Дед Мороз наносит ответный удар

Глава 1

— Бесы? Тогда я решительно закатываюсь под стол.

В комнате взорвалась тишина. Сквозь её душные, ватные хлопья откуда-то с улицы, прорезая снегопад, донеслось: «…за красненьким!» Клак, клак — отсчитали ходики. Тишина позорно бежала, уступив цунами хохота. Шандор довольно растянул губы — от скулы до скулы. Он любил быть центром внимания, хотя прямо сейчас с удовольствием закатился бы под стол сам.

Мастер, аккуратно вытирая слезу кружевной манжетой, потыкал ногтем в лист с цифрами и схематичной фигуркой.

— Слушай, это… Это… — он справился со смехом. — Это, конечно, всего лишь игра. Но твой персонаж — инквизитор. Он должен быть как-то, ну, не знаю, храбрее.

— А не замай, — осклабился Шандор, одновременно стискивая пальцы левой руки в кисти правой. Подлая дрожь уже начала вкрадываться ошую. — Брать выводок хтонических тварей «на гуга» не наш метод. Мастер боевых искусств не исповедует подход «любой ценой». Только «малой кровью», только «на чужой территории». А инквизитору потом, замечу, ещё отчеты писать.

Веселье снова всколыхнулось и отлегло. Мастер повернулся к Анне.

— Хорошо, отважный инквизитор спрятался под столешницей. Твой ход. Что делает коварный вампир?

— Атакует бесов, прикрывая инквизитора, — без тени сомнения пропело контральто.

Анна поискала ладонью по дивану, возле коленей. Глаза её улыбались и смотрели в никуда — безмятежно, смиренно. Сидящая рядом Дари тихонько подтолкнула двадцатигранный кубик-дайс ближе к пальцам незрячей подруги.

— Двенадцать, — прокомментировал Мастер. — Плюс модификатор «четыре» за ловкость… В общем, укус вампира удался. Один из бесов умирает, выпитый досуха. Дальше?

Пока Дари ругалась с кубиком, выкинувшим «семёрку», Шандор украдкой пощупал пульс. Движение не прошло незамеченным: Мастер обладал совиным зрением.

— Совсем худо? Может, прервёмся?

— Ша, малята, — удалось выдавить лихой пиратский оскал. — Я настроен на полную и окончательную «викторию». Эпилепсия, конечно, сама не пройдет, но на носу Новый Год — загадаю себе панацею. А что, а вдруг? Разомнусь, поделаю ката, сожру двенадцать виноградин под бой часов и мокрый снег. Хуже точно не станет.

— Прости, но я всё же спрошу, — шелест Мастера вплетался в тиканье ходиков. — Разве с твоим диагнозом берут в спортивную секцию?

— Да ну их, эти секции! Отец всему учил.

— Который приёмный?

— Ты знаешь других?

Мастер смутился, но Шандор махнул ладонью; мол, ерунда и не стоит шума. Воспоминания вытащили из уголков рта улыбку. Даже дрожь словно отступила.

— Он был чудной. Уже, считай, старик, со своими проблемами — а взял безнадёжного мальчишку из приюта. Занимался со мной. Твердил, что сосредоточенность мысли и твёрдость духа победят болезнь… Жаль, с ним самим не сработало. Хотя отец до конца верил в чудо. И мне завещал.

— Чудо, — мечтательно протянула Анна. — Чудо было бы хорошо. А то я, кажется, снова кубик посеяла. Ты говорил, для утративших зрение уже делают импланты?

— Пробуют, — проворчал Шандор. — Но оно такое; паллиатив.

— Да хоть какое…

В голосе незрячей на мгновение прорезалась потаённая, подсердечная горечь. Эта горечь собрала с улицы весь простудный ветер, все комья липкой белой дряни на подоконниках и запихнула их Шандору за воротник. Он дёрнулся, потёр лицо и пробубнил:

— Ладно, что там у нас? Мастер, есть возле стола табурет?

