Демон самоубийства...

Глава 1

Огромный глаз умирающего Огненного Бога медленно закатывался за горизонт. Ресницы его дотлевали. Огарки эти освещали землю робким лиловым светом. Небо темнело. (О, вянущий вишнёвый цвет! Сколько в тебе пресмертной тоски?) По лесам, захлёбываясь в ветках, плакали ветра. Они визжали в косом ущелье, обрывали с острых уступов тонкие деревца и камни и поднимали космы луговых ракит. На самом дне этой узкой долины, подпирая плечами потемневшие быки железнодорожного моста, спросонья ворочалась речка. Одинокая серна на водопое встревоженно глядела вверх, на мелко дрожащий мост, на темнеющее синее небо, отражающееся в бегущем стекле: через ущелье серой молнией — скорый поезд.

Состав грохотал за спиной, а я, наклонённый вперёд, глядел в манящее серошинельное марево. Улыбка моя искажённая казалась чёрной. Уже долго я глядел вниз. Очарование взбешённой водной глубины не отпускало. И вдруг я, зажжённый недобрым огоньком, почуял вдруг неспокойную душу: рвущуюся на куски, жаждущую меня. Нет, я не смог просто смотреть на муки её естества. Уж мне известно: не подтолкни, не дай ответа — и она смолкнет, перестанет рваться. В горячем предвкушении я, не торопясь, повернулся, гадая: кто же так будоражит меня? Кому так нужен я? Кто тот ищущий и необрящий?

Я взглянул за спину — и оскал на моём лице стал таким сильным, таким весёлым, что даже поезд испуганно заскрипел и остановился. Рядом появилось нужное мне окно. Купе за ним, забрызганное светом тусклой лампы, прекрасно просматривалось. На обитой синим кожзамом полке сидел молодой человек. Брезгливо морщась, под ним сминалось бельё. Из-под напольной пустоты хищно выгибалась ручка спортивной сумки. На раздвижном столике, позабытый, остывал обед.

Отпечаток невнятного запустения и ветшания таился в этом тухлом мирке. Потёртые, остывшие ко всему стены начали рассыхаться. Вздувшийся невесть от чего бежевый в ромбик линолеум волнами разбегался к стенам. В углах пыльных подпотолочных перекладин скрывались, казалось, остатки давно утерянных мыслей. Пропитанная кошмарами, смехом и сладкими слезами подушка готовилась принять на грудь очередного сновидца. Обсиженная старыми сплетнями жёлтая занавеска едва заметно колыхалась, переворачивала полой платья истрёпанный блокнотик, украдкой взглядывала на страницы, макала в чай кончики пальцев. Юноша сидел среди этого хаоса, устало запрокинув голову. Непримечательное лицо апатично застыло. Серые обручи глаз излапывали стык потолка со стеной.

Непроницательный зритель подумает: какой усталый юноша, сколько он, наверное, трудился, пусть отдыхает после долгой дороги. Но чуть смести глаза, чуть присмотрись — и взгляд, пролетающий сквозь стекло, преломившись, откроет истинный вид вещей.

Я ужаснулся. Над ним нависло что-то странно-длинное, изгинающееся в кривую дугу, ниспадающее до пола и закручивающееся в узлы. То, с чем мирятся и отчего бегут и убегают в конце концов, но уже не по своей воле. Она, жизнь, эта игра излучин и переплетений, шептала и оплетала, вела вперёд, изгибая тонкие губы, истекая человечьим соком и сладким запахом невнятных слов. Она шептала и показывала что-то, от чего у юноши вздувались вены на висках и шея, рассечённая жилами, тонко подрагивала, а с ресниц катились сухие слёзы.

Сочащаяся чернилами кисть сжимала его лицо. Из-под бумажных пальцев виднелась тяжёлая пьяная улыбка. То длинный язык, дурманя, растягивал человечий рот. В истинном обличье он выглядел старше, много старше. Облитые лучами волосы блестели и обжигали. Спина, сдавленная странно-длинной рукой, вытянулась вверх. Лицо запрокинулось. Он мучился. И я знал — я не мог не освободить его. Он этого желал!

Опершись поясом о парапет моста, я обратился к ней, безмолвным жестом призывая к ответу. Она вздрогнула, неспешно приподняла голову, выглянула. Из порожних полувпадин на лице распускались пыльные хризантемы, губы горько кривились, позади них любовно дрожали дёсны.

Да! Она узнала меня, в панике кинулась к юноше, крепче сжала в объятиях. К телу прильнул пустоцвет. И тихо-тихо шептал он о грёзах минувших лет. В порыве злобного триумфа я, хохоча, кричал. И злая сила моего смеха и немого слова выворачивала, отрывая от щёк, цепкие бумажные пальцы, вспарывала губы, сворачивала ей дёсны. Странно-длинная фигура, уговаривая, ещё визжала в ухо, тянула пальцы, пыталась закрыть собою. Но было поздно. И не было даже шанса. Ведь наши глаза уже встретились.

— Кто ты? Боже мой, кто ты? Ты хочешь убить меня!? — радостно взывали они.

— Быть может, — было ответом.

Мои глаза, разбитые окалиной затаённых бед, разотлелись по-новой. От их недоброго тепла всё гибло, всё истлевало. Я видел, как вспорхнули его ресницы, как замерцали, истаивая, зрачки, как закричал он в животном страхе передо мной.

Горящий взгляд мой отбросил его к стене, размазал по купе. Он опрокинул перегородки, растрепал занавески, вспорол визжащую подушку, выжимая кошмары и тайны, впитанные во мгле ночей. Последним страшным усилием воли он смёл осевшую плесень ненужных нагромождений, надстроек, костылей и снёс, растворил в холодном огне. Всё исходилось на прах, рушилось и слетало, но парень продолжал сидеть. Тысячи рук облепляли, плавились, но тянули его назад. Его сжимали чьи-то губы, старые и молодые лица надрывно хрипели вокруг.

Взбешённое, странно-длинное изогнулось, страшно распрямилось, уходя в вышину. Но что могло оно против моей свободы? Одной чёрной улыбки и пламени взгляда хватило, чтобы испарить её, чтобы всё сгорело.

Миг — состав и окно, как кадр кино, промчались в дальнюю даль. А я, и радостный, и безутешный, толкнул себя назад. Переломился за парапет и соскользнул в бесящийся мокрый дурман. Полный забот и тревог день отмирал: сборы, суета, толчея. Вот он, вот мой венец! И сладкий голос шептал: всё, всё прошло, закончилось, наконец. Теперь мгла...

Парень, задыхаясь, высунулся из окна, глядя на пустой мост. Только что там был… человек!? Но что это? Где же он? А там вечерний мир, что расстилался перед ним во всём своём последнем тусклом блеске. Как хоронимый щёголь, всё ещё не верящий в свой конец. Но юноша не смотрел на вычурность его платья! Он думал, что уже получил своё. Что ж, разве гнили так уж много надо? В реке под мостом ободряюще-медленно ему таяли чёрные улыбки. В ответ им такая же разгоралась на его лице. Он прямо глядел на гаснущий равнодушный мир, на слабнущую ночную зарю. И с неестественной лёгкостью выдыхал, разбегался. Он вынырнул из купе... Навстречу черной воде.