «мне казалось». Не «я боялся». Я умирал. Смерть была здесь. За спиной. В коридоре. Под потолком. Пространство давило со всех сторон. Я сполз по стене. Чудо подбежала.

— Не надо.

Она остановилась. Я сразу пожалел.

— Иди сюда.

Чудо осторожно подошла и ткнулась носом в пальцы. Тёплая. Живая. Я запустил пальцы в шерсть. Чтобы здесь оставалось хоть что-нибудь настоящее. Сердце всё ещё колотилось. Но под ладонью дышала собака.

Где-то тикали часы. Я замер.

Тик.

Тик.

Тик.

Внизу. В шкафу. Я не мог слышать их отсюда. Но слышал. Одиннадцать минут. Закрыл глаза. Мокрый асфальт. Бензин. Металл.

— Не уходите.

Я распахнул глаза и посмотрел на часы на стене. Прошла минута. Оставалось десять.

— Нет.

Чудо прижала уши. Я погладил её.

— Не тебе.

Вторая минута. Дороги здесь нет. Третья. Никто не умирает. Четвёртая. Я дома. Пятая. Почему тогда я жду? На шестой стало легче дышать. На седьмой стены остановились. На восьмой я поднялся. На девятой налил воды. Половину — мимо стакана. На десятой Чудо принесла игрушку.

— Сейчас?

Она положила её мне на колено. Конечно. Я бросил. На одиннадцатой минуте я сидел на полу и ждал. Ничего. Никто не умер. Чудо вернулась с игрушкой.

— Вот и всё?

Она вильнула хвостом.

— Убедительно.

Руки всё ещё дрожали. В кабинет я спустился босиком. Открыл шкаф.

Часы тикали. Когда-то мужчина посмотрел на этот циферблат и запомнил одиннадцать минут лучше, чем следующие шесть лет собственной жизни. Я взял часы и остановил. Тишина. Положил их рядом с зажигалкой, мыльными пузырями, исцарапанным зеркалом, сборником анекдотов, розовой звездой и пульсоксиметром. Часы, которые наконец перестали считать. Я закрыл шкаф. Ему понадобилось шесть лет, чтобы закончились одиннадцать минут. Мне хватило одного вечера, чтобы понять, насколько они были долгими. Поднялся в квартиру. Чудо встретила меня так, словно я отсутствовал минимум неделю.

— Гулять?

Этого слова она уже не боялась. Через десять минут мы были на улице. Вечер, несмотря ни на что, оказался прекрасным. Январь выдался неожиданно тёплым. Возле соседнего дома дети лепили снеговика, споря, кому достанется право воткнуть морковку. Чудо остановилась посреди дорожки и задрала морду. На нос упала снежинка. Она фыркнула. Вторая. Чудо посмотрела на небо с явным подозрением.

— Не переживай. Это не нападение.

Кажется, она мне не поверила. Я закурил и пошёл дальше. Чудо семенила рядом, время от времени подставляя нос снегу. Дети смеялись. Снеговик постепенно приобретал весьма сомнительную анатомию. Где-то проехала машина. В окнах горел свет. Ничего особенного. Обычный январский вечер.

После сегодняшнего мне этого вполне хватало. Я шёл, курил и смотрел, как Чудо пытается поймать снежинки. Жизнь, в отличие от некоторых часов, продолжала идти.

8 Глава. Не диагноз.

Утро началось не так прекрасно, как хотелось. Головная боль, лёгкий тремор и ощущение, словно всю ночь я пил, хотя ничего крепче чая вчера не было.

Мы с Чудом отправились на пробежку. Я заказал ей спортивный костюм. Ещё месяц тренировок — и будет держать весь район. Кроме той сиамской кошки.

Сиамская кошка держала Чудо. На седьмом круге я перешёл на шаг и закурил. Очень спортивно. Вернувшись домой, я покормил Чудо, сходил в душ, натянул джинсы, рубашку, свитер и обувь. До кабинета спустился медленно. Часы показывали почти десять. Дверь скрипнула.