— Э-э-э, — завис водящий. — Ну, да, есть…

— Хо-ро-шо. Бросок табуретом по стае бесов!

Накатывала злость. На себя, на свою болезнь, на несправедливость мироздания, на то, что он ничем не способен помочь замечательному, дорогому, нежному в своей беспомощности человеку, сидящему напротив… Мастер поднял бровь, поправил манжеты и снова прошелестел:

— Кидайся.

Дайс прогремел по полю. Клак, клак — ходики напомнили о себе. В комнате замерло время.

— Двадцать, — отметила Дари. Хохот снова разлетелся цветными тряпками, повис и закачался на люстре, захлопнул форточку.

— Ну, — Мастер махнул манжетами, слёзы блеснули на подбородке. — Ну, силён! Шандор, это критический урон! А табуретка-то, оказывается, вещь страшная… Минус три беса!

— Эх, ёлки-триждымоталки! — победный танец исполнялся разгульно, но аккуратно ввиду близости чайного столика. — Никто не ожидал испанскую инквизицию! А я Дед Мороз, детка, и я с подарочками!

Анна смеялась и хлопала в такт молодецкому уханью. Дари сползала по дивану, пытаясь одновременно прикрыть рот ладонью и удержаться за подлокотник. Мастер млел.

И тут безжалостная, назойливая «аура» — мерзкое, въедливое ощущение, догоняющее каждого эпилептика перед приступом — решила, что хорошего понемножку. Шандора скрутило. Он завернулся против часовой стрелки, ощущая, как загудели мышцы, как хрустят и перемалываются хрящи и связки, как паровозным рёвом вылетает воздух из легких. В голове толкнулось: «С Новым Годом, граждане!» Краем глаза, угасающим зрением он заметил испуганное лицо Анны. А после не было ничего.

И ничего тоже не было.

***

Пустыня — от слова «пусто». Глубокое прозрение пришло на ум, когда сам ум — самум? шторм! ураган!!! — манифестировал себя в метавселенной, раздвинув войд и обозначив базисные вектора. Потом зелёный кролик пробежал по торту, размахивая очарованным кварком, а скрипки и колесные лиры объявили войну пачке сигарет. Метель вопросительных знаков кружилась, и кружилась, и кружилась, и где-то вдалеке прозвучало глухое: «Скорую!» Потом из зарослей ивняка, помахивая тросточкой, навстречу вышагнул отец. «Ты же умер!» — удивился Шандор. «Умер-шмумер, — отмахнулся ивовый гость и потыкал приёмного сына тростью под ребра. — Хорош прохлаждаться, вали давай отсель». Гордость требовала парировать, но тут трость обернулась синим джедайским мечом и оказалась в руках у Шандора. «Я вообще-то за Империю», — признался тот, и меч покраснел. А потом самовольно воткнулся ему в грудину, и Шандор снова…

***

Мир остался собой. Свет всё так же разбрызгивался рожками люстры, опадая с потолка на ковер. Ходики щёлкали и еле слышно шипели механикой. Люди замерли на своих местах. Едва заметно исказилась перспектива и…

Изменилось самоощущение. Словно вырвали, выдернули между лопаток, выставили из физической материи. Он опустил взгляд и вздрогнул — хотя вздрагивать стало нечем.

Тело.

Между чайным столиком, чудом оставшимся невредимым, и креслом, упавшим на сторону и перевёрнутым ножками кверху, лежало его собственное тело. Характерно выгнутые пальцы, закатившиеся глаза, скошенная набок голова — приступ во всей красе. Вот только весь этот паноптикум на глазах утрачивал ригидность, обмякал, расслаблялся. Словно вырвали, выдернули… А, ну да. Точно. Именно.

Шандор висел в воздухе. Точнее, не так: нечто, когда-то бывшее Шандором, висело в воздухе, между бывшим телом и хрустальными льдинками, свисавшими с люстры. Душа? Монада? Сущность? Он тупо пялился, не желая думать, не пытаясь осознавать. До понимания и принятия оставались эоны и килопарсеки.