В голове тут же заиграло: «Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь…»

Кто это исполнял, я не помнил. Но определённо лучше «Светланы» и бессмертного «Хочу я замуж, замуж хочу». В кабинет вошёл мужчина лет тридцати пяти. Сел напротив и, глядя мне прямо в глаза, спокойно произнёс:

— У меня СДВГ.

Я посмотрел за его спину. Пусто.

— И вам доброе утро. Кто поставил диагноз?

— Я много читал. И рилсы смотрел. Вы смотрите рилсы?

— Про СДВГ — нет. Обычно про клубнику и банан. Или про макароны, которым горячо в кипящей воде. Уже неделю хочу пасту, но совесть не позволяет.

Мужчина улыбнулся, а потом рассмеялся.

— Шутите. Это хорошо.

— Иногда помогает. Как давно вы поставили себе диагноз?

— Месяца три назад.

— А симптомы когда появились?

— Месяцев восемь назад.

— Какие?

— Я постоянно отвлекаюсь. Не могу сосредоточиться. Хотя фильмы могу смотреть часов шесть подряд. Вот недавно пересматривал «13 причин почему». Ханну Бейкер жалко. Вы смотрели?

— Очень давно. У меня больше сострадания и боли вызвал Монтгомери.

Мужчина посмотрел на меня так, словно я был текилой за сорок тысяч при зарплате в десять.

— Но он же ублюдок. А Ханну жалко.

— Хорошо. Поговорим о сериале. О «Ты» я уже как-то вёл диалог, пора расширять репертуар.

Он усмехнулся.

— Ханну пытались услышать. Не всегда вовремя и не всегда правильно, но рядом были родители, Клей, школьный психолог. А главное — у неё были кассеты. Тринадцать причин, несколько часов экранного времени и возможность рассказать свою историю самой.

— И?

— А Монти такой возможности почти не дали. Отец, который его унижал и бил. Непринятие себя. Среда, в которой агрессия стала едва ли не единственным понятным ему языком.

— Вы сейчас его оправдываете?

— Нет. Он совершал ужасные вещи и отвечал за них. Понимать причину поступка и оправдывать поступок — разные вещи.

Я отложил ручку.

— Знаете, с удобными людьми вообще довольно легко. Когда человек плачет, просит помощи, благодарит за неё и вызывает сочувствие, нам приятно считать себя добрыми.

Мужчина перестал улыбаться.

— А потом приходит другой. Злой. Грубый. Агрессивный. Он не просит помощи — он отталкивает её. Не вызывает желания обнять. Не умеет правильно страдать. И вот на такого человека очень удобно закрыть глаза.

— Потому что он сам виноват?

— Потому что тогда ничего не нужно делать. Можно назвать его плохим человеком и закончить разговор.

Я пожал плечами.

— Иногда он действительно плохой человек. Иногда он сделал вещи, которым нет оправдания. Но даже тогда остаётся вопрос: как он таким стал?

Мужчина молчал.

— Если бы Монти записал свои тринадцать кассет, возможно, вам тоже было бы его жалко.

— Не уверен.

— И не обязаны. Сочувствие вообще не обязанность. Мне интереснее другое: историю Ханны вы знаете, поэтому видите за её поступками человека. Историю Монти знаете гораздо хуже — и вам хватило одного слова.

— Какого?

— «Ублюдок».

Он отвёл взгляд.

— Очень удобная вещь — ярлык. После него человека можно больше не рассматривать.

Несколько секунд было тихо.

— Хотя мы довольно далеко ушли от вашего СДВГ.

— Это вы начали.

— Справедливо. Запишем мне нарушение концентрации.

Он рассмеялся.

— Так, может, у вас тоже СДВГ?

— Не дождётесь. У меня уже достаточно проблем без ваших.

— Например?

— Вы сейчас одна из них.

— Понял. Возвращаемся к симптомам.

— Вот видите. Иногда человеку достаточно одного замечания, чтобы вернуть концентрацию. Чудеса современной медицины.

Он снова рассмеялся.

— Вчера пошёл на кухню за зарядкой и вернулся с бутербродом.

— Зарядка?

— Осталась на кухне.

— Тяжёлый случай.

Он совершенно серьёзно кивнул.

— Вот и я о том же. Я отвлекаюсь на всё.

— Заходите в комнату и забываете зачем?

— Постоянно.

— Ищете телефон, пока держите его в руке?

— Было.

— Открываете холодильник и забываете, что хотели взять?

— Да.

— Откладываете уборку?

— Постоянно.

— Открываете двадцать вкладок?

— Иногда больше.

— Читаете страницу, а потом понимаете, что глаза дочитали, а вы понятия не имеете о чём?

Он подался вперёд.

— Вот! Именно!

— Поздравляю.

— С чем?

— Вы человек.

Он моргнул.

— То есть СДВГ у меня нет?

— Я этого не говорил. Отдельные признаки СДВГ встречаются и у людей без СДВГ. Если составить достаточно длинный список вроде «иногда прокрастинируете, отвлекаетесь и теряете ключи», в какой-то момент диагноз получит весь подъезд.

— Но у меня почти всё совпало.

— Поэтому диагнозы ставят не по количеству галочек под роликом.

Он нахмурился.

— А что тогда вообще такое СДВГ?

— Если совсем просто — расстройство нейроразвития. Оно связано с устойчивыми трудностями с вниманием, организацией, контролем импульсов, а у части людей ещё и с гиперактивностью или внутренним беспокойством. У разных людей выглядит по-разному. Не каждый человек с СДВГ бегает по потолку, и не каждый забытый бутерброд требует психиатра.

— А гиперфокус?

— Сам по себе тоже ничего не доказывает.

— Но я могу шесть часов смотреть сериал.

— Способность шесть часов смотреть интересный сериал не является диагностическим тестом. Иначе стриминговым сервисам пришлось бы выдавать заключение вместе с подпиской.

Он улыбнулся.

— Хорошо. А как тогда понимают?

— Смотрят не на один забавный симптом. Важно, насколько устойчиво всё это происходит, мешает ли человеку жить, проявляется ли в разных ситуациях. И для СДВГ важна история с детства.

— В смысле?

— В прямом. У взрослого диагноз могут поставить впервые и в тридцать, и позже. Но само расстройство не должно внезапно возникнуть в тридцать пять. Признаки ищут ещё до двенадцати лет.

Он задумался.

— В школе у меня ничего такого не было.

— Совсем?

— Всё прекрасно. Учился отлично.

— Забывали домашние задания? Теряли вещи? Постоянно не успевали закончить начатое? Было трудно организовать себя?

— Нет.

— Колледж? Университет?

— Тоже нет.

— Первые работы?

— Нормально.

Я отложил ручку.

— Значит, СДВГ очень этичное расстройство. Ждало больше тридцати лет, прежде чем начать вам мешать. На моём опыте — самое воспитанное.

Он усмехнулся.

— Ему бы в разведчики.

— С такой выдержкой — минимум.

— Вы понимаете, у меня вышка. Я вообще привык разбираться в информации. Я на высшей ступени общества.

Я перестал писать.

— Прошу прощения?

— Ну смотрите. У меня высшее образование. Я не какой-то там ПТУшник. Я выше. Это как в мире животных. Сильные едят слабых. Закон стаи.

Несколько секунд я просто смотрел на него.

— У вас высшее? — спросил он.

— Нет, что вы. Диплом купил в переходе. Кабинет от деда достался.

Он попытался понять, шучу ли я.

Я ему не помог.

— Образование не определяет ценность человека. Девять классов не делают человека глупым. Пять дипломов не делают умным. Можно не окончить университет и читать больше профессора. Можно получить несколько образований и всё равно не научиться строить предложение.

— Но объективно образование даёт преимущество.

— Знания могут давать преимущество. Возможности — тоже. Это не делает одного человека выше другого.

— А закон стаи?

— Даже стая существует не потому, что сильный успевает съесть слабого раньше обеда.

Он усмехнулся.

— Вы придираетесь к словам.

— Возможно. Но вы пришли ко мне именно из-за слова.

Он замолчал.

— Пять минут назад мы говорили о том, как удобно перестать видеть человека после одного определения.

— И?

— А сейчас вы сказали «ПТУшник».

Он нахмурился.

— Это не одно и то же.

— Конечно. И последствия несопоставимы. Я говорю о привычке. Намного проще иметь дело не с человеком, а с названием, которое мы ему дали.