В поле зрения промелькнули белые манжеты. Мастер. Пытается непрямой массаж сердца провести. Умница. А вот Дари, звонит в скорую. А вот Анна. Сидит. Молчит.

Страх догнал Шандора. Он наконец смог впустить в сознание чуждую, глупую, страшную мысль: что-то произошло. Что-то смогло разделить его на две части, оставив половину там, а половину — тут. Что-то произошло, и с этим полагалось что-то делать.

Конечно, для начала он заорал. Для этого больше не требовалось набирать полную грудь воздуха — хватило желания. Крик зародился где-то внутри и в то же время вовне, столкнулся с ночным промозглым ветром из форточки, вымахнул в новогодний город. В комнате его не услышал никто. Разве что Анна наклонила голову — впрочем, она всегда так делала, когда нервничала.

Тогда Шандор переключился на физику. Он попытался влезть в свое тело, но промахнулся мимо пола, выпав к соседям. Соседи смотрели телевизор и косились на потолок, неодобрительно чавкая салатом. Выругавшись, Шандор вернулся и попытался потрясти Мастера за плечо, но снова пролетел насквозь. Отчаяние тяжко и вкрадчиво задышало откуда-то сзади, со стороны несуществующей спины. И оно же придало сил: безнадежный, размашистый, на грани разрыва сущности пинок зацепил кубик-дайс. Тот еле заметно вздрогнул... И остался на своём месте. Никто ничего не заметил. Что ж, глупо было ждать от фильмов про привидения действенных рецептов.

Дари кинула трубку на кресло, перестав ходить взад-вперёд вдоль окна.

— Едут. Как он там?

Её губы подрагивали, кожа лица смутно отливала оливковым. Да, ещё минута — и придется вызывать две бригады. Если бы было чем, Шандор плюнул бы со злости: он не привык, чтобы о нём заботились, и не любил напрягать друзей.

— Лежит, дышит, в себя не приходит, — протянул Мастер. — Что-то ты тоже на себя не похожа… Нашатырь в аптечке. Найдёшь?

Девушка уметнулась на кухню. Чисто рефлекторно Шандор отодвинулся в сторону, чтобы не стоять на пути…

И столкнулся с Анной.

Показалось, что мир снова взорвался. Водоворот живой, тёплой, насыщенной темноты закружил и увлёк за собой. Целостность Шандора вновь оказалась нарушена — хотя куда уж сильней? Он на мгновение прикоснулся к чужим мыслям, эмоциям, воспоминаниям, чаяниям, надеждам и страхам. Он обрёл тело — а тело обрело его.

А потом он вывалился наружу. И услышал, как Анна всхлипывает, оседая обратно на диван.

***

— Лишку принял? — хмурый долговязый парамедик, вооружившись планшетом, нависал над Мастером. — Каждый Новый Год одно и то же. Не умеешь пить, не пей.

— У него эпилепсия, — маленький Мастер сверлил собеседника льдистым взглядом. — И спорт. Вообще не пьёт. Приступ.

Дари увела Анну на кухню — лечиться чаем. Тело Шандора укладывали на носилки, фиксировали ремнями и с матерком пытались вынести через тесную прихожую. Праздник решительно надвигался, в городе рокотали нетерпеливые ранние салюты.

Дух Шандора носился над водою — в смысле, над раковиной, полной немытой посуды. С одной стороны, следовало увязаться за эскулапами и проследить, чтобы контакт между плотским и астральным был крепко налажен, заштопан и замотан изолентой. Курс реанимационных мероприятий; плавали, знаем. С другой — выходило до крайности интересно: что же это такое произошло между ним и Анной? Любопытство снедало, привнося в общий абсурдный фон ситуации некий упорядочивающий фактор.