Он отвёл взгляд.

— «Ублюдок». «ПТУшник». А теперь — «СДВГ».

— Последнее вообще диагноз.

— Если его поставил специалист. Пока для вас это ещё один ярлык, которым очень удобно объяснить последние восемь месяцев.

Он помолчал.

— Не вешайте ярлыки. Ни на других, ни на себя. Вы не в магазине.

Тишина затянулась.

— Ладно, — наконец сказал он. — Что тогда со мной?

— Вот это гораздо более полезный вопрос.

— И?

— Что изменилось восемь месяцев назад?

Он вздохнул.

— Меня повысили.

— Поздравляю.

— Не с чем. Работы стало раза в два больше.

— Сколько часов?

— Двенадцать. Иногда больше.

— Спите?

— Конечно.

— Я рад. Теперь хотелось бы узнать сколько.

Он улыбнулся.

— Четыре часа. Иногда пять.

— Давно?

— Примерно тогда и началось.

— Кофе?

— Пять кружек.

— Энергетики?

Он посмотрел в сторону.

— Иногда.

— Каждый день?

— Если каждый день, это уже не «иногда»?

— Мы сегодня делаем удивительные открытия.

Он тихо рассмеялся.

— Но я читал, что кофе на людей с СДВГ действует, наоборот. Я иногда после него спать хочу.

— Интернет — удивительное место. Там один и тот же симптом способен одновременно подтвердить диагноз и опровергнуть его.

— То есть я просто не высыпаюсь?

— Я не знаю. И не собираюсь заменять один поспешный диагноз другим. Я знаю только, что четыре часа сна, двенадцать часов работы и постоянная стимуляция вполне заслуживают внимания. Проблемы с концентрацией бывают не только при СДВГ.

Он опустил взгляд на руки.

— Господи.

Я ничего не сказал.

— Мне теперь даже стыдно, что я пришёл.

— Почему?

— Ну… люди приходят с настоящими проблемами. А я пришёл рассказать, что забываю зарядку на кухне.

— Вы пришли потому, что восемь месяцев замечаете изменения, которые вас беспокоят.

— Но это же не СДВГ.

— Возможно. И?

Он посмотрел на меня.

— Разве этого недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы прийти.

Я чуть откинулся в кресле.

— К специалисту не обязательно приходить только тогда, когда жизнь уже развалилась. И не нужно сначала правильно угадать диагноз, чтобы заслужить консультацию.

Он молчал.

— Можно прийти с тревогой. С бессонницей. С проблемами внимания. С ощущением, что с вами что-то изменилось. Можно ошибиться с названием. Можно вообще не знать, как это называется.

— И выяснить, что психического расстройства нет?

— Это тоже хороший результат приёма.

— А я думал, вы сейчас скажете, что зря потратил ваше время.

— Моё время оплачено профессиональным выбором. А вот ваше последние восемь месяцев оплачены четырьмя часами сна. Меня больше беспокоит второй счёт.

Он усмехнулся.

— И что делать?

— Для начала — не пытаться героически существовать на четырёх часах сна и энергетиках. И обратиться к врачу, чтобы нормально оценить состояние. Если трудности с вниманием сохранятся, их нужно разбирать дальше. Если при подробном разговоре обнаружатся признаки, которые были ещё в детстве, — тогда уже отдельно оценивать СДВГ.

— То есть вы меня не выгоняете?

— Пока нет.

— Обнадёживает.

— Не расслабляйтесь.

Он улыбнулся.

Я посмотрел за его спину.

По-прежнему пусто.

— Знаете, — сказал он, — я действительно думал, что диагноз всё объяснит.

— Иногда объясняет.

— А иногда?

— Иногда становится ещё одним способом перестать задавать вопросы.

Он медленно кивнул.

— Значит, не «у меня СДВГ».

— Пока нет.

— А «у меня восемь месяцев проблемы с концентрацией».

— Уже гораздо точнее.

— Звучит не так эффектно.

— Медицина вообще ужасно проигрывает рилсам в маркетинге.

Он рассмеялся.

Уже у двери мужчина остановился.

— Доктор?

— Да?

— Про Монти я всё равно не согласен.