Уже почти собравшись следовать за «скорой», Шандор затормозил, услышав голос Анны. Она держала в руках кружку, близко поднося ко рту, и тихо говорила:

— Странно. Так странно… Я словно увидела. На мгновение. Тебя, тебя, — Мастер и Дари синхронно моргнули. — Шандора. Он лежал на полу. Никогда не думала, что это так страшно — когда человек лежит на полу и не шевелится. Но не страх был главным. Я видела. Я — видела… — она отхлебнула и замолчала. Потом продолжила:

— А ещё это словно оказалась не я. То есть, конечно же, я. Но какая-то другая. Даже, наверное, «какой-то», — Анна улыбнулась и на ощупь поставила кружку на стол. — Очень уж всё это ощущалось… по-мужски.

Мастер хмыкнул и потер лоб раскрытой ладонью.

— Вечер смеха и страстей. Дамы, вы остаётесь? Доигрывать, конечно, не будем. Но можно посидеть, Новый Год встретить, чудес пожелать... Шандору выздоровления, например.

— Прости, но я, наверное, пас, — незрячая виновато поморщилась. — Только не обижайся. Дари, отведёшь меня домой?

Подруга грохнула второй кружкой и побежала одеваться. Печальный Мастер пробормотал, что он нисколечко, вот ни капельки не расстроен — просто у него сегодня голос такой. Шандор же увивался вокруг Анны. Ему ужасно, до ломоты в неналичествующих зубах хотелось снова прикоснуться. Снова почувствовать себя целым, плотным. Живым. И он почти дотянулся…

Когда через стену на кухню вышел отец.

— Здоров, коли не шутишь. Не могу сказать, что рад тебя видеть, сын.

Сын вытаращил глаза — если бы мог — и осел на вакантное место за столом. Голос звучал тепло, бархатисто, до горечи знакомо. А только ведь решил, что его сегодня больше ничем не пронять! Хочешь насмешить мироздание…

— Ты чего, собственно, ягодицы разложил? — гость нахмурил брови и выписал пару фигур высшего пилотажа, держась за трость. — Тебе тело надо догонять. Нить порвется — и капут. На мой взгляд, рановато. До лет посолидней доживи, вот тогда подумаем.

— Какая ещё нить? — не понял Шандор. Он осознал, что отца тоже никто не замечает: Мастер, забредший на кухню за бутылкой вина в подарок девушкам, уже стоявшим в прихожей, прошёл насквозь. Мужчина, умерший уже давно, вполне живо сощурился.

— Серебряная, какая. Что, книжек совсем не читаешь? Эх, и чему я тебя только учил, циник-матерьялист!

Шандор вспомнил. Дурацкая метафизика, бред для доверчивых простаков — так он всегда воспринимал «макулатуру» приёмного отца по экстрасенсорике, чакрам и прочей шамбале. Впрочем, представив нить мысленно, он тут же её увидел. Искристое, тёплое серебро вилось между стен и уходило куда-то вон из дома. И понемногу натягивалось, словно с того конца его подёргивали и подтаскивали на себя.

— Во-во, она, родимая, — фигура отца расплылась, превратившись в гигантскую чеширскую улыбку. — Ну что, Фома неверующий, вложил персты? Дуй давай! Ты мне должен долгую, счастливую жизнь! Зря я, что ли, старался?

— Погоди, я не понимаю… — эх, сейчас бы не помешало то вино, что уплыло в прихожую. А лучше чего покрепче. Если, конечно, алкоголь усвоится. — Почему должен? Как ты вообще здесь?..

— А я всегда здесь, — отец вернулся к привычному виду, зацепился тростью за холодильник и устроился на нем сверху, сделав сальто. — За тобой, дурачиной, приглядываю. На случай вот таких вот эксцессов.

— Ты не ответил.

Полупрозрачная фигура неожиданно спрыгнула с кухонного трона и безо всяких кунштюков села напротив. Раньше так начиналась каждая важная беседа: глаза в глаза, серьезный разговор, шутки в сторону.

— Пойми, мальчик. Я знал, что сделать что-то для себя не успеваю. Но мне хотелось, чтобы все эти вычурные, тайные, глупые знания, все бесполезные хитрости и премудрости, которые не заберёшь на ту сторону, помогли хоть одной жизни. Поэтому я провел пару обрядов, дал несколько клятв и заключил рисковое пари. Бросил кубик, как в этой вашей игре. И пока ты жив, он катится. Пока нить цела, у тебя есть шанс. У нас обоих есть шанс. У меня — не остаться навсегда между «здесь» и «там». У тебя — обрести себя целого. Зашить серебряной нитью ту прореху, в которую ты падаешь с рождения, с риском однажды провалиться и не вылезти.

Шандор впечатлился бы, но, кажется, лимит на сегодня оказался исчерпан. Он открыл рот. Закрыл. Кивнул. И, забыв попрощаться, рванул вдоль нити.

Удобно, когда не надо надевать обувь, ждать лифта, кисло улыбаться подгулявшим встречным. Стены тоже больше не преграда. Да и мучительной «ауры» не ощущается. Интересно, когда — если? — он вернется в тело, вернётся ли и болезнь? Получится ли выйти снова?

Рассекая снег и лавируя меж фонарных столбов, Шандор нёсся по следу. Рядом грохнул фейерверк, окатив золотом и пурпуром. Потом второй, ещё и ещё. Год готовился обновиться. Люди готовились жить с низкого старта.

Сзади раздался знакомый голос. Дари. Странно, чем она так возмущена? Зла. На грани крика. Почти истерики. Шандор развернулся и полетел обратно.

На выходе из дворика, в низкой сырой арке темнело пять силуэтов. Точнее, три и два. Какие-то подпитые парни, неприятные даже на вид. Дари. И Анна. Последняя — сидя на снегу.

— Вы, мать вашу, охренели, утырки? — размахивала худыми, тонкими кулачками Дари. Утырки гоготали. Один из них сплюнул через губу и просипел.

— Смотреть надо, куда ноги ставит. Кура слепая.

— Дари, не стоит… — сказала Анна. Опоздала. Побледнев и зажмурившись, подруга попыталась ударить обидчика, но кисть перехватили на подлете. А потом девушка так же шлепнулась в мерзкую холодную шугу.

Снег влетел под арку, стеганул стоящих по лицам. Шандор выматерился: это оказалось всё, чего смог добиться бесплотный дух. Как же не вовремя он остался без тела! Не факт, что и в реальном облике получилось бы справиться с тремя сразу, но…

Наитие пришло как-то исподволь. Анна как раз пыталась подняться, ища пальцами ближнюю стену, когда Шандор завис рядом. Неслышно вздохнул. Вспомнил уроки отца. И нырнул.

***

Слепая — без дураков слепая, эк они угадали! — встала и отряхнулась. Блеснула в отражённом свете фонарей своими глазищами, неожиданно пронявшими до печенок. И хрипло, как-то по-мужски, прорычала:

— Сегодня праздник у девчат. Что, засранцы, слабых любим обижать? Инквизиция не одобряет. Направьте стопы ваши: Дед Мороз наносит ответный удар!

Что случилось дальше — никто не запомнил. Словно по щелчку киношной хлопушки, невысокая девичья фигурка размазалась и принялась мелькать то здесь, то там. Удары сыпались со всех сторон, и выходили они таковы, что никто не ушёл обиженным. Откуда взялись эта сила, эта скорость, это мастерство? Вопросы, если они и возникали в лупцуемых головах, на язык не лезли. Там и так было тесно от криков, треска зубов и нецензурных воплей.

Наконец темный вихрь утих, как и топот удаляющихся шагов. Слепая подошла к подруге, улыбнулась и протянула руку.

***

Дари была в восторге. Дари была в ужасе. Дари скакала вокруг Анны и изображала удары, пинки и подножки, параллельно отжимая попавшую в лужу полу пальто.

— Как ты их! Ух! Ах! Признавайся, всё это время ты скрывала супергеройский талант? А меня научишь? — пришлось остановиться, потому что дальше оказалась та самая лужа. Анна молчала. Потом дёрнулась, её лицо исказилось.

— Но как?

— Что как? — не поняла Дари. — Так, как в кино показывают: мыть полы, снимать-надевать куртку, триста отжиманий, пятьсот приседаний…

Подруга, казалось, не слышала. Она внимала чему-то, открытому ей одной.

— Нить? Ты умер? Но ты вернешься?

Лицо Анны белело в полумраке. Дари решилась и ущипнула её за руку. Та отмахнула: не сейчас, не надо. Наконец, незрячая выдохнула и медленно отошла к стене.

— Ты не поверишь, но это Шандор. Его как-то выкинуло из тела после приступа. Но он… он может… не знаю… вселяться в меня? Да, похоже, так: целиком или частично. Может говорить со мной. Направлять меня и мою… — она замялась. — Мою внутреннюю силу. Как дух вселяется в шамана и наделяет того своей мощью. Мы… Мы словно становимся сильнее вместе, чем каждый по отдельности! А ещё с ним я могу видеть. Он видит, — Анна закашлялась, — и вижу я. Это… это прекрасно.

По щекам Дари протянулись две мокрые, блестящие в теплом апельсиновом свете фонарей дорожки.

— Чудо, — прошептала она, неловко оседая рядом с Анной. А затем уже более уверенно: — Чудо! Вот оно, новогоднее чудо! Подожди, — спохватилась девушка, — ты меня видишь? Я как, сильно растрёпанная?

Из сумочки выскочило зеркальце, за ним расчёска, тюбик тональника. Анна озиралась вокруг и шевелила губами.

— Только ему надо лететь, — вдруг как-то сгорбившись, вымолвила она. — Его тело везут в больницу. И он, если не догонит вовремя, может умереть. Умереть… окончательно.

Под аркой взорвалась тишина, сквозь которую издалека доносилась канонада праздника.

***

Нить натягивалась — Шандор ощущал это всем собой. Сейчас она уже была на грани разрыва, и приходилось отодвигаться, выныривать из контакта, вытягивать настроенную связь. Клак, клак — призрачная трость щёлкала уже где-то недалеко, знакомо и жутко. «Нить порвется — и капут, — отцовский голос звонким шепотом отдавался внутри. — Пока она цела, у нас есть шанс». С каждым лишним сантиметром губы Анны искривлялись, очерчивая страх. Видно было, что ей ужасно не хочется терять внезапно обретённое зрение. Но в то же время становилось ясно: она никогда, никогда не скажет об этом вслух.

Она никогда не попросит о чуде такой ценой.

Нить зазвенела. Пора. Надо спешить в больницу, надо искать свое тело, надо ловить момент и вживляться обратно. Чудеса случаются — быть может, и ему прокатит? Быть может, отец выиграет своё пари, с кем бы оно ни было заключено?

Он выплыл из-под арки, а затем кинул взгляд назад. Анна стояла, ощупывая кирпичи за спиной. Дари молча обнимала её и смотрела куда-то вверх.

Решение оказалось простым. Шандор прикинул, убедился, что места хватит, и мысленно попросил у отца прощения. А затем, в прыжке обрывая связь с бывшим телом, растворяя свою личность, свое эго, свою монаду в сущности Анны, изо всех сил пожелал:

— С Новым Годом! Дед Мороз возвращается! Всем подарков!

Часы грохотали полночь. Над городом цвёл салют, летели пробки и брызги шампанского. Под аркой обитал полумрак и блестела лужа.

Но теперь Анна могла всё это видеть.

***

В карете скорой помощи тоже было темно и почти уютно. Шандор похлопал глазами, чихнул и потер нос левой рукой.

Рука больше не дрожала. В ладони лежал дайс. На верхней грани белым светилась «двадцатка».