— Слава богу.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Было бы гораздо тревожнее, если бы после одного разговора вы начали соглашаться со мной во всём.

— Но ярлык я понял.

— Уже неплохо.

Он взялся за ручку.

— И пасту съешьте. Один раз можно.

— Вон из моего кабинета.

Дверь закрылась. Я ещё несколько секунд смотрел на пустое кресло. Он пришёл за четырьмя буквами, которые должны были объяснить последние восемь месяцев его жизни. Ушёл без них. Но, кажется, впервые — с вопросом, на который действительно стоило искать ответ. Я сделал глоток давно остывшего кофе. Иногда человеку становилось легче не после того, как его состоянию давали название. Иногда — после того, как ему разрешали не знать его сразу.

После ухода мужчины я вышел на улицу и закурил. Какой парадокс.

Люди любят ярлыки. Любят считать себя выше, умнее и важнее других. Но не все. И это действительно радовало.

Был у меня друг. Окончил девять классов, выучился на автомеханика. Сейчас у него четыре мастерские, каждую зиму ездит к морю и регулярно присылает мне фотографии с подписью: «Как кабинет?»

У меня высшее образование.

Я сижу в кабинете площадью тридцать квадратных метров.

Ни капли зависти. Я чертовски за него рад. Особенно зимой. Докурив, я вернулся внутрь. Следующая пациентка появилась через полчаса.

Женщина лет сорока вошла быстрым шагом, посмотрела на кресла, на стол, потом на зеркало.

Подошла к нему и немного повернула. Я наблюдал молча. Она отступила на шаг.

— Добрый день. Так лучше.

— Добрый будет, по-вашему. Я вас слушаю.

Она села.

— Я думаю, у меня СДВГ.

— Уже лучше.

— Что лучше?

— «Думаю», а не «у меня».

Она улыбнулась.

— Я не уверена. Поэтому и пришла.

— Что вас беспокоит?

— Я всё забываю. Постоянно опаздываю. Начинаю одно, вижу другое, вспоминаю третье, а вечером обнаруживаю четыре начатых дела и ни одного законченного.

— Давно?

— Всю жизнь.

Я поднял взгляд.

— В детстве?

— «Способная, но невнимательная». Каждое родительское собрание. Я могла сделать домашнее задание и оставить тетрадь дома.

— Бывает.

— Один раз мама вечером собрала мне портфель и поставила возле двери.

— Помогло?

— Я утром через него переступила и ушла в школу.

— Уже убедительнее.

Она рассмеялась.

— Учились плохо?

— Хорошо. Поэтому никто ничего странного не видел. Я могла за ночь выучить то, что остальные учили неделю.

— А начать за неделю?

— Зачем портить традицию?

Я улыбнулся.

— Университет?

— То же самое. Курсовая за ночь. Подготовка к экзамену в последний день. Диплом написала за две недели.

— Значит, система работала.

— В этом и проблема. Она работала.

Улыбка стала слабее.

— Пока жизнь не стала сложнее.

— Что изменилось?

— Работа. Ребёнок. Дом. Счета. Встречи. Школа. Врачи. Покупки. Нужно помнить тысячу вещей одновременно.

Она достала телефон.

— У меня четыре календаря.

— Зачем четыре?

— Потому что одному я не доверяю.

— А четырём?

— Тоже.

Она показала экран.

— Ещё семь будильников.

— На утро?

— На сегодняшний день.

— Боюсь спрашивать, сколько будет завтра.

— Девять.

— Насыщенный день.

Она убрала телефон. Через несколько секунд снова достала. Посмотрела на него.

— Зачем я его достала?

— Я надеялся, вы мне скажете.

Она засмеялась.

— Вот так постоянно.

— Теряете вещи?

— Ключи живут только в корзине возле двери. Если я положу их в другое место, квартира получает новые ключи.

— Дорогое решение.

— Зато надёжное.

— Почему решили, что это именно СДВГ?

Она пожала плечами.

— Наткнулась на статью. Потом начала читать нормальные материалы. И многое совпало. Но после всего, что сейчас пишут в интернете, я уже сама себе не верю.

— Разумно.

— Иногда думаю: может, я просто ленивая.

— Давно?

Она усмехнулась.

— Это мне тоже говорят всю жизнь.

— Кто?

— Родители. Учителя. Бывший муж. Начальница.

Она помолчала.

— Я.

Последнее прозвучало тише.

— Ещё «безответственная», «несобранная». И моё любимое: «Если бы тебе было действительно важно, ты бы не забыла».

— А вы забывали важное?

Она посмотрела на меня.

— Чаще всего.

Улыбка исчезла.

— Могу помнить, что у ребёнка врач в четверг, и перепутать время. Купить подарок за месяц и забыть взять его на день рождения. Опоздать на встречу, к которой готовилась неделю.

Она опустила глаза.

— Я стараюсь. Правда стараюсь. Просто со стороны обычно видно только то, где опять не получилось.

Несколько секунд мы молчали.

— СДВГ — это не просто забывчивость и не неспособность когда-либо сосредоточиться, — сказал я. — Это расстройство нейроразвития. Смотрят на устойчивые трудности с вниманием, организацией, импульсивностью, иногда гиперактивностью. Важно, были ли признаки ещё в детстве, проявляются ли они в разных сферах жизни и насколько мешают человеку.

— А если я могла часами рисовать?

— Поздравляю. Вы умели рисовать часами.

Она рассмеялась.

— Мама именно этим доказывает, что никакого СДВГ быть не может.

— СДВГ не означает, что человек физически неспособен удерживать внимание ни на чём. Особенно если занятие ему интересно.

— Значит, у меня всё-таки он?

— Значит, у меня появились основания рассматривать его всерьёз. Это не одно и то же.

Она кивнула.

— А хорошая учёба?

— Тоже не исключает СДВГ. Иногда способности и выстроенные вокруг человека системы долго компенсируют трудности. А потом требований становится больше, и прежних способов перестаёт хватать.

Она задумалась.

— То есть я не ленивая?

— Вот этого диагноза у меня точно нет.

Она улыбнулась.

— Но я не хочу получить бумажку и потом всё объяснять СДВГ.

— И не нужно. Диагноз не снимает ответственность.

— Тогда зачем он?

— Чтобы перестать чинить характер там, где нужно понимать механизм.

Она посмотрела на меня.

— Если вы забыли встречу, другому человеку от диагноза не станет менее неприятно. Можно извиниться. Исправить последствия. А потом вместо «я ужасный человек» подумать, какая система поможет в следующий раз.

— Пятый календарь?

— Нет. Здесь я вынужден провести границу.

Она рассмеялась. Я сделал несколько пометок.

— По тому, что вы рассказываете, основания для полноценной оценки на СДВГ есть. Причём история из детства здесь важнее сегодняшних семи будильников. Но одного разговора со мной недостаточно.

Я достал визитку.

— Здесь специалист, который занимается диагностикой СДВГ у взрослых. Сходите.

Она взяла её.

— То есть вы думаете, что у меня СДВГ?

— Я думаю, что ваши трудности достаточно реальны, чтобы перестать называть их ленью и нормально проверить.

Она долго смотрела на визитку.

— Странно.

— Что?

— Я почему-то думала, что вы скажете: «Соберитесь».

— Вы сорок лет собираетесь. Судя по всему, пора попробовать что-нибудь ещё.

Она рассмеялась. А я посмотрел за её спину. В отличие от первого пациента, там было на что смотреть. За плечи женщину обнимала тень.

Невысокая, худая, с непропорционально длинными пальцами.

Поправив воротник её блузки, тень подошла к зеркалу и провела по нему пальцем. Посмотрела на меня. В голове раздался осторожный голос:

— Чисто. Любишь контроль?

Люблю чистоту и порядок. Зачем ты здесь?

Тень вернулась к женщине и провела пальцами по её щеке.

— Телефон.

Женщина тут же полезла в сумку, достала телефон и замерла.

— Забыла зачем.

Тень усмехнулась.

— Конечно.

Ты ей мешаешь.

— Я помогаю.

Как?

Тень положила длинные пальцы женщине на плечи.

— Напоминаю.

— Знаете, — сказала женщина, — самое мерзкое даже не то, что я забываю. Я постоянно думаю, что что-нибудь забыла.

— Потому что забыла, — прошептала тень.

Что?

Она молчала.

Ты называешь её ленивой.

— Тогда она встаёт.

Безответственной.

— Тогда проверяет.

Невнимательной.

— Тогда старается сильнее.

Я смотрел на неё.

Ты повторяешь то, что ей говорили другие.

Тень улыбнулась.

— Они нашли хорошие слова. Они работают.

Когда разговор подошёл к концу, женщина посмотрела на часы.

— Сколько я вам должна?

— Нисколько.

— Бесплатно?

— Деньгами — да.

Она прищурилась.

— Мне уже не нравится уточнение.

Я протянул руки.

— Дайте ваши.

— Органы останутся при мне?

— Большинство.

Она рассмеялась и вложила ладони в мои.

Тень мгновенно впилась пальцами в её плечи.

— Нет.

Отпусти.

— Она без меня ничего не сможет.

Анх начал темнеть.

Мысли рассыпались.

Телефон. Часы. Дверь. Визитка. Лампа.

Что-то забыл.

Что?

Следующая мысль уже вытолкнула предыдущую.

А поверх них звучал её голос:

— Быстрее.

Сердце забилось чаще.

— Соберись.

Ещё одна мысль.

— Нормальные люди могут.

Замолчи.

Тень наклонилась ближе.

— А ты попробуй не слушать.

Анх стал почти чёрным.

А потом всё оборвалось.

Женщина резко вдохнула.

— Странно.

— Что?

— Тихо.

Тень всё ещё стояла за её спиной.

Но пальцы больше не впивались в плечи.

Женщина сняла с запястья тонкую чёрную резинку для волос и положила на стол.

— Это вам.

— Почему она?

— Ношу, чтобы не забывать собирать волосы на работе.

Я посмотрел на её распущенные волосы.

Она проследила за моим взглядом.

— Даже не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— У вас лицо сказало.

— Оно плохо воспитано.

Она рассмеялась.

У двери остановилась.

— Я всё-таки схожу к специалисту.

— Хорошо.

— А если это не СДВГ?

— Значит, узнаете, чем это не является. Тоже результат.

Она кивнула и вышла.

Тень последовала за ней.

Перед тем как исчезнуть за дверью, обернулась.

— Она забудет.

Возможно.

Тень улыбнулась.

— Тогда я напомню.

Дверь закрылась. Я посмотрел на резинку. Теперь это звучало не как обещание помочь. Скорее как угроза.

Закрыв кабинет, я поднялся на этаж и уже возле квартиры посмотрел на ключи. Точно закрыл дверь? Остановился.

Нет.

Я в такие игры не играю.

Чудо уже ждала у двери. Сегодня у нас было очередное занятие с кинологом, поэтому через несколько минут мы отправились в парк.

По дороге я взял флэт-уайт и пончики.

Да, вот так за шесть занятий можно совершенно случайно узнать, что любит прекрасная дама-кинолог.

Исключительно полезная информация.

Занятие прошло спокойно. Чудо оказалась крайне послушной девочкой и почти не пыталась опозорить меня перед тренером.

После мы гордо проводили женщину до подъезда.

По дороге обратно Чудо периодически смотрела на меня.

— Что?

Она продолжала смотреть.

— Мы просто проявили воспитание.

Взгляд не изменился. Зайдя в магазин, я купил ей игрушку. Дома Чудо снова уселась напротив меня.

— Ты сегодня какая-то подозрительная.

Она принесла новую игрушку и положила возле моих ног.

Сердечко.

Я посмотрел на неё.

Потом на сердечко.

Потом снова на неё.

— Нет. Ты ошибаешься. Никаких чувств у меня к твоему кинологу нет. Только воспитание.

Чудо уткнулась носом мне в ладонь.

Осуждающе.

— Не смотри на меня так. Пончики ничего не значат.

Я погладил её и насыпал корм. Покурив, отправился в душ и включил фоном «Оранжевый — хит сезона».

У каждого человека есть слабости. Я, например, оказался совершенно беззащитен перед шикарной женщиной-поваром из России.

Хотя Чудо наверняка сказала бы, что сегодня список подозреваемых расширился